Отражение в серебре

Мэнор больше не скрипит по ночам. Странно. Раньше мне казалось, что эти стены стонут от тяжести столетий, от крови, от лжи. А теперь они молчат. Или я перестала слушать. Гермиона сидит в моём кресле — в моём, хотя я уже давно называю его нашим. Свернулась калачиком, поджав босые ноги. В её руках — толстенная книга по магической антропологии. На носу — очки. Когда она их надевает, я всегда хочу их стащить. Не потому, что они ей не идут. А потому, что она становится ещё более… своей. — Ты смотришь, — говорит она, не поднимая глаз. — Любуюсь, — поправляю я. — Это одно и то же. — Нет. Смотреть можно на что угодно. Любоваться — только на то, что дорого. Она поднимает взгляд. Очки сползают на кончик носа. Улыбается. — С каких пор ты стала такой сентиментальной, леди Малфой? — С тех пор, как перестала быть леди Малфой, — я подхожу, снимаю с неё очки и целую в переносицу. — Я теперь просто Нарцисса Блэк. Или твоя Цисси. — Моя Цисси, — она тянет меня за руку, усаживает к себе на колени. Я тяжелее, но она держит — упрямая гриффиндорка. — Я тебя раздавлю, — ворчу я, но не двигаюсь. — Ни за что, — она обнимает меня за талию, утыкается носом в шею. — Ты пахнешь домом. — Я пахну ирисами и бергамотом. Это мои духи. — Это дом, — повторяет она. — Потому что дом там, где ты. Я закрываю глаза. Моё сердце делает кульбит, как в шестнадцать лет. Невыносимо. — Гермиона. — М-м-м? — Я ненавижу тебя. — За что на этот раз? — За то, что заставляешь меня чувствовать себя девчонкой. У меня есть морщины, седые волосы и возраст, когда пора вязать носки внукам. А я сижу у тебя на коленях и млею. — Твои морщины — это карта моей любви, — говорит она серьёзно. — Каждая — от улыбки, которую я у тебя вытянула. — Я никогда не улыбаюсь. — Улыбаешься. Во сне. Когда думаешь, что я не вижу. Я не знаю, что ответить. Поэтому целую её. Сначала нежно — в уголок губ, потом в другой, потом по-настоящему. Она отвечает, и её пальцы зарываются в мои волосы, распущенные по плечам. Мы целуемся долго, как будто первый раз. Как будто завтра война. — Цисси, — шепчет она, отрываясь. — Что? — Пойдём наверх. — Книга? — Подождёт. Она берёт меня за руку, и мы идём. По лестнице, мимо портретов, которые уже привыкли и не отворачиваются (некоторые даже улыбаются — наверное, спятили от старости). В нашу спальню. Ту, где разбитое зеркало я заменила новым — в старинной оправе, но без осколков прошлого. Гермиона закрывает дверь. Я зажигаю свечи — не магией, а спичками, потому что она научила меня ценить простые вещи. — Иди сюда, — говорит она, садясь на край кровати. Я подхожу. Она расстёгивает пуговицы моего кардигана — медленно, как будто разворачивает подарок. Потом снимает с меня блузку. Останавливается. — Ты такая красивая, — шепчет она, глядя на меня. — Я старая, — возражаю я по привычке. — Ты живая, — она целует ключицу, плечо, ложбинку между грудью. — Ты — моя. Я не выдерживаю. Стягиваю с неё свитер — тот самый, цвета осенних листьев. Она остаётся в лифчике — простом, белом, не предназначенном для чужих глаз. Я смотрю на неё и думаю: как я жила без этого? Без её родинок на животе, без шрама на ребре (подарок от Беллатрисы), без того, как она смущается, когда я долго смотрю. — Ложись, — говорю я. Она ложится на спину, волосы разлетаются по подушке. Я нависаю над ней, целую её губы, подбородок, шею. Она выгибается, и я чувствую, как её сердце бьётся под моими губами. — Можно? — спрашиваю я, касаясь пальцами резинки её джинсов. — Всегда, — шепчет она. Я помогаю ей снять джинсы, потом трусики. Она лежит передо мной — открытая, доверчивая, моя. Я глажу её бедро, живот, поднимаюсь выше. Снимаю лифчик — медленно, чтобы видеть, как её зрачки расширяются. — Ты дрожишь, — замечаю я. — От тебя. Я наклоняюсь и целую её сосок — сначала один, потом другой. Она стонет — тихо, как молитву. Я ласкаю её языком, губами, кончиками пальцев. Она запускает руки в мои волосы, притягивает ближе. — Я хочу тебя, — говорит она. — Я здесь. Я спускаюсь ниже, целую её живот, бедро, внутреннюю сторону колена. Она смеётся — потому что щекотно, и я тоже смеюсь, потому что невозможно не улыбаться, когда она счастлива. — Цисси, — выдыхает она. Я касаюсь её между ног. Она влажная, горячая, и мои пальцы скользят легко. Я глажу её — медленно, круговыми движениями, чувствуя, как она тает подо мной. Она кусает губу, чтобы не закричать, но я шепчу: — Не сдерживайся. Никого нет. — Люциус… — В Азкабане. Драко в гостях у Поттера. Эльфы спят. Только мы. Она расслабляется. Я вхожу в неё одним пальцем — медленно, осторожно. Она ахает и выгибается. Я добавляю второй. Мы двигаемся вместе — я внутри неё, она навстречу. Её дыхание сбивается, и я чувствую, как она приближается. — Посмотри на меня, — прошу я. Она открывает глаза. В них — слёзы, но не боли. Счастья. — Я люблю тебя, — шепчет она. — Я знаю, — отвечаю я. — А теперь отпусти. И она кончает — с моим именем на губах, судорожно прижимаясь ко мне, кусая моё плечо, чтобы не закричать слишком громко. Я держу её, глажу по волосам, целую мокрые щёки. — Ты плачешь, — замечаю я. — От счастья, — всхлипывает она. — Это бывает? — Не знаю, — честно говорю я. — Со мной — впервые. Мы лежим в тишине. Свечи догорают. За окном темнеет. — Моя очередь, — говорит она вдруг и переворачивает меня на спину. — Что ты… — Я тоже хочу тебя видеть. Она стягивает с меня брюки, целует бедро, потом живот, потом грудь. Её пальцы — не такие умелые, как мои, но от этого ещё более сладкие. Она входит в меня медленно, неуверенно. — Не бойся, — шепчу я. — Я не боюсь, — врёт она. Я смеюсь, но смех переходит в стон, потому что её пальцы двигаются внутри меня, и мир сужается до точки. До её глаз. До её губ, которые шепчут «Цисси». Я кончаю молча — закусив костяшку пальца, потому что привыкла не издавать звуков. Но она убирает мою руку. — Кричи, — говорит она. — Я хочу слышать. — Гермиона… — Кричи. И я кричу. Негромко, но свободно. В первый раз в жизни. Потом мы лежим в обнимку, укрытые одним одеялом. Её голова у меня на плече. Моя рука перебирает её волосы. — Цисси, — говорит она. — М-м-м. — Я хочу, чтобы это никогда не кончалось. — Это не кончится, — отвечаю я. — Даже когда мы состаримся окончательно и будем ворчать на эльфов. — Ты уже ворчишь. — Это моё аристократическое право. Она смеётся. Я целую её в макушку. — Я ненавижу тебя, — говорю я, и в моём голосе нет ненависти. Только любовь. — Я знаю, — отвечает она. — Я тоже тебя ненавижу. За окном зажигаются звёзды. Мэнор молчит. Но теперь это хорошее молчание. *** Бонус-глава. От первого лица Олимпии Максим. Я получила приглашение на свадьбу и сначала подумала, что это шутка. Нарцисса Малфой — женщина, которую я знала как ледяную статую на балах Международной конфедерации магов — выходит замуж за девушку. За Грейнджер. За ту самую, что сражалась в битве при Хогвартсе. За грязнокровку, если пользоваться их мерзкими терминами. Но приглашение было настоящим. На плотном пергаменте, с серебряной печатью. И подпись: «Нарцисса Блэк и Гермиона Грейнджер». — Ты поедешь? — спросила меня Шарлотта, моя заместительница. — Разумеется, — ответила я. — Мне нужно увидеть это собственными глазами. Шармбатон выделил мне карету, запряжённую фестралами. Я люблю этих зверей — их не видят те, кто не видел смерти. А я видела. Достаточно. Мэнор Малфоев встретил меня не холодом, как раньше, а теплом. Странное слово для этого места. Но замок действительно выглядел иначе: окна распахнуты, на клумбах цветы, никаких мрачных гаргулий. Внутри играла музыка — струнный квартет, не слишком громко. Я вошла в бальный зал, и все обернулись. Я привыкла к таким взглядам — мой рост всегда привлекает внимание. Но сегодня смотрели не на меня. Сегодня смотрели на них. Они стояли у алтаря (да, алтаря — какой-то старинный чистокровный ритуал, но без крови, только цветы и свечи). Нарцисса в платье цвета белоснежного утра — элегантном, без кружев, с длинным шлейфом. Волосы распущены, как у девушки. Рядом — Гермиона. В простом белом костюме. С волосами, уложенными в хвостик, из которого выбиваются непослушные пряди. Они смотрели друг на друга так, будто вокруг никого не было. Я заняла место в заднем ряду — моё кресло поставили отдельно, чтобы я могла вытянуть ноги. Слева от меня сидел Драко Малфой, которого я помнила ещё мальчишкой. Теперь он взрослый, серьёзный. Рядом с ним — какая-то девушка с розовыми волосами (я потом узнала, что это Луна Лавгуд, и она совершенно безумна, но мила). — Мадам Максим, — кивнул он мне. — Спасибо, что пришли. — Ваша мать умеет удивлять, — ответила я. — Она умеет любить, — поправил он. — Этому её никто не учил. Церемония была короткой. Никаких «подчинись мужу», никаких чистокровных бредней. Просто клятва. Нарцисса говорила тихо, но твёрдо: — Я, Нарцисса Блэк, обещаю ненавидеть тебя каждый день. Потому что без ненависти моя любовь не будет такой острой. Гермиона смеялась и плакала одновременно. — Я, Гермиона Грейнджер, обещаю никогда не переставать удивлять тебя. Даже когда ты будешь ворчать на мои носки с динозаврами. Все засмеялись. Я тоже. Они обменялись кольцами — простыми золотыми обручалками, без камней. И поцеловались. Не для галереи, а по-настоящему. Глубоко, трепетно, так, что мне стало немного неловко. А потом был банкет. Я сидела за главным столом — честь, которой я не ожидала. Рядом — Гарри Поттер (весь в шрамах, но улыбчивый), Рон Уизли (с новой девушкой — пуффендуйкой, которая смотрит на него как на героя), Джинни (беременная, светящаяся) и Невилл Долгопупс (теперь профессор, представляете). — Мадам Максим, — ко мне подошла Гермиона. — Спасибо, что приехали. Для нас это много значит. — Для меня тоже, — сказала я. — Я не ожидала, что Нарцисса Малфой способна на такое. — На что? — На счастье, — я посмотрела на невесту, которая танцевала с Драко. — Она всегда казалась мне мраморной статуей. А вы оживили её. Гермиона покраснела. — Это она оживила себя сама. Я просто была рядом. — Скромность — это хорошо, — я наклонилась к ней (пришлось сильно наклониться). — Но не переусердствуйте. Вы достойны друг друга. Она обняла меня. Её голова едва доставала до моего пояса. — Приезжайте в Шармбатон, — сказала я. — Я покажу вам, как празднуют свадьбы во Франции. — Обязательно, — ответила она. Позже, когда все танцевали, я вышла в сад. Мне нужно было размять ноги и подышать свежим воздухом. Там, на скамейке под старой яблоней, сидела Нарцисса. Одна. С бокалом шампанского. — Вы не танцуете? — спросила я, садясь рядом (скамейка жалобно скрипнула). — Устала, — призналась она. — И хочу запомнить этот вечер. Каждую минуту. — Вы счастливы? — спросила я прямо. Она посмотрела на меня. В её глазах не было льда. — Безумно, — сказала она. — И ненавижу себя за это. — Почему? — Потому что счастье — это уязвимость. А я всю жизнь училась быть неуязвимой. — Теперь у вас есть она, — я кивнула в сторону зала, где Гермиона танцевала с Драко (он кружил её, и она смеялась). — Она защитит вас. — Я знаю, — Нарцисса улыбнулась. — Я ненавижу её за это. Мы помолчали. — Знаете, мадам Максим, — сказала она вдруг. — Я всегда завидовала вам. — Мне? — Вашей свободе. Вашему росту — вы выше всех, вам не нужно никому подчиняться. Вашей школе — там нет чистокровного безумия. — Есть своё безумие, — усмехнулась я. — Но вы правы. Шармбатон принимает всех. Даже великанш вроде меня. — Вы не великанша, — сказала Нарцисса. — Вы — женщина, которая не побоялась быть собой. Я не знала, что ответить. Поэтому просто кивнула. Из зала выбежала Гермиона. — Цисси! Там торт! Драко уже украл верхушку! Нарцисса вскочила. — Я убью его! — Я первая! — Гермиона схватила её за руку, и они побежали в зал — две женщины в свадебных нарядах, смеющиеся, как девчонки. Я смотрела им вслед и думала: может быть, магический мир не безнадёжен. Если даже ледяная леди Малфой смогла растопить своё сердце ради любви — значит, всё в порядке. Я допила шампанское и пошла танцевать. Никто не отказал мне. Даже Рон Уизли пригласил — и я кружила его так, что он взлетал над полом. А потом, уже под утро, я аппарировала обратно в Шармбатон. В моём кабинете пахло лавандой — это эльфы поставили букет. И я подумала: когда-нибудь я тоже найду своё счастье. А если нет — то хотя бы буду свидетельницей на чужих свадьбах. Это тоже неплохо. Послесловие: Проходит ещё несколько лет. В Мэноре, на старой веранде, где они когда-то пили огневиски и смотрели на звёзды, Гермиона и Нарцисса сидят в креслах-качалках. Гермиона читает книгу, Нарцисса — смотрит на неё, как всегда. Ничего не происходит. И это и есть их счастье. Нарцисса вспоминает фразу из старого фильма, который когда-то давно показала ей Гермиона — «Жизнь прекрасна». И улыбается. Нарцисса берёт её за руку и тихо говорит, почти шёпотом: «La vita è bella, amore mio. Perché tu sei qui.» «Жизнь прекрасна, любовь моя. Потому что ты здесь.» С почтением, Максима & Максим.