Потусторонний психолог.

Особняк мастера стоял, словно кость, выброшенная временем. Окна были темными глазницами, черепица на крыше обвалилась местами, а по стенам полз плющ, цепкий и неумолимый, как сама забвение. Для подростков – Лианы, Джереми и Ника – он был не памятником чужой тоске, а всего лишь точкой на карте городских страшилок. “Дом с привидениями на Вишневой”. Идеальное место, чтобы пощекотать нервы в пятничный вечер. – Ну что, трусы? – Егор, самый дерзкий из троих, толкнул скрипучую калитку. Та с жалобным скрипом отворилась. – Говорят, там старик-кукольник с ума сошел и всех своих кукол оживил. А потом они его и съели. – Бред, – фыркнула Лера, но все же прижала телефон к груди, как щит. Его свет выхватывал из темноты обломки статуй, дикий шиповник и тропинку, ведущую к черному провалу входной двери. Никита, самый молчаливый, просто шел сзади, его взгляд скользил по фасаду. Ему не нравилось это место. Не нравился запах – сырой штукатурки, прелой листвы и чего-то сладковатого, приторного, как испорченные духи. Внутри царила гробовая тишина, нарушаемая лишь их шагами, гулко отдававшимися в пустых залах. Пыль клубилась под ногами. В свете фонариков мелькали очертания мебели, накрытой желтыми простынями, словно призраки замерли в странных позах. На стенах висели пустые рамы – картины давно исчезли, оставив после себя лишь прямоугольники чуть светлее обоев. – Смотри! – Лера указала на дверь в дальнем конце коридора. Из-под нее струился слабый, мерцающий свет. Не желтый, как от фонарика, и не синий, как от экрана. Свет был… лилововатым. Призрачным. Атмосфера игры, бравады мгновенно испарилась. Их охватила настоящая, леденящая тишина. Даже Егор не решался шутить. Они переглянулись и, движимые одним импульсом – страхом и жгучим любопытством, – на цыпочках двинулись к двери. Дверь была приоткрыта. Никита осторожно отодвинул ее еще на сантиметр. То, что они увидели внутри, на мгновение лишило их дара речи. Комната была огромной, когда-то, видимо, бальной залой. Теперь здесь царил хаос из покрытых паутиной ящиков, разбитых зеркал и странных механизмов, напоминающих части огромных часов. Но в центре, на обломке мраморной колонны, сидела женщина. Она была в простой, почти больничной ночнушке из грубого белого полотна. Ее длинные, темно-серебристые волосы спадали свободными волнами на плечи, сливаясь с полутьмой. Лицо, бледное как фарфор, было обращено к пустому пространству перед ней. Аметистовые глаза, не моргая, смотрели в никуда, но были полны такого сосредоточенного внимания, словно она вела самый важный в мире разговор. И она говорила. Ее голос, низкий, мелодичный, почти шепот, наполнял тихую залу. – …и страх расплавления – это лишь обратная сторона страха исчезновения. Ты боишься потерять форму, потому что форма – это все, что у тебя есть. Но даже вода, приняв форму сосуда, остается водой. Суть не в оболочке, Клара. Суть в том, что ее наполняет… Она сделала паузу, словно прислушиваясь к ответу, которого не было. Потом мягко улыбнулась – улыбкой, полной безмерной древней печали и понимания. – Да, это больно. Но боль – это тоже признак существования. Пустота не болит. Она просто… есть. Подростки замерли у двери, затаив дыхание. Лера судорожно сжала руку Егора. В голове у Никиты стучала одна мысль: “Она сумасшедшая. Настоящая, из той клиники на окраине. Она сбежала и живет здесь”. И тогда женщина – Элара – медленно повернула голову. Ее взгляд, глубокий и всевидящий, скользнул по их испуганным лицам, прилипшим к щели в двери. В ее аметистовых глазах не было ни удивления, ни страха. Было лишь… легкое любопытство, смешанное с усталой снисходительностью, с какой взрослый смотрит на детей, нарушивших тишину библиотеки. Она не крикнула. Не спросила, кто они. Она просто смотрела. А они смотрели на нее, на эту призрачную фигуру в ночнушке, сидящую среди развалин и разговаривающую с пустотой. И этот взгляд, спокойный, гипнотический, непостижимый, оказался страшнее любого вопля. Первым не выдержал Егор. Он резко дернулся назад, споткнулся о разбитую вазу. Грохот разнесся по залу, как выстрел. – Бежим! – прошипела Лера, и больше не надо было ничего говорить. Они бросились прочь, не разбирая дороги, сбивая с ног паутину, спотыкаясь о хлам. Их паническое дыхание, топот ног и приглушенные всхлипы наполнили мертвый дом хаотичной, живой паникой. Они не оглядывались. Не могли. Спину им прожигал тот самый спокойный, всепонимающий взгляд. Выскочив на улицу, они мчались, не останавливаясь, пока не выбежали на освещенную фонарями центральную улицу, где были люди, машины, нормальный, привычный мир. Только там они остановились, опершись о стены, задыхаясь, с лицами, искаженными ужасом. А в заброшенном особняке Элара Морвена медленно поднялась с импровизированного сиденья. Она подошла к разбитому окну, из которого они выпрыгнули, и смотрела им вслед. Ее фарфоровое лицо было безмятежным. В углах губ играла легкая, едва уловимая усмешка – не злая, не торжествующая, а… знающая. Слишком знающая. Она наблюдала, как три пятна живого, яркого страха растворяются в ночи, поглощаемые безопасностью уличных огней. Воздух вокруг нее все еще вибрировал от эха их паники, от запаха их пота и адреналина – грубых, простых, таких человеческих эмоций. Элара тихо вздохнула. Аромат старых книг и прохладного камня, исходивший от нее, на мгновение перебил запах пыли. – Ваше время еще не пришло, птенцы, – прошептала она вслед убегающим теням, и ее голос, тихий и мелодичный, затерялся в шелесте плюща за окном. – Бегите. Грейтесь под своим солнцем. Любите, страдайте, меняйтесь. Наслаждайтесь биением своих сердец… пока они бьются. Элара взяла свой неизменный блокнот, и поправила воротник платья. “Клара (ожившая кукла). Экзистенциальный кризис, страх разоблачения/уничтожения, дисморфия, комплексы неполноценности (быть подделкой/суррогатом). Перенаправление с "желания быть живой" на "принятие своей сущности" как уникального существа. Принятие своей памяти/истории как своей истинной личности, а не чужого отпечатка. Рекомендация: освоить свою роль "хранительницы памяти/связи" в мире вещей, которые помнят. Найти смысл в своей уникальности как "королевы" артефактов и воспоминаний.” Мой кабинет всегда открыт. Но для вас – позже. Гораздо позже.