лето на двоих,но нас четверо

Лето 1985 года пахло буквально дешевым ванилином и отчаянием. Майк Уилер,кажется,знал это лучше, чем кто-либо в этом городе. Три года.  Три гребаных года он простоял за стойкой «Scoops Ahoy», натягивая на себя дурацкую сине-белую форму с якорем на груди, пока его ровесники носились на велосипедах по Хокинсу или целовались на задних сиденьях отцовских машин.  Он ненавидел каждую секунду. Ненавидел, как мороженое липнет к пальцам. Ненавидел визг детей, требующих «Радужную радость». Ненавидел своего начальника, который всерьёз считал, что полосатая кепка - это извините : “вершина стиля„ .  Но больше всего он ненавидел.. или любил смотреть напротив. Там, через узкую улочку торгового центра Starcourt, прямо под неоновой вывеской в виде сырного куска, располагалась пиццерия.  Ничего особенного.  Стандартные пластиковые стулья, запах дрожжей и томатного соуса, который просачивался даже сквозь кондиционеры «Scoops». Майк привык к этому запаху. Он привык к тому, что пицца бывает только четырёх видов, и что её продают по чудовищным ценам. Но к тому, кто работал за кассой пиццерии, он привыкнуть не мог. Уилл. Майк даже не знал его фамилии.  Он слышал, как та милая девушка-брюнетка, коллега Уилла, называла его просто «Уилл».  Иногда — «Уилл с карандашом», потому что он вечно рисовал что-то на салфетках в перерывах между заказами.  Это знание разбивало Майку сердце. Потому что каждая мелочь о парне напротив впивалась в него как заноза - сладкая, мучительная и невозможная. Вот так, вы понимаете, что вляпались по уши. И даже не знаете имени объекта воздыхания. Классика. Уилл был шатеном.  Не просто шатеном - с волосами цвета коры молодого дуба после дождя, с мягкими прядями, которые вечно падали на лоб, когда он наклонялся, чтобы достать из духовки очередную запеканку. Он был невысоким, но чертовски складным. И у него были глаза… Майк мог бы часами говорить о его глазах. Зелёные. Но не тусклые, аптечно-зелёные, а живые, как мох в глубине леса, с золотыми крапинками, которые загорались, когда Уилл улыбался. А улыбался он редко.  Чаще хмурился, покусывал нижнюю губу, решая какую-то свою внутреннюю задачу, и это только распаляло Майка сильнее. А ещё у Уилла была задница. Майк зажмурился, опершись локтями о витрину с мороженым, и мысленно выругался.  Вот о чем он думает? О заднице парня, который даже не знает его имени? Но когда Уилл тянулся за верхней полки за банкой с ананасами, его джинсы (вечно потертые на левом кармане)  натягивались так, что Майк забывал дышать.  Это была попа, созданная для того, чтобы о нее разбивались корабли. Для того, чтобы терять голову. Сочная, круглая, упругая - каждое движение Уилла превращалось в немую поэму, которую Майк читал каждый божий день. — Эй, шланг! — голос Макс Майфилд прорезал воздух как бензопила. — Если ты еще раз так залипнешь на пиццерию, я залью тебе ваниль в штаны. Майк медленно повернулся. Макс стояла, подбоченясь, рыжая челка прилипла к потному лбу, веснушки на лице выглядели насмешкой.  Ее форма «Scoops Ahoy» сидела на ней как бунтарский вызов вселенной : она нарочно расстегнула верхнюю пуговицу и подкатила рукава, демонстрируя пластырь на локте - последствие дурацкой игры на скейте. Она работала здесь всего три месяца, но успела вывести Майка на чистую воду. — Заткнись, Макс, — беззлобно, но устало ответил Майк. — О, защищаешь честь своего ненаглядного? — она запрыгнула на стул у стойки, болтая ногами. — Как его там? Пицца-парень? Знаешь, я вчера ходила за сочной пиццей-новинкой. Он очень мило смутился, когда я сказала, что ты спрашиваешь. Майк почувствовал, как кровь прилила к щекам. — Ты не говорила ему этого. — Ох…Ещё как говорила.— Макс растянула губы в предвкушающей ухмылке. — Сказала: «Мой начальник сохнет по вам как сухарь». Он покраснел как помидор. И убежал на кухню. Кстати, твоя пицца остывает. Майк запустил в нее полотенцем. Макс ловко увернулась и расхохоталась - громко, заливисто, бесяче. Вот такая у них была динамика.  Майк - тощий, черноволосый, длинный как жердь, с вечно мрачным выражением лица, которое становилось только мрачнее от дурацкой кепки.  Макс - вгрызающаяся девчонка, которая бесила его специально, потому что он слишком остро реагировал.  Они не подходили друг другу как характеры, как огонь и сухая трава, но Майк не увольнял ее только потому, что без нее день тянулся бы еще невыносимее. И еще потому, что Макс, сама того не зная, стала его проводником в мир Уилла. Через нее он узнал, что Уилл работает там с прошлой осени. Что он приходит ровно за пятнадцать минут до открытия и всегда чистит духовку сам, потому что «девчонкам тяжело». Что его коллега, та самая брюнетка, - Джейн. И что Джейн, по странному совпадению, уже две недели как глазеет на Макс, когда та в обеденный перерыв красуется на парковке со скейтом. Майк видел это. Джейн была полной противоположностью Макс :  темные волосы до плеч, мягкие черты лица, добрая улыбка, которая появлялась всякий раз, когда она подавала пиццу. Она была нежной, тихой, красивой той красотой, которая не кричит о себе, а шепчет. И она смотрела на Макс так, будто та была единственным источником света в этом торговом центре. Ирония судьбы: два магазина напротив, две пары, которые никак не могли соединиться. Майк наконец оторвался от витрины и взял тряпку.  Нужно было протереть стойку. Снова. В сотый раз за сегодня. Клиентов почти не было - жара спала, народ разбежался по домам, оставив торговый центр в полудреме. Сквозь стеклянные двери тянулся оранжевый закатный свет, и в этом свете Майк увидел его. Уилл вышел из пиццерии с мешком мусора. Он был без форменной футболки. Только белая майка, облепившая плечи, и эти проклятые джинсы. Он нес мешок к контейнеру, и при каждом шаге… Майк сглотнул. — Закрой рот, а то муха залетит, — прокомментировала Макс, не глядя. Майк не ответил. Он смотрел, как Уилл запрокинул голову, чтобы выбросить мешок в высокий бак, и свет заката упал на линию его челюсти, на шею, на кадык, который дернулся, когда Уилл выдохнул. Зеленые глаза на секунду скользнули в сторону «Scoops Ahoy». На секунду. Майк замер, тряпка выпала из рук. Они встретились взглядами. Уилл не улыбнулся. Но и не отвернулся. Он просто смотрел, прищурившись, как будто пытался прочитать что-то на лице Майка. А потом развернулся и ушел обратно в пиццерию, оставив после себя только запах дрожжей и внезапную пустоту в груди Майка. — Черт, — выдохнул Майк. — Созрел? — спросила Макс, уже не насмешливо, а почти по-дружески. — Иди купи пиццу. Ты же не ел с утра. Майк посмотрел на нее. Рыжая, бесячая, невозможная. Но иногда - чертовски права. — Ладно, — сказал он, снимая кепку и проводя рукой по своим черным волосам. — Ладно. Он не знал, что этот поход за пиццей , добавит небольшую новую главу в их отношениях с этим притягательным парнем из пиццерии. ******  (означает - спустя время) Дверь пиццерии звякнула колокольчиком, когда Майк вошел. Запах ударил в нос. Горячее тесто, расплавленный сыр, орегано.  Обычный запах, который он вдыхал каждый день через улицу, но здесь, внутри, он был осязаемым, почти живым. Майк почувствовал, как у него свело желудок - то ли от голода, то ли от нервов. Внутри было пусто.  Пара пластиковых столов пустовала, на одном стояла забытая круглая пепельница с одиноким окурком. За стойкой никого не было, но из открытой двери кухни доносилось шипение фритюра и негромкий разговор. — …я говорю ему, что если он еще раз положит ананасы не на ту сторону, я заставлю его есть это с кефиром. — Голос Уилла. Низкий, чуть хрипловатый, с ноткой смеха, который он прятал. — Ты слишком добрый, Уилл. Я бы просто уволила. — Голос Джейн. Мягкий, как подушка. Майк кашлянул. Разговор стих, и из кухни высунулся Уилл. И Майк забыл, как дышать. Вблизи он был еще лучше. Чертовски лучше. Майк видел его каждый день из окна своей «Scoops», но в метре от себя - никогда.  Уилл был ниже его на полголовы, что заставляло Майка инстинктивно сутулиться, чтобы не нависать. Кожа на лице Уилла была чистой, с легким румянцем от жара духовки, а зеленые глаза сейчас, в полумраке пиццерии, казались почти черными.  И он улыбался. Слегка, краешком губ, но это была улыбка. — Привет, — сказал Уилл, вытирая руки о полотенце. — Ты из «Scoops», да? Майк кивнул. Слишком быстро. Слишком нервно. — Да. Я… Майк. Я работаю напротив. — Я знаю, — Уилл прищурился, и в его голосе промелькнуло что-то неуловимое. — Ты тот, кто вечно смотрит. Сердце Майка рухнуло куда-то в район копчика. — Я не… я просто… — Не парься, — Уилл махнул рукой, и Майк заметил, как красиво двигаются его пальцы — длинные, с чистыми ногтями, без колец. — Я тоже иногда смотрю. На витрину. У вас там бывают скидки на пломбир? — Да, — выдохнул Майк. — Всегда. Для тебя. Для вас. Для всех. Для тебя - всегда. Он нес какую-то чушь. Он это понимал, но остановиться не мог. Уилл рассмеялся. Тихо, грудью, и этот звук прошелся по позвоночнику Майка горячей волной. — Ладно, Майк из «Scoops». Что будешь заказывать? — Уилл взял блокнот и ручку, но даже не посмотрел на них. Он смотрел на Майка. В упор. Без страха. Без смущения. «Он не дастся сразу…», — пронеслось в голове Майка. — «Этот не из тех, кто падает в объятия после пары фраз. С ним придется работать». И от этой мысли стало одновременно страшно и сладко. — Пиццу, — сказал Майк, глупо. — С чем угодно. Что ты посоветуешь? Уилл наклонил голову, и прядь каштановых волос упала на глаз. — Ты рискованный парень, — сказал он. — Тогда «Четыре сыра» с беконом и перцем. Это моя авторская. — Беру, — не моргнув, ответил Майк. — Стой, — из кухни вышла Джейн. Она была в темно-синем фартуке, волосы собраны в низкий хвост, на лице — спокойная, понимающая улыбка. — Уилл, он еще не знает, что твоя авторская - самая острая в меню. — Узнает, — пожал плечами Уилл, не сводя глаз с Майка. — У тебя же есть молоко в «Scoops»? Затушишь пожар. Майк понял, что кажется… он окончательно пропал. Совсем. Бесповоротно. Потому что Уилл флиртовал. Не явно, не в лоб - одной интонацией, одним наклоном головы, одним чертовым взглядом из-под ресниц, который обещал ровно столько, сколько Майк сможет вынести. И ни кусочка больше. — Будет молоко, — хрипло ответил Майк. — И мороженое. И что скажешь. Джейн тихо охнула, прикрыв рот ладонью, и перевела взгляд на Уилла. Тот не смутился. Только улыбка стала чуть шире, чуть опаснее. — Двадцать минут, — сказал Уилл, отрывая листок из блокнота и протягивая его Майку. Их пальцы не соприкоснулись — Уилл специально положил бумажку на стойку, не давая ни малейшего шанса на случайное прикосновение. — Приходи, когда будешь готов. Майк взял чек. Его руки дрожали. — Я готов уже, — сказал он, глядя прямо в эти зеленые глаза. Уилл моргнул.  Первый раз за весь разговор - и в этом моргании Майку почудилась трещина в броне. На секунду Уилл выглядел растерянным, почти испуганным. Но секунда прошла, и маска вернулась. — Тогда через двадцать минут, морячок из «Scoops», — ответил Уилл и ушел на кухню, оставив после себя запах сыра и невысказанных обещаний. Майк вышел из пиццерии, чувствуя, как горят щеки. В голове шумело. Он прошел мимо витрины «Scoops», где Макс корчила ему рожи через стекло, и не обратил внимания.  Он сел на скамейку в центре фуд-корта, уронил голову в ладони и просидел так ровно семнадцать минут - ровно столько, сколько нужно, чтобы сердце перестало выпрыгивать из груди. А потом он вернулся.  С двадцатью долларами, сжатыми в кулаке, и с четким пониманием: он будет ходить сюда каждый день. Покупать пиццу, которую не сможет съесть. Тратить деньги, которых у него нет. И каждый раз смотреть на Уилла, пока тот не сломается. Ровно через семнадцать минут и тридцать секунд Майк снова стоял перед стойкой пиццерии. В руке - смятая двадцатка, в груди - целый улей. Уилл вышел из кухни с квадратной картонной коробкой в руках.  На нем снова была форменная футболка. Темно-красная, с вышитым логотипом на груди, - и Майк в который раз поразился, как обычная одежда может сидеть на человеке так, словно ее шили по индивидуальным меркам ангелы.  Футболка облегала плечи, но свободно висела на талии, и каждый раз, когда Уилл ставил коробку на стойку, ткань натягивалась на груди. — Горячо, — предупредил Уилл, не глядя на Майка. Он сосредоточенно поправлял уголки коробки, хотя они и так лежали идеально. — Ты про пиццу? — спросил Майк с такой надеждой в голосе, что самому стало тошно. Уилл поднял глаза.  Зеленые, с золотыми искрами, и в них на секунду мелькнуло что-то нечитаемое - может, насмешка, может, предупреждение. — Я про сыр, — ответил он ровно. — Он горячий. Не обожгись. Майк протянул двадцатку. Уилл взял ее, и на этот раз их пальцы соприкоснулись - случайно, неизбежно. Кожа Уилла была теплой, сухой, с крошечной мозолью на указательном пальце (от ручки? от ножа?).  Майк почувствовал, как электрический разряд прошел от кончиков пальцев до локтя. Он замер, забыв дышать. Уилл тоже замер. Всего на миг. Потом он отдернул руку, как будто обжегся, и быстро открыл кассу. — Сдача два доллара семьдесят пять центов, — сказал он механически. — Оставь себе, — выпалил Майк. — Что? — Уилл нахмурился, и эта морщинка между бровями стала еще одним пунктом в списке «за что Майк готов умереть». — Чаевые. Оставь себе. — Мы не берем чаевые, — Уилл положил мелочь на стойку и пододвинул к Майку. — Это пиццерия, а не ресторан. — Тогда купи себе кофе, — Майк не сдавался. — Или… или новый карандаш. Я видел, ты рисуешь. Тишина повисла тяжелая, как тесто перед расстойкой. Уилл смотрел на Майка так, будто пытался разгадать сложное уравнение. Его губы чуть приоткрылись, потом сжались. Кадык дернулся. — Откуда ты знаешь, что я рисую? — спросил он тихо. Майк покраснел. До корней своих черных волос. Он не планировал это говорить. Это вырвалось само, как правда, которую держали на поводке слишком долго. — Я… видел. Через окно. Ты всегда рисуешь на салфетках, когда никого нет. Иногда ты рисуешь деревья. Иногда — здания. Один раз ты рисовал… — Майк запнулся, потому что тот раз он запомнил навсегда: Уилл рисовал чей-то профиль, мужской, с острыми скулами и черными волосами. Майк тогда чуть не разбил витрину, так сильно вжался в стекло, пытаясь разглядеть. — Один раз это был портрет. Неважно. Уилл побледнел. Потом покраснел. Потом снова побледнел, и эта смена красок была самой прекрасной вещью, которую Майк когда-либо видел. — Ты… — начал Уилл и не закончил. С кухни выглянула Джейн. Она переводила взгляд с одного на другого, и на ее лице расцветала понимающая, почти материнская улыбка. — Уилл, — позвала она мягко. — Там третья печь пищит. — Да, — выдохнул Уилл, как человек, которого вытащили из петли. — Иду. Он развернулся и ушел, даже не попрощавшись. Оставил коробку с пиццей, сдачу на стойке и Майка с открытым ртом. Джейн подошла к стойке, взяла мелочь и протянула Майку через прилавок. — Возьми, — сказала она тихо. — Он не возьмет. Он вообще редко что-то берет. Майк взял монеты, чувствуя себя последним идиотом. — Я просто… — начал он. — Я знаю, — перебила Джейн. — Поверь, я знаю. Ты смотришь на него так, как смотрят на последний кусок пиццы, когда уже съел половину и понимаешь, что скоро она закончится. — Она вздохнула. — Он не привык к такому вниманию. Он не привык, чтобы на него смотрели. — Как можно на него не смотреть? — вырвалось у Майка. Джейн улыбнулась - грустно, тепло и едва загадочно. — Он спрашивал про тебя вчера, — сказала она и, не дожидаясь реакции, исчезла на кухне. Майк стоял с пиццей в руках и чувствовал, что земля уходит из-под ног.  Он спрашивал. Уилл спрашивал про него. Это было больше, чем он мог переварить за один вечер. ***** Он вернулся в «Scoops Ahoy» как зомби. Макс уже закрывала витрину, задвигая остатки мороженого в морозилку. — Ну как? — спросила она, не оборачиваясь. — Твоя пицца-мечта уже остыла, или ты планируешь ее есть? Майк поставил коробку на стойку, открыл крышку. «Четыре сыра с беконом и перцем» выглядела умопомрачительно : сырные нити тянулись от куска к куску, перец чили краснел пятнами крови на белом фоне моцареллы. Он отломил кусочек, сунул в рот и не почувствовал ничего, кроме жжения. — Острая, — констатировал он с набитым ртом. — Ты плачешь? — Макс наконец обернулась и уставилась на него с ужасом. — Майк, твои глаза красные. — Это перец, — солгал Майк, хотя перец был ни при чем. Он плакал от того, что Уилл спросил про него. От того, что они соприкоснулись пальцами. От того, что Уилл рисовал чей-то профиль, и этот профиль был подозрительно похож на его собственный. Он съел еще кусок. Потом еще. Он съел полпиццы, пока Макс молча смотрела на него, и только когда на дне коробки остались два одиноких треугольника, он отодвинул ее от себя. — Завтра, — сказал он хрипло. — Завтра я куплю другую. — Ты разоришься, — заметила Макс. — Плевать. Она вздохнула, покачала головой и ушла в подсобку переодеваться. А Майк остался сидеть у витрины, глядя на погасшие огни пиццерии напротив. Он видел, как Уилл вышел через черный ход - один, без Джейн. В руке у него был рюкзак, на плече висела куртка. Он шел к парковке быстрым шагом, опустив голову, и в какой-то момент споткнулся о бордюр. Майк дернулся, готовый бежать, но Уилл удержал равновесие и даже не оглянулся. «Он не дастся, — снова подумал Майк. — Он убегает. Даже когда падает, он убегает». Но именно это и заводило его сильнее всего. Недоступность. Неуловимость. Та стена, которую Уилл возвел вокруг себя, не была враждебной - она была защитной. Кто-то когда-то ранил его так глубоко, что теперь Уилл боялся даже случайных прикосновений. Майк хотел стать тем, кто докажет: не все прикосновения обжигают. Некоторые - лечат.. Он вышел из «Scoops» последним, запер дверь, сунул ключ в карман джинсов. Ночь была теплой, августовской, пахло асфальтом и свободой. Торговый центр Starcourt затихал, только редкие уборщики тащили тележки по коридорам. Майк не пошел к своей машине. Вместо этого он пересек фуд-корт, прошел мимо темной пиццерии и остановился у черного хода, откуда только что вышел Уилл. На асфальте валялся скомканный листок. Майк поднял его, развернул. Это была салфетка, на которой кто-то рисовал углем - нет, не углем, просто черной ручкой, так сильно нажимая, что бумага порвалась на сгибах. И на ней был портрет. Мужской профиль. Острые скулы. Черные волосы, падающие на лоб. И глаза.. не нарисованные, а только намеченные двумя штрихами, но в этих штрихах читалась такая тоска, что у Майка перехватило дыхание. Это был он. Уилл рисовал его. Майк прижал салфетку к груди, как реликвию. В горле стоял ком. Он не знал, плакать ему или смеяться, или бежать за Уиллом прямо сейчас, догнать его на парковке, схватить за плечи и поцеловать так, чтобы тот забыл, как его зовут. Но он не побежал. Потому что Уилл не дастся. Потому что такие вещи не форсируют. Потому что салфетка в руке была обещанием, а обещания требуют времени. — Ладно, — прошептал Майк в темноту. — Я подожду. Он сложил салфетку вчетверо и спрятал в нагрудный карман, туда, где бьется сердце. И пошел домой, чувствуя, как сквозь тонкую бумагу пробивается тепло. Выдуманное, воображаемое, но такое реальное, что сводило скулы. ******* Он не спал в ту ночь. Лежал на спине, глядя в потолок, и перебирал в памяти каждую секунду разговора. Ты рисовал. Он спрашивал про меня.  Спрашивал.  Что именно? Как его зовут? Сколько ему лет? Есть ли у него девушка? Есть ли у него парень? Последний вопрос заставил Майка сесть в кровати. Он не знал. Он вообще ничего не знал об Уилле, кроме цвета его глаз, формы его задницы и того, что он рисует портреты незнакомцев из «Scoops Ahoy».  А вдруг у Уилла есть кто-то? Вдруг он встречается с той девушкой с темными волосами, которая иногда заходит в пиццерию? Или с парнем в кожаной куртке, который однажды ждал его у выхода? Ревность обожгла горло, как тот перец чили. Майк не имел права ревновать. Они даже не были знакомы нормально. Но сердцу было плевать на права. Он взял телефонную трубку, набрал номер Макс - и тут же бросил. Нет. Не сейчас. Не в два часа ночи. Она и так считает его психом. Вместо этого он достал салфетку, разгладил ее на подушке и всматривался в набросок до тех пор, пока глаза не начали слезиться. Его собственный профиль, нарисованный рукой Уилла, смотрел на него с бумаги и, казалось, спрашивал: «Ну и что ты будешь делать?» — Я сделаю так, что ты перестанешь рисовать меня со стороны, — ответил Майк рисунку. — Я сделаю так, что тебе придется рисовать меня, когда я буду рядом. Он заснул только под утро, сжимая салфетку в кулаке, и снился ему Уилл. Уилл без формы, в одной белой майке, стоящий под дождем. Уилл, который тянет к нему руки, но Майк не может до него дотянуться. Уилл, который говорит: «Ты слишком близко», - и исчезает. Он проснулся в холодном поту, с криком на губах. Было шесть утра. Пора собираться на смену. Майк встал, побрился (порезался три раза, глядя в зеркало и думая о зеленых глазах), оделся в свою дурацкую форму и поехал в торговый центр. Он приехал на час раньше открытия. Сел на скамейку напротив пиццерии и стал ждать. Ровно за пятнадцать минут до открытия приехал Уилл. Сегодня он был в темно-синей толстовке с капюшоном, джинсах, которые сидели на бедрах так, что у Майка свело живот, и с термосом в руке. Он не заметил Майка - прошел мимо, уткнувшись в телефон, и только когда его рука легла на дверную ручку, Майк встал. — Уилл. Тот замер. Медленно обернулся. Под глазами у него были синяки - он тоже не спал. Волосы торчали в разные стороны, на щеке алела полоска от подушки. Он выглядел уставшим, разбитым и самым красивым существом на земле. — Ты чего так рано? — спросил Уилл, и голос его сел, будто он всю ночь молчал или кричал. — Не мог..уснуть, — честно ответил Майк. Уилл кивнул, будто понимал. Отвернулся, открыл дверь, но не зашел. Замер на пороге, спиной к Майку. — Ты нашел салфетку? — спросил он тихо, так тихо, что Майк едва расслышал. Сердце пропустило удар. — Да, — сказал Майк. — Выброси ее, — голос Уилла дрогнул.,— В любом случае эта несчастная салфетка ничего не значит. Лишь натура. — Ты врешь. Уилл резко обернулся.  Глаза его горели - не золотом, а яростью, смешанной со страхом. — Ты меня не знаешь, — прошипел он. — Ты видел меня только через стекло. Ты не знаешь, что у меня в голове. Ты не знаешь, почему я рисую. Не придумывай себе сказку, Майк. — Я не придумываю, — Майк сделал шаг вперед. — Я вижу, что ты боишься. И я не знаю, чего именно..меня?, себя?. Но я знаю одно: я куплю сегодня пиццу. И завтра. И послезавтра. Я буду приходить, пока ты не перестанешь убегать. Уилл сжал челюсти так сильно, что на скулах выступили желваки. — Ты надоедливый, — сказал он. — Знаю, — кивнул Майк. — Это бесит. — Я знаю. Уилл посмотрел на него долгим, тяжелым взглядом, в котором смешались десятки чувств - гнев, растерянность, что-то еще, очень хрупкое, что он пытался спрятать. А потом он сделал то, чего Майк не ожидал. Он улыбнулся. Криво, сломанно, с отчаянием во взгляде - но улыбнулся. — Ты хотя… бы пиццу-то доел? — спросил он. — Половину, — признался Майк. — Слабак, — бросил Уилл и скрылся за дверью, но в этот раз он не захлопнул ее, а оставил приоткрытой. И Майк понял: это приглашение. Не в пиццерию даже - в жизнь. В его жизнь, куда Уилл никого не пускал. Он не вошел следом.  Не сейчас. Он вернулся на скамейку, достал из кармана салфетку с портретом, посмотрел на нее и улыбнулся в ответ. — Ты не выбросил, — раздался голос Джейн. Она стояла в дверях пиццерии, в фартуке, с влажными после душа волосами. — Уилл сказал, что ты не выбросишь. — Он прав, — сказал Майк. — Знаешь, — Джейн подошла ближе, села на корточки перед скамейкой, заглядывая Майку в глаза. — Он никогда никого не рисовал дважды. А тебя он рисует уже месяц. Майк почувствовал, как пол уходит из-под ног. — Месяц? — Месяц, — подтвердила Джейн. — С тех пор, как ты впервые прилип к витрине. Он заметил тебя раньше, чем ты - его. Она встала, отряхнула колени и ушла в пиццерию, оставив Майка одного с этой информацией. Месяц.  Уилл замечал его взгляд месяц назад. И все это время рисовал. Прятался. Строил стены. «Он не дастся, — подумал Майк в сотый раз. — Но, может быть, он уже упал. Просто боится..признаться ?». Он посмотрел на часы.  До открытия «Scoops Ahoy» оставалось сорок пять минут. Ровно столько, чтобы успеть сходить в цветочный магазин в другом конце торгового центра и купить один-единственный подсолнух. Потому что Уилл рисовал подсолнухи на салфетках. Майк видел. И он собирался доказать, что смотрит не только на ягодицы.