Отражение в серебре

Я не планировала приходить сюда. Но адвокаты прислали сову: нужна моя подпись под прошением о домашнем аресте для Люциуса. Лучшее, на что можно надеяться. Я надела свои самые тёмные одежды — траур по себе, по ней, по всему. Министерство встретило меня запахами чернил и чужого счастья. Я шла по коридору, не поднимая глаз. Но судьба — та ещё дрянь — привела меня к дверям Отдела магического правопорядка. На табличке золотыми буквами: Гермиона Грейнджер, заместитель главы. Я остановилась. Рука сама потянулась к дверной ручке. Не надо. Уходи. Ты же леди Малфой. Я открыла дверь. Она сидела за столом — моя девочка. Но не моя. Волосы убраны в строгий пучок. Мантия тёмно-синяя, без единой складки. На пальце — то самое кольцо. Маленький бриллиант, который я ненавижу всей душой. Она подняла глаза. Ни удивления. Ни боли. Ничего. — Леди Малфой, — сухо сказала она. — Чем обязана? — Гермиона, — начала я, и мой голос дрогнул. — Мисс Грейнджер, — поправила она, даже не вставая. — Или миссис Уизли через месяц. Как вам удобнее. Я почувствовала, как земля уходит из-под ног. — Ты… ты не можешь так со мной, — прошептала я. — Могу, — она улыбнулась — холодно, официально. — Кстати, поздравляю. Мне сказали, что Люциуса скоро выпустят. Хорошие адвокаты. Всего хорошего, леди Малфой. Она взяла перо и снова уткнулась в документы. — Подожди, — выдавила я. — Дверь с той стороны. Она щёлкнула пальцами — и дверь перед моим носом захлопнулась. Я стояла в пустом коридоре. Одна. Где-то внутри меня что-то сломалось — не тихо, а с хрустом, как сухая ветка. Я не помню, как оказалась на подоконнике. Широкий подоконник у окна в конце коридора. Я сидела на нём, сжимая пальцами холодный камень, и смотрела в никуда. А потом ярость накрыла меня с головой. — Ах ты… — прошипела я, и моя рука сама смахнула цветок, стоявший на подоконнике. Горшок разбился с оглушительным звоном. Земля рассыпалась по полу. Осколки полетели во все стороны. Я заплакала. Не элегантно, не с гордо поднятой головой. Я заревела — громко, взахлёб, уткнувшись лицом в ладони. Плечи тряслись. Из горла вырывались всхлипы, которые я не могла остановить. — Леди Малфой? Я подняла голову. Она стояла в проёме двери — моя Гермиона. В её глазах не было холода. Только испуг и что-то ещё. Что-то живое. — Нарцисса, — тихо сказала она и сделала шаг ко мне. — Не подходи, — всхлипнула я. Она подошла. Её ручки — маленькие, тёплые — легли на мои. Она гладила меня по пальцам, по запястьям, по костяшкам, с которых содрана кожа от осколков. — Ну что ты, — шептала она. — Ну что ты, глупая. — Ты сама глупая, — выдохнула я сквозь слёзы. — Ты… ты… я ждала тебя! — Я знаю. — Ты выходишь замуж за этого рыжего… — Знаю. — А я… а я… Я не могла договорить. Она продолжала гладить мои руки — нежно, успокаивающе, как в больнице, только теперь наоборот. — Ну ты же сама говорила, — прошептала Гермиона, не поднимая глаз. — Что ты чудовище. Что погубишь меня. Чего ты от меня ожидала, Нарцисса? Она подняла взгляд. В её глазах стояли слёзы — такие же, как у меня. — Я ожидала, что ты будешь бороться, — прошептала я. — Как всегда. Как на войне. Ты никогда не сдаёшься, Грейнджер. А тут… сдалась. — Потому что я боюсь, — сказала она. — Я боюсь, что если я позволю себе любить тебя по-настоящему, то потеряю всё. Друзей. Семью. Репутацию. — А меня потерять не боишься? Она замолчала. А потом сжала мои пальцы так сильно, что мне стало больно. — Боюсь, — прошептала она. — Больше всего. Мы смотрели друг на друга. Три секунды. Пять. Десять. А потом я встала. — Я ненавижу тебя! — закричала я, и голос разнёсся по коридору. — Ненавижу! Ненавижу! Я побежала. К выходу. Прочь от неё. Прочь от этого кольца. Прочь от надежды, которая убивает. — Нарцисса! — крикнула она за спиной. — Стой! Я не остановилась. Я бежала по мраморным полам Министерства, расталкивая клерков, не видя ничего перед собой. Туфли скользили. Дыхание сбивалось. А за мной — я слышала — бежала она. — Стой, пожалуйста! — её голос разрывал тишину. Мы вылетели на улицу. Магический Лондон. Осенний ветер. Серое небо. Я бежала к оживлённой магической улице, где магловский транспорт, вопреки всему, иногда проскальзывал через защитные чары. Я не смотрела по сторонам. — НАРЦИССА! Скрежет. Дикий, леденящий душу скрежет тормозов. Я обернулась. Гермиона лежала на мостовой. Чёрная машина — старая, магловская — стояла в двух шагах от неё. Водитель выскочил с побелевшим лицом. Она не двигалась. — НЕТ! — закричала я и бросилась к ней. Я упала на колени рядом с ней на холодный асфальт. Её глаза были открыты. На губах — кровь. Но она дышала. — Гермиона! Гермиона, слышишь меня? — я схватила её за руки. — Не смей умирать! Слышишь? Я ненавижу тебя! Я ненавижу тебя за то, что ты заставила меня полюбить, за то, что ты… Она слабо улыбнулась. — Сама ты… ненавижу, — прошептала она. — Идиотка… — Не разговаривай, — я плакала, и слёзы капали на её лицо. — Сейчас, сейчас, я вызову… Я выхватила палочку и послала патронуса — серебряный лебедь умчался за помощью. — Держись, — шептала я, гладя её по волосам. — Держись, пожалуйста. Она закрыла глаза. — Не смей! — закричала я. — Гермиона, не смей! Её рука слабо сжала мои пальцы. — Люблю… — прошептала она. — Прости… И потеряла сознание. Я сидела на асфальте, прижимая её к себе, и рыдала так, как не рыдала никогда в жизни. Мимо собиралась толпа. Кто-то кричал. Кто-то вызывал целителей. Но я ничего не слышала. Я слышала только одно: — Пожалуйста, не забирай её. Пожалуйста. Я сделаю всё, что угодно. Откажусь от имени. Сожгу Мэнор. Только пусть она живёт. Небо молчало. Но где-то вдалеке уже выли сирены магической скорой. И в первый раз за много лет я молилась — не Мерлину, не богам. Просто той силе, которая свела нас вместе. Если ты есть — не забирай её. *** Больничное крыло святого Мунго. Белые стены. Запах антисептиков. Я сижу на стуле возле её койки. Снова. Гермиона спит. Врачи сказали — сотрясение, перелом ноги, несколько ушибов. Жить будет. На её пальце всё ещё блестит кольцо. Но сейчас это не важно. Я глажу её по волосам — как тогда, в Хогвартсе. И шепчу: — Я ненавижу тебя, Гермиона Грейнджер. За то, что бегала за мной. За то, что попала под машину. За то, что заставила меня понять… Я замолкаю. Она не слышит. Но я скажу. Когда проснётся. Я люблю тебя. А пока — я просто сижу и глажу её волосы. И жду. *** Я не помню, как уснула. Этот пуфик — издевательство над моей спиной. Но я не могла уйти. Когда целители сказали, что она вне опасности, мои ноги подкосились, и я просто села. И не встала. А потом, кажется, провалилась в чёрную яму. Проснулась я от тишины. Не от звука. От её отсутствия. Палата больше не пищала приборами — отключили. Только дыхание. Два дыхания: моё и её. Я открыла глаза. Гермиона смотрела на меня. Живая. С открытыми глазами. Смотрела так, будто я была единственным, что имело значение в этой комнате. — Ты жива, — сказала я. Голос сел, прозвучал хрипло, не по-аристократически. — Ты спала на пуфике, — ответила она, и в её голосе не было насмешки. Только… умиление? — Это очень неудобно. — Леди Малфой не жалуется на неудобства, — машинально сказала я. — Ты не леди Малфой, — она почти улыбнулась. — Ты просто… Цисси. Моё сердце пропустило удар. Никто, слышишь, никто не называл меня так. Ни мать, ни сёстры. Люциус — Нарцисса. Драко — мама. Весь мир — леди Малфой. А она — Цисси. — Что ты сказала? — переспросила я, хотя всё слышала. — Цисси, — повторила она нагло, нежно, непозволительно. — Так тебя никто не называет? — Никто, — выдохнула я, чувствуя, как к горлу подступает ком. — И не смей. — Уже смею. И в этот момент, в эту проклятую, невозможную секунду, я поняла, что проиграла окончательно. Я люблю эту девчонку. Я, Нарцисса Малфой, люблю грязнокровку, которая лежит передо мной в больничной пижаме с переломом ноги и улыбается как дура. А потом дверь распахнулась. Уизли. Рыжий, красный, орущий. Как всегда. — ГЕРМИОНА! Он ворвался, как бык на арену, даже не глянув в мою сторону. Рухнул на колени, схватил её руку — ту самую, с кольцом. Я смотрела на это кольцо, и меня тошнило. — Милая, ты как? Врачи сказали? Я тебя не брошу, я… — Рон, — голос Гермионы был напряжён. — Всё в порядке. — Что она здесь делает? Уизли наконец заметил меня. Его лицо перекосилось. — Эта женщина — Пожирательница Смерти! Я медленно поднялась с пуфика. Не спеша. Поправила платье — насколько это возможно после ночи на пуфике. — Мистер Уизли, — сказала я ледяным тоном, которым хоронила карьеры министров. — Во-первых, я никогда не была Пожирательницей Смерти. Во-вторых, если бы я хотела навредить вашей невесте, она была бы уже мертва. Он взбесился. Начал орать про Мэнор, про грязную кровь, про то, что я не имею права находиться рядом. А Гермиона… она сказала «Цисси, прекрати». Она назвала меня так при нём. Я чуть не расплакалась. — Не смей к ней обращаться! — заорал Уизли. — Рон, прекрати! — повысила голос Гермиона. И это подействовало — он заткнулся. Но обида в его глазах… — Ты её защищаешь? Меня? — Я защищаю право на тишину в больнице, — сказала Гермиона устало. Уизли побагровел. Я воспользовалась моментом. — Мистер Уизли, эта палата оплачена из фонда Малфоев. Я имею право попросить вас покинуть частное помещение. Миссис Уизли, которая всё это время стояла в дверях, схватила сына за рукав. — Рональд, пойдём. — Нет! — Иди, Рон, — сказала Гермиона. — Пожалуйста. Мне нужно подумать. Он посмотрел на неё. Потом на меня. С ненавистью. — Ты выбираешь её? — прошипел он. — Эту старую… — Рональд Уизли! — рявкнула миссис Уизли. — За дверь! Он вылетел. Дверь хлопнула. Тишина. Я стояла у окна и смотрела на своё отражение в стекле. Платье мятое, под глазами круги, волосы — гнездо. Старая, уставшая женщина. — Цисси, — позвала она. — Не называй меня так, — сказала я, не оборачиваясь. — Я не выдержу этого. — Подойди. — Нет. — Тогда я встану и подойду сама. С переломом. Я обернулась. Она смотрела на меня с вызовом — и с любовью. Смесь, от которой у меня перехватывало дыхание. — Ты невыносима, — сказала я. — Знаю. Я подошла. Села на край её кровати. Взяла её за руку — ту, без кольца. Кольцо всё ещё было на другой руке. — Я не знаю, что делать, — прошептала я. — Я люблю тебя. И ненавижу за это. — Я тоже тебя люблю, — ответила она. — И тоже ненавижу. Я посмотрела на её кольцо. — Сними его. — Не снимается, — вздохнула она. — Дурацкая магия Уизли, — фыркнула я и щёлкнула пальцами. Кольцо соскочило и покатилось по полу. Гермиона выдохнула с таким облегчением, что я почти рассмеялась. — Я не могу сейчас всё решить, — сказала она. — Но я не хочу, чтобы ты уходила. — Я никуда не уйду, — ответила я. — Пока ты меня не прогонишь. — Не прогоню. Я наклонилась и поцеловала её в лоб. Её кожа пахла больницей и всё той же корицей — откуда, Мерлин знает. — Спи, — сказала я. — Утром решим. — Ты останешься? Я посмотрела на пуфик. Потом на узкую койку. — На пуфике? Ты шутишь. Я лягу рядом. И ни один целитель меня не выгонит. Я легла рядом с ней, осторожно обняла — обходя загипсованную ногу, прижимаясь к её тёплому боку. Она пахла жизнью. — Я ненавижу тебя, — прошептала я в её волосы. — Я знаю, — ответила она сонно. Мы уснули. Вместе. За дверью кто-то орал — кажется, Уизли. Мне было всё равно. Потому что моя девочка была жива. И она была в моих руках. И завтра — завтра мы начнём рушить её жизнь. Мою жизнь. Всё, что нас окружает. Но сегодня… сегодня я просто держала её и не отпускала. *** Через неделю целители сказали: кости срослись. Магия Грейнджер творит чудеса — быстрее, чем у любой чистокровной. Я не удивилась. Она всегда была чудом. — Я забираю её, — сказала я лечащему врачу, и тот даже не пикнул. Фонд Малфоев имеет свои привилегии. Уизли узнал об этом за пять минут до нашего выхода. Он нёсся по коридору больницы, размахивая палочкой, с дикими глазами. — Ты не имеешь права! Она моя невеста! Гермиона, опиравшаяся на мою руку, побледнела. — Рон, пожалуйста, не здесь… — Где? В её проклятом Мэноре? Чтобы ты стала следующей игрушкой Пожирателей? Я встала между ним и Гермионой. — Мистер Уизли, вы сейчас находитесь в общественном месте. Я вызываю авроров. — Вызывай! Пусть все узнают, что леди Малфой совращает несовершеннолетних! — Рон! — закричала Гермиона. — Мне восемнадцать! И никто меня не совращает! — Тогда что это? — он ткнул пальцем в меня. — Что это, Гермиона? Она посмотрела на него. Потом на меня. Потом снова на него. — Это моя жизнь, — тихо сказала она. — И я сама решаю, с кем быть. Уизли побелел. Потом покраснел. Потом развернулся и ушёл, не сказав больше ни слова. Мы аппарировали в Мэнор в полной тишине. Мэнор встретил меня холодом. Странно. Я приказала эльфам топить камины. Но главный холл был пуст, мраморный пол блестел, как лёд, и пахло… чем-то чужим. — Здесь кто-то был, — сказала Гермиона, инстинктивно сжимая мою руку. — Эльфы, наверное, — ответила я, хотя сама не верила. Мы прошли в гостиную. Ту самую. Где разбитое зеркало всё ещё лежало на полу — я не велела его убирать. Где диван хранил запах нашей единственной ночи. — Садись, я принесу чай, — сказала я, усаживая Гермиону на диван. Я повернулась к выходу. И замерла. В дверях гостиной стоял Люциус. Мой муж. Бледный, похудевший, с чёрными кругами под глазами. Но живой. Свободный. В домашнем халате — значит, домашний арест. Адвокаты сделали своё дело. — Дорогая, — сказал он, и его голос прозвучал как похоронный звон. — Я вернулся. Я не могла двинуться с места. — Люциус… ты… тебя выпустили? — Сегодня утром, — он сделал шаг в гостиную. — Домашний арест. Моя благодарность твоим адвокатам. Его взгляд скользнул мимо меня — к дивану. К Гермионе. — А это что за гостья? — Это… — я начала, но не успела. Люциус узнал её. Я увидела это по тому, как расширились его зрачки, как побелели костяшки пальцев, сжимающих трость. — Грейнджер, — прошипел он. — Грязнокровка, которая противостояла Беллатрисе? Которая помогла убить Тёмного Лорда? — Люциус, она ранена, она… — Она здесь, в моём доме, — он шагнул к ней. — Почему? Я не успела солгать. Гермиона, храбрая, глупая Гермиона, встала с дивана, опираясь на костыль, и сказала: — Я здесь, потому что люблю вашу жену. А она любит меня. Тишина. Такая тишина, что я слышала, как в камине падает уголёк. Люциус посмотрел на меня. В его глазах было непонимание. Потом — отвращение. Потом — ярость. — Ты, — он повернулся ко мне. — Ты? С ней? — Люциус, дай мне объяснить… Он не стал слушать. Он бросил трость — та покатилась по паркету — и схватил Гермиону за горло. Одной рукой. Поднял её. Прижал к стене. Её ноги оторвались от пола. Костыль упал с глухим стуком. Она хватала ртом воздух, её лицо наливалось багровым, руки били по его запястью, но он был сильнее — безумный, разъярённый, униженный. — Люциус, НЕТ! — закричала я и бросилась к нему. Я била его по спине, по рукам, царапала лицо. Он даже не обернулся. — Ты опозорила род, — прорычал он, не сводя глаз с Гермионы. — Ты привела в наш дом грязнокровную шлюху. — Отпусти её! Умоляю! Я плакала. Я, Нарцисса Малфой, рыдала и билась о спину собственного мужа, а моя девочка задыхалась в нескольких дюймах от меня. — Ты умрёшь здесь, — сказал Люциус Гермионе. — И никто не найдёт твоё тело. — ЛЮЦИУС! В гостиную влетели они. Я не поняла сначала, как это произошло — дверь сорвалась с петель, в проёме стояли трое: Джинни Уизли, Гарри Поттер и — о Мерлин — Луна Лавгуд. Поттер действовал первым. — Экспеллиармус! — палочка Люциуса вылетела из кармана халата. Джинни — Петрификус Тоталус — но заклятие скользнуло по защитному полю Люциуса, не причинив вреда. А Луна… Луна просто подошла. Она подошла к Люциусу, посмотрела на него своими безумными, прозрачными глазами и сказала: — Отпусти её. Пожалуйста. Она не сделала тебе ничего плохого. Люциус замер. — Ты… кто ты? — Я та, кто видит мозгошмыгов, — серьёзно ответила Луна. — И я вижу, что ты не хочешь этого делать. Ты злишься на жену, не на неё. Её голос был таким спокойным, таким странным, что Люциус… ослабил хватку. Гермиона упала на пол, хрипя, ловя ртом воздух. Я кинулась к ней, обхватила, прижала к себе. — Всё хорошо, я здесь, я здесь, — шептала я, гладя её по волосам, по лицу, по шее, где уже проступали синяки от пальцев Люциуса. — Ты впустила их в наш дом? — Люциус смотрел на Поттера и Джинни с ненавистью. — Ты привела врагов в Мэнор? — Это не враги, — сказала я, поднимая голову. — Это друзья. Её друзья. И теперь — мои. — Ты сошла с ума. — Возможно, — я посмотрела на него впервые за много лет не как на мужа, а как на чужака. — Но я хотя бы не душила беззащитную девушку. Джинни подошла и помогла мне поднять Гермиону. — Уходим, — сказала она коротко. — Нет, — сказала Гермиона хрипло, держась за горло. — Я не уйду. Я не позволю ему запугать меня. — Гермиона, — начал Поттер, но она покачала головой. — Я остаюсь с Нарциссой. Это её дом. И если Люциусу это не нравится… — она посмотрела на него. Он стоял посреди гостиной, сжав кулаки, уничтоженный. — Он может уйти в другую часть Мэнора. Или привыкнуть. — Ты… ты… — он не мог подобрать слов. — Я люблю твою жену, — повторила Гермиона твёрдо, несмотря на сорванный голос. — А она любит меня. И это не изменится, даже если ты меня убьёшь. Тишина. Люциус медленно поднял трость. Надел маску — ту самую, аристократическую, ледяную, которую я носила годами. — Ты не дочь мне, — сказал он Гермионе. И повернулся ко мне: — И ты больше не жена мне. Формально — да. Но не более. Он вышел. Медленно, с прямой спиной. Закрыл за собой дверь. Я стояла посреди гостиной, прижимая к себе дрожащую Гермиону, и смотрела на Поттера, Джинни и Луну. — Спасибо, — прошептала я. — Вы успели… — Мы следили, — сказала Джинни без обиняков. — Гермиона сказала, что едет к тебе. Мы не доверяли Люциусу. — Спасибо, — повторила я. Луна улыбнулась. — У вас красивая аура, — сказала она мне. — Зелёная и золотая. Они хорошо смешиваются. Я не знала, что ответить. Гермиона взяла меня за руку. — Цисси, — сказала она. — Всё будет хорошо. — Ты не знаешь этого, — прошептала я. — Знаю, — ответила она. — Потому что я с тобой. Я посмотрела в её глаза — красные, опухшие, с отпечатками пальцев мужа на шее. И поверила. Впервые за много лет — поверила. Эпилог главы: Ночью мы лежали в моей спальне — той, которую Люциус больше не разделит со мной. Гермиона спала, прижимаясь ко мне здоровым боком. Я гладила её волосы и смотрела в потолок. Где-то в другом крыле Мэнора ходил мой муж — человек, которого я когда-то уважала, а теперь боялась и презирала. Где-то в ночи Рон Уизли пил огневиски и ненавидел меня. Где-то Поттер и Джинни обсуждали, как помочь нам выбраться из этого ада. А я лежала и думала только об одном. Она жива. Она со мной. И завтра мы придумаем, что делать дальше. Я поцеловала её в макушку. — Я ненавижу тебя, — прошептала я, как ритуал. — За то, что впутала меня во всё это. Она не проснулась. Но её губы дрогнули в улыбке. И я улыбнулась тоже. Впервые за эту долгую, страшную неделю. *** Я проснулась от того, что моя левая рука онемела. Потому что на ней всю ночь спала Гермиона Грейнджер. Голая. Моя. В моей постели. В Мэноре, где этажом ниже расхаживает мой муж под домашним арестом. Боги, во что я вляпалась. Я не шевелилась. Смотрела на её разметавшиеся по подушке кудри, на беззаботное лицо, на синяки на шее — вчерашние, от пальцев Люциуса. Моё сердце сжалось. Потом ударило с такой силой, что я испугалась — вдруг разбудит её. Она спала. И улыбалась во сне. Идиотка. Твой жених вчера разнёс половину больницы, муж чуть не задушил тебя, а ты улыбаешься. Я осторожно выскользнула из-под неё. Села на край кровати. Встала. Накинула халат — шёлковый, тёмно-синий, с вышитой серебром «М». Моей рукой. Моей буквой. Моим проклятием. Я посмотрела на спящую Гермиону. На её голые плечи, выглядывающие из-под одеяла. На её губы — чуть припухшие от моих поцелуев. — Я ненавижу тебя, — прошептала я одними губами. — За то, что заставляешь меня быть смелой. Я вышла из спальни. Спустилась в кабинет. Сова уже ждала на подоконнике — сова Малфоев, белая, гордая, с серебряными глазами. Я написала письмо. Всего несколько строк. Самых важных в моей жизни. «Министерству магии. Отдел бракоразводных процессов. Я, Нарцисса Блэк Малфой, подаю на развод с Люциусом Малфоем по причине непримиримых разногласий и угрозы моей жизни и жизни лиц, находящихся под моей защитой. Прошу принять заявление без личного присутствия мужа ввиду его домашнего ареста. Н. Малфой» Я запечатала конверт чёрным сургучом. Без герба. Без поцелуя. — Лети, — сказала я сове. Она улетела. Я стояла у окна и смотрела, как сова уносит мою старую жизнь прочь. Я вернулась в спальню через час. С завтраком. С чаем. С маленькой бархатной коробочкой, которую хранила в сейфе десять лет. Гермиона уже проснулась. Она сидела на кровати, прижимая к груди одеяло, и таращилась на прикроватную тумбочку. Там лежало обручальное кольцо. Не её кольцо Уизли — нет. Моё. То самое, которое Люциус надел мне на палец двадцать с лишним лет назад. Платина. Бриллиант в три карата. Символ лжи, которая длилась слишком долго. Я сняла его сегодня утром. Впервые за двадцать лет. И положила на тумбочку. Гермиона подняла на меня глаза. В них был ужас. И надежда. И непонимание. — Цисси… это… это что? Я поставила поднос с завтраком на край кровати. Села напротив неё. Улыбнулась — впервые, наверное, не ледяной улыбкой леди Малфой, а просто… своей. — Это моё обручальное кольцо, — сказала я. — Которое я больше не буду носить. — Ты… ты сняла его? — Я не только его сняла. — Я достала из кармана халата копию письма. — Документы на развод улетели совой час назад. Люциус узнает об этом в течение дня. Гермиона открыла рот. Закрыла. Открыла снова. Она напоминала золотую рыбку, которую я когда-то видела в магловском зоопарке — Драко был маленьким и очень хотел такую. — Ты… ты подала на развод? Не спросив его? — А зачем? — я пожала плечом. — Он вчера душил мою любовницу. Думаю, это непримиримые разногласия. — Нарцисса… — она всё ещё не могла поверить. — Цисси, — поправила я. — Мы перешли на «ты», помнишь? Или мне называть тебя миссис Уизли? Она поморщилась. — Не называй. — Тогда не называй меня леди Малфой. Мы смотрели друг на друга. Она — голенькая под одеялом, с синяками на шее. Я — в халате, с чаем и кольцом на тумбочке. — Ты сумасшедшая, — сказала Гермиона наконец. — Знаю. — Ты только что разрушила свой брак. Ради меня. — Ради нас, — поправила я. — И да, разрушила. И ещё разрушу. Может быть, даже твою помолвку, если ты не против. Она засмеялась — нервно, счастливо, с болью в голосе. — Ты ненормальная, — повторила она. — Это ты мне говоришь? — я наклонилась и поцеловала её в лоб. — Та, которая бежала за мной через магловскую улицу и попала под машину? — Это была не машина, это была… — Машина, — перебила я. — Я видела скрежет тормозов. Я до сих пор его слышу по ночам. Она замолчала. Потом протянула руку и коснулась моего лица. — Ты правда это сделала? Развод? — Правда. — И теперь мы… что? Вместе? — Теперь мы, — я взяла её руку и поцеловала пальцы, один за другим, — будем разбираться с последствиями. Люциус в ярости. Твой бывший жених — тоже. Поттер, наверное, уже знает. Драко… — Драко, — повторила Гермиона. — Боже, он же ненавидит меня. — Он ненавидел. — Я вздохнула. — Возможно, теперь будет ненавидеть сильнее. А возможно… возможно, поймёт. Он вырос. — А если нет? — Тогда я выберу тебя. — Сказала это так просто, будто речь шла о выборе платья на званый ужин. Гермиона смотрела на меня. Её глаза блестели. — Ты… ты правда готова потерять всё? Сына? Имя? Деньги? — У меня есть сын, — сказала я. — Его у меня не отнять. Имя? Я родилась Блэк. Могу с ним и остаться. Деньги? — я усмехнулась. — У меня личный счёт в Гринготтсе. На развод я не обеднею. Она молчала. — А теперь, — я пододвинула к ней поднос с завтраком, — ешь. Ты вчера потеряла много сил. И наливай чай, пока он не остыл. Она взяла чашку. Взяла булочку. И вдруг расплакалась — тихо, беззвучно, с булочкой в руке. — Гермиона, — я испугалась. — Что такое? Больно? — Нет, — всхлипнула она. — Просто… никто никогда не завтракал со мной. Рон всегда убегал на тренировки. А родители… они не помнят меня. Я обняла её. Осторожно, чтобы не задеть синяки. — Теперь есть я. И я буду завтракать с тобой каждый день. Ненавидя тебя. Каждое утро. Она рассмеялась сквозь слёзы. — Я тоже тебя ненавижу. — Знаю. Мы пили чай. Ели булочки. Смотрели в окно на серое утро над Мэнором. Где-то внизу проснулся Люциус. Скоро он узнает о разводе. Будет буря. Но сейчас — только мы. Только этот миг. Я посмотрела на кольцо на тумбочке. Оно сверкнуло в луче утреннего солнца. — Что с ним сделаешь? — спросила Гермиона, кивнув на кольцо. — Продам, — сказала я. — Куплю тебе новое. Если, конечно, ты когда-нибудь захочешь. Она покраснела. — Ты делаешь мне предложение? Голая, с булочкой во рту? — Нет, — улыбнулась я. — Я просто констатирую факт. Решение за тобой. Она положила булочку. Посмотрела на меня долгим, серьёзным взглядом. — Цисси, — сказала она. — Ты только что развелась с мужем ради меня. Я ещё не разобралась с Роном. Дай мне хотя бы неделю. — Даю, — кивнула я. — Ровно неделю. А потом я приду за тобой снова. — С палочкой? — С цветами, — поправила я. — Я леди Малфой. Я не опускаюсь до палочек, когда можно купить полную оранжерею. Она засмеялась. Звонко, заразительно, как тогда, на балу Слизнорта. — Я люблю тебя, — сказала она. — Я тоже тебя люблю, — ответила я. — И ненавижу. Не забывай. — Не забуду. Мы допили чай. За окном начинался новый день. День, когда Нарцисса Малфой перестала быть женой. И, возможно, начала быть счастливой. *** А внизу, в кабинете Люциуса Малфоя, сова принесла письмо. Он развернул его дрожащими руками. Прочитал. И разбил кулаком зеркало — то самое, которое Нарцисса разбила неделю назад. — Она не посмеет, — прошипел он. — Она не посмеет оставить меня. Но она посмела. И это была только первая битва.