Омеги разбивают котлы и топят лодки

В смерти нет ничего — Цзян Чэн не чувствует ни течения времени, ни эмоций, ни даже собственного тела. Все ощущения растворяются в пустоте, и остаются только эхо от всей уже прошедшей жизни. Это состояние так прекрасно, что облегчение, кажется, можно пить большими глотками. И этой легкости Цзян Чэн радуется — потому что чувствует, что умер. Вслед за радостью приходит боль. Горло режет и саднит внутри и снаружи, язык распух и давит на гортань, каждый орган в теле скулит побитой собакой, а всё, что ниже пупка, соткано, кажется, из сплошного страдания – так же, как если бы страдание было хлопковой нитью, из которой сделана ткань плоти. Сознание остается нечетким, грязно-мутным, но одну вещь Цзян Чэн понимает c внезапной отчетливостью: нет, он не умер. Эта истина могла бы оказаться горькой на вкус, если бы Цзян Чэн мог этот самый вкус почувствовать. Потом приходят воспоминания; они случайны и хронологически непоследовательны. То Цзян Чэн готов поклясться, что держит в своих еще маленьких руках щенка и гладит его по теплому боку, то ему видится огромный корень Ян Вэнь Жоханя, а вместо головки орган венчает открытая змеиная пасть. И Цзян Чэну кажется, что это — и есть реальность. Ему вообще много чего кажется: что он никогда не покидал Пристань Лотоса; что вместо костей в ногах у него сгнившие сваи причала, и что они ломаются и крошатся занозами внутрь; что ему всего семнадцать и ни годом больше; что у него в горле растут цветы и колючими стеблями, словно когтями, разрывают горло; что он нравится этому Вэню-лекарю, который целует его везде, вообще везде; и, конечно, самая сладкая ложь о том, что Цзян Чэн никогда не рождался омегой. А после Цзян Чэну снится собственная могила, и что брат с сестрой бросают туда бумажные деньги. Ничто из этого в итоге не оказывается правдой. Лишь какое-то время спустя — Цзян Чэн не в состоянии оценить, сколько именно его утекло, ведь для него есть только боль и комок спутанных воспоминаний о себе — сквозь морок начинает проглядывать реальность. Вместо нормального потолка Цзян Чэн видит над собой натянутую ткань шатра, а потом его снова бросает в водоворот боли и галлюцинаций, и он тотчас же об этом забывает. Позже, когда зрение снова возвращается к нему, Цзян Чэн готов признать: он находится в шатре. Еще чуть позднее приходят запахи — гари, еды, крови и сукровицы и лечебных трав — и мысль о полевом лагере занимает всю его голову. Он едва может додумать её до конца, но всё же додумывает, отчаянно цепляясь за крохи трезвого сознания. Теперь он хотя бы знает, где находится. Потом, сквозь головокружение, боль и какое-то странное марево, будто от заклинания, он видит лица: мальчик лет десяти, который, столкнувшись с ним взглядом, паникует и бежит куда-то прочь из шатра. Потом статная женщина в вэньских одеждах — у неё холодный взгляд и сжатые в нитку губы, но теплые руки, прикосновения которых могут унять любую боль. И третье, самое важное лицо: тот самый Вэнь-лекарь. Видя его, Цзян Чэн тут вспоминает вообще всё. Их любовные игры. Его роды. Их молчаливое согласие в том, что жизнь чудовищна и не стоит того, чтобы её жить. Их последнее — нет, боги, оно не было последним — прикосновение, рука к руке, и безумие вокруг. Закат красит шатер в рыжий, а Цзян Чэн думает, что предпочел бы остаться в том состоянии недо-смерти, среди страшных ил ласковых фантазий-воспоминаний, ведь реальность оказывается гораздо ужаснее, чем кошмар о члене Жоханя с головой змеи. Нет, Цзян Чэну вовсе не жаль того нерожденного ребенка — он был результатом омерзительного сношения, и вырос бы, скорее всего, отвратительным человеком. Ему положено было умереть. Цзян Чэну не страшно за себя — пытки, смерть или снова пытки? Ему без разницы, лишь хотелось бы, чтобы конец был близок. Но Цзян Чэну страшно за Пристань Лотоса, за сестру, брата, отца и мать и весь орден Юньмэн Цзян. Ведь он взял на себя ответственность — эту пытку — уйти наложным принцем в Безночный город и покориться всем желаниям Красного Императора, какими бы омерзительными они ни были. И, видят боги, Цзян Чэн старался, держал свою гордость на коротком поводке, ни единым словом не давал понять, что на самом деле чувствует, но в итоге всё же не справился. Всё приходит к нему разом, пока Цзян Чэн смотрит Вэню-лекарю в лицо: сожаление и злорадное удовлетворение от того, что они сделали, потом стыд, ярость и какое-то теплое чувство, у которого нет названия — или Цзян Чэн его просто забыл. Вэнь какой-то совсем другой: в воспоминаниях Цзян Чэн он был нежным и неловким, но теперь он выглядит иначе — он похудел, весь его силуэт стал жестче, белое с красным ханьфу поизносилось и выглядит небрежно, а волосы заплетены в простую косу. Он не мнется у двери, как раньше, а уверенным шагами подходит к Цзян Чэну и проверяет его состояние, прижимая сухие пальцы к внутренней стороне предплечья. Цзян Чэн собирается спросить его, что произошло, и уже открывает было рот, но из саднящего горла не выходит ничего, кроме сдавленного хрипа. Вэнь тут же вскидывается, и лишь когда он смотрит Цзян Чэну в лицо, на его собственном проскальзывает легкая тень прежней робости. — Господин Цзян, пожалуйста, молчите. Вам нельзя говорить. “Нельзя” отзывается внутри Цзян Чэна странной ностальгией. В юности ему нельзя было с Вэй Ином в лес ловить фазанов, потому что у Цзян Чэна внезапно началась течка. Нельзя ему было выходить из своей комнаты, когда в Пристань прибывали люди из Цишань Вэнь, и госпожа Юй опасалась за сына. Впрочем, она также опасалась и за дочь — Яньли тоже не выпускали из покоев, а вот Вэй Ину всегда всё было можно. Он был альфой, а это означало, что он родился под счастливой звездой. Вэй Ину можно было даже ходить в бордели, тогда как Цзян Чэна вынуждали блюсти чистоту. Для альф всевозможные своды правил служили скорее рекомендацией; для омег они были законом. И хоть Вэй Ин был ему братом, и они дорожили друг другом, но с возрастом между ними росла стена из этих “нельзя”, заставляя отдаляться, делая из Вэй Ина альфу, а из Цзян Чэна — пустое бессловесное существо. Общество обрывало их связи, вписывало в свои рамки и заставляло подчиняться. И, может быть, именно поэтому Цзян и Чэн возлег с Вэнем-лекарем — теперь он уже не сомневается в правдивости этих воспоминаний — и потому же попросил у него кинжал. Это был не тот его подростковый протест, когда он сбежал с Вэй Ином вопреки наказу матушки и напился вина; это был жест чистого отчаяния. Так что Вэнево “нельзя” Цзян Чэн пропускает мимо ушей и заставляет свой голос подчиниться. — Что. Произошло. Вэнь вздрагивает весь, нервно ведет плечами, и лишь спустя некоторое время тихо говорит: — Мне так много надо вам рассказать. И потом надолго замолкает, пытаясь, наверное, сформулировать мысль. Отчего-то Цзян Чэн уверен, что Вэнь расскажет ему всё, от самого начала и до самого конца. Эта уверенность не имеет под собой оснований, совсем как тогда: Цзян Чэн просто знает, что они связаны. Это можно назвать роком или велением Неба, всё равно, как именно, ведь смысл от этого не меняется. Цзян Чэн в судьбу никогда не верил, но теперь всё иначе. Вэнь вытягивает ладонь из рукава Цзян Чэна, но пальцев не отнимает: берет его руку в свои и тянет к себе, становится на колени перед кроватью. На его лице – сложное выражение, такое, словно Вэнь изо всех сил борется сам с собой. Потом он поднимает взгляд и с твердостью, на которую явно уходит вся сила его воли, говорит: — Но сначала я должен просить прощения. Эта реплика ставит Цзян Чэна в тупик — он не видит ни единой причины для извинений. Он не сделал Цзян Чэну ничего плохого, да и знакомы они… от силы два дня, если не брать в расчет время, пока Цзян Чэн был без сознания. — С чего вдр… — пытается прохрипеть Цзян Чэн, но Вэнь прижимает к его губам ладонь и отрицательно качает головой. — Не говорите, — тут он делает короткий вдох, — Пожалуйста. Я всё объясню. И сразу же замолкает опять. Цзян Чэн сам выдыхает, успокаивая раздражение. Если Вэню так нужно — пускай, Цзян Чэн готов немного помолчать. Но лекарь очень быстро начинает говорить, нервно глотая слоги: — Я должен был вас тогда остановить. Вы просто были нездоровы, а я… Я должен был обратиться к старшим лекарям. Должен был убедить вас не совершать непоправимого, но, — тут Вэнь почему-то переходит на шепот, — Но я не смог. А теперь уже так поздно. Цзян Чэн теперь уже не отвечает, потому что ему ничего не приходит на ум. Он отворачивается, сбрасывая с себя руки Вэня — повязки на шее тянут, но боль не очень сильная. Цзян Чэн с удивлением обнаруживает, что больше его ничего и не беспокоит. Он шевелит пальцами ног, потом сгибает ноги в коленях, подтягивая к себе. Из-за долгой неподвижности мышцы кажутся деревянными, но в остальном всё в порядке. Потом он переводит взгляд на Вэня — тот, всё ещё стоя на коленях, нервно сжимает простынь в руках, а взгляд его опущен вниз. Между ними огромная пропасть, они мало что знают друг о друге. Они ведь просто сделали то, что хотели сделать, и надеялись больше никогда не встретиться. Цзян Чэну кажется, что часть его — безумная, взбалмошная, которая чем-то похожа на Вэй Ина — тогда всё-таки умерла. Какая-то часть Вэня, наверное, тоже осталась истекать кровью у трона Красного Императора. Они оба что-то потеряли, но, кажется, что-то и обрели. Как минимум эту их странную, немного неловкую связь. Еще Цзян Чэн думает о том, что омеги вечно винят себя. Он никогда не видел, чтобы альфы — Вэй Ин почти не в счет, он нормальный, — так пристально анализировали каждый свой поступок, ища крохи вины, причины извиняться. Они берут, что хотят, и никогда не спрашивают. Не только общество обращается с омегами (и с женщинами, кстати, тоже), как грязью из-под ногтей, но сами они тоже так делают: воспроизводят это поганое отношение наедине с собой, пока оно по капле разъедает им душу. Наверное, нет другого способа адаптироваться: или занять отведенную тебе нишу, выживая любой ценой, или умереть изгоем. От этих мыслей Цзян Чэну становится тошно. Он не племенная скотина и не бессловесное существо. Да, он виновен в том, что сделал, но другие варианты были хуже. Поэтому вина не так уж плоха. — Почему? — говорит он, обращаясь к Вэню. Тот отчего-то подается назад и прячет руки в рукавах, горбится, пытаясь стать как можно меньше. Цзян Чэн не раз и не два видел такие жесты. Сам он так себе никогда не вел, потому что его всё же воспитывали так, чтобы он мог держать себя достойно в любой ситуации. Но у других омег он ни раз наблюдал такое поведение: страх вперемешку со стыдом. — Я… — Вэнь отчаянно запинается, — Я… Я не знаю. Я просто хотел… Он так и не говорит, чего именно хотел, обхватив себя руками и пытаясь успокоиться. Цзян Чэн опускает ладонь рядом с собой, на белую простыню. — Сядь тут. Вэнь смотрит на него так, словно вот-вот сбежит прочь, но осторожно поднимается с колен и садится спиной к Цзян Чэну. Плечи у него чуть дрожат, но в такой позе говорить ему явно легче — они хотя бы не смотрят друг на друга. Потому, когда Вэнь продолжает, паника в его голосе уже не звучит так звонко. — Я хотел вам помочь, потому что подумал, что смогу отомстить Красному Императору. Ведь он… делал все эти вещи. Делал меня вещью. А вы так хотели избавиться от яйца, ведь правда? Это было так славно, так оскорбительно для него. Боги, да я просто использовал вас… Почему-то эта информация не вызывает у Цзян Чэна никаких чувств. Он поступил бы точно так же, окажись он в подобной ситуации, и ни о чем бы не жалел. Вэнь находился в абсолютно бесправном положении, и Цзян Чэн был его единственным шансом хоть как-то повлиять на происходящее. Сделать хоть что-нибудь. Не зная, как можно облечь в слова все эти чувства и мысли, Цзян Чэн кладет ладонь между чужих лопаток. Вэнь немного дрожит. — Простите, — шепчет он, — Так было нельзя. — Я на твоём месте не чувствовал бы ни капли раскаяния. Длинные фразы говорить сложно — под конец Цзян Чэн вынужден давить кашель, от чего на глазах едва не выступают слезы. Вэнь с несчастным лицом поворачивается к нему. — Они сломали вам ноги. Цзян Чэн пожимает плечами. Он не чувствует себя ни мертвым, ни раненым. И ноги его совсем не болят — ладони той суровой целительницы заставили увечье исчезнуть без следа. Надо будет её поблагодарить, думает Цзян Чэн. Он давно не говорил спасибо до встречи с этим конкретным Вэнем, а теперь ему хочется сделать это уже второй раз. Наверное, это можно даже считать хорошей приметой. — Я не помню. Цзян Чэн действительно не помнит и ему всё равно: пусть Вэнь использовал его так же, как он сам использовал Вэня. Он прекрасно помнит ту свою безумную мысль — мы оба умрем. Если он решал в своей голове за другого человека, то вполне неплохо оказалось, что тот не был так уж и против. Наверное, они всё же знали, что делали, просто жизнь оказалась еще более сложной и неоднозначной. Такой, что невозможно было до конца предугадать. — Теперь будет война, — шепчет Вэнь, утираясь рукавом, — Цишань Вэнь хочет подчинить себе Юньмэн Цзян. Почему-то теперь Цзян Чэн не чувствует страха от этого знания. Он прекрасно понимает, к чему все шло. В мире заклинателей всегда царил вооруженный нейтралитет. Главы орденов любыми средствами пытались сохранить текущий миропорядок, много говорили о добродетелях и помощи простым людям, но одновременно отчаянно старались увеличить своё влияние, используя всё, что под руку подвернется. Лицемерие, подкупы, союзы, заключенные лишь для того, чтобы быть расторгнутыми, как только перестанут быть выгодными, и откровенное враньё — и всё под маской мудрых и понимающих правителей. Отец и мать Цзян Чэна старались быть выше этого, возводили семью как главную добродетель, но на самом деле с завидной регулярностью ругались и могли по целой луне не разговаривать между собой. Наверное, они были немного честнее прочих глав, но это лишь привело к тому, что Юньмэн Цзян недоставало политического влияния, и таланты адептов тут не играли никакой роли. Цзян Чэна готовили стать следующим главой ордена, и он прекрасно осведомлен об этом способе вести дела — сохранять лицо и внешне добрые отношения со всеми, и неважно, насколько отдельный человек был тебе отвратителен. В классической дилемме-загадке верным решением считалось спасти сотню, пожертвовав одним, и степень близости с тем, кто будет пожертвован во имя всеобщего блага, не должна быть важна. Это всё сухие, логичные доводы, которые в один момент потеряли весь свой лоск, когда Цзян Чэн оказался в Цишань Вэнь. А в смысле слов учителей Цзян Чэн усомнился еще раньше: когда увидел лицо своего отца после того, как тот обозначил, с какой именно целью его отдают в Вэням. В этот момент, как Цзян Чэну показалось, отец почти ненавидел себя от того, что ему приходится прощаться с собственным сыном, который так неудачно родился омегой. Возможно, Фэнмянь ненавидел и Цзян Чэна тоже, а возможно, и весь этот мир в целом. Слава богам, мать не стала размениваться на дешевую драму и всего лишь передала Цзыдянь, сказав, что жизнь полна неудач: восемь-девять из десяти. Возможно, она так пыталась помочь Цзян Чэну быстрее смириться, а возможно, уже не надеялась увидеть его вновь. Так или иначе, но прощание и с матерью и с отцом у Цзян Чэна вышло скомканным, невнятным. Цзян Яньли только обнимала его и просила писать — Цзян Чэн в итоге не написал ей ни одного письма. Вэй Ин сначала злился и грозился разнести Безночный город по камешку, потом, напившись, плакал как ребенок, и Цзян Чэну и Яньли пришлось его тогда долго успокаивать. Долгие проводы обернулись лишними слезами и бессмысленными переживаниями, не более того. От всего этого у Цзян Чэна возникло ощущение, что жить в таком мире не нравится никому. Исключая, конечно, людей вроде Вэнь Жоханя — тех, кто умеет наслаждаться вседозволенностью и имеет власть это делать.Таких точно меньшинство, но именно этим кровожадным меньшинством и продвигались самые чудовищные ритуалы и самые жестокие порядки. Все остальные лишь молча подчинялись, потому что хотели избежать открытого конфликта и не пролить ни капли крови. Но именно из-за их решений проливались реки крови. Справедливость, говорили учителя, вопрос не частного мнения, а кармы. Если в своей прошлой жизни душа пошла по неправедному пути, то в текущей ей придется тяжело, но она должна пройти этот путь сама, так как карму нельзя перепоручить. А у моста Найхэ ведь все равны — богатый и бедный, рядовой заклинатель и верховный правитель. Если карма жестока, то значит, так и должно быть. Теперь Цзян Чэну это все кажется глупостью. Кто сказал, что карма вообще существует? Где хоть одно доказательство существования высшей, настоящей, справедливости? Он сам не попал к мосту Найхэ, хоть и очень старался; у него не было ни одного воспоминания из прошлой жизни, чтобы понять, как искупить грехи; и, в конце-то концов, он был просто заперт в теле омеги, у которого было всегда недостаточно способов повлиять на внешний мир. Цзян Чэн был и есть просто заложник обстоятельств и решений, которые за него были приняты века назад. Презрение к себе внутри Цзян Чэна мешается с отвращением к текущему положению вещей, которое никто, кажется, не способен поменять. Ему отчаянно нужно сменить тему разговора, чтоб не прокручивать все эти мысли снова и снова у себя в голове. — Где, — пытается сказать он, но предательски срывается на хрип, не в силах договорить фразу до конца. — Пожалуйста, не говорите больше, — весь несчастный вид с Вэня слетает, остается только неподдельное беспокойство. Цзян Чэн ненавидит, когда за него беспокоятся. — Я… — хрипит он упрямо, а потом опять заходится кашлем. — Нет, всё, хватит. Вот, выпейте. Горло так отчаянно дерёт, что Цзян Чэн подчиняется и берет из чужих рук пиалу. И хоть вода очень вкусная, а жажда оказывается сильной, глотать Цзян Чэну сложно, и потому через силу приходится пить маленькими порциями. Он думает о том, что выглядит смешно и нелепо, но Вэнь, поощряя, лишь вежливо улыбается. Потом Вэнь поднимается и зажигает свечи в уже почти темном шатре. После этого он немного мнется, но опять садится на край постели, но в этот раз вполоборота к Цзян Чэну, потом немного нервно ведет плечами и просит: — А теперь, пожалуйста, послушайте. Цзян Чэн, все еще сражаясь с водой, кивает. Может быть, так оно и к лучшему. Может быть, Цзян Чэну стоит побольше молчать и слушать. Вэнь, почти не прерываясь на паузы, рассказывает о том, что они находятся на горе Луаньцзан, куда его сестра забрала их и всю побочную ветвь клана Вэнь. Эта гора известна дурной славой и темной историей, и только тут они могут укрыться хоть на какое-то время. Цзян Чэн слушает, но больше разглядывает лицо лекаря: не сразу, но к нему приходит понимание, что лечившая его целительница так похожа на его собеседника. Похожи они, судя по всему, только внешне, ведь он никогда не видел у Вэня такого же сурового взгляда и напряженно сведенных бровей. Дальше Вэнь скупо рассказывает о том, что Цзян Чэна в горло ранил сам Вэнь Жохань, и оттого эту рану так сложно исцелить. — Вас не собирались убивать, лишь издевались, — с большой виной в голосе говорит Вэнь. Цзян Чэну по-прежнему абсолютно всё равно. Он не помнит об этом и вспоминать не собирается. Это теперь не имеет никакого значения. — Забудь, — говорит он, утирая губы. Ему правда хочется, чтоб об этом всём Вэнь забыл. Видимо, Вэнь понимает его, потому что поднимается и оправляет изрядно полинявшее ханьфу. — Может, мне принести письменные принадлежности? Вам лучше не напрягать голос. В его словах Цзян Чэну чудится очень добрый укор. Одновременно ему приходит в голову отличная идея, и он тут же хватает Вэня за локоть, а пальцем другой руки, как кистью, выводит на его ладони “не нужно”. Вэнь замирает, лишь слегка дергает пальцами. В этом прикосновении есть что-то безумно приятное — может быть, от того, что они всё же делили ложе, а может, от того, что всё-таки их правда свела судьба. Цзян Чэну очень нравятся эти мысли. Немного поколебавшись, Вэнь всё же опускается на место, и, хоть и неуверенно, но протягивает Цзян Чэну раскрытую ладонь. — Хорошо, можно и так. Первое, что Цзян Чэн “говорит” — спрашивает, сколько он был без сознания. Оказывается, что почти половину луны — это долгий срок, и Цзян Чэн внутренне содрогается: война уже могла начаться, все уже могут быть мертвы. Воображение без труда дорисовывает разрушенную Пристань Лотоса и горы мертвых тел. Цзян Чэну становится дурно. Вэнь тщетно пытается его успокоить: — Мы отправили письма с предупреждением и получили ответ, но ваш брат пока еще не добрался до нас. — Общался с Вэй Ином? — от удивления вслух говорит Цзян Чэн. — Мы договорились, что вы молчите. Вэнь говорит требовательно, и от того Цзян Чэну в его словах опять мерещится призрак “нельзя”. Так что Цзян Чэн только отмахивается: — Со мной всё в порядке. Отвечай. Они смотрят друг на друга, и Вэнь, капитулируя, мягко качает головой. — Я не общался. Моя сестра. Пауза нервная. Цзян Чэн тупо смотрит на чужую ладонь, немного её сжимая, и думает, думает, думает. Пока он не выздоровеет полностью, очевидно, ни о каких активных действиях и речи не идет. В голове нет ни единой нормальной мысли, только бесполезная паника, которая болотом затягивает разум Цзян Чэна все глубже. Он снова совершенно беспомощен. — Посмотрите на меня, — просит Вэнь, слегка сжимая его ладонь. Я его по-прежнему совсем не знаю, — думает Цзян Чэн, опять вглядываясь в лицо напротив. У Вэня-лекаря теплая ладонь, темно-зеленые глаза и непослушная прядь, которая падает ему на лоб. Он затягивает пояс туго, а волосы заплетает свободно, и как любой омега много себя винит, но всё же обладает твердым характером. Пожалуй, это всё, что Цзян Чэн может о нем сказать. Если бы кто-то попросил Цзян Чэна оценить, насколько Вэнь добродетелен, то он сказал бы, что добродетели в лекаре больше, чем в среднем заклинателе. Если бы кто-то попросил Цзян Чэна оценить свою добродетельность, то он бы не стал браться за такой неблагодарный труд — едва ли в нём она вообще осталась. Дальше Цзян Чэн не думает, просто скользит рукой выше по чужому предплечью, сминая ткань, слегка разворачивается, потому что собирается поцеловать Вэня. До Вэня Цзян Чэн никого не целовал по своей инициативе, никогда не хотел, но теперь его тело действует само по себе, будто знает, что и как делать. Внутренне Цзян Чэн полностью уверен, что Вэнь сейчас же отшатнется от него. Осталось ли в Цзян Чэне хоть что-нибудь от Цзян Чэна? Ему кажется, что не осталось совсем ничего. Но Вэнь сам подается навстречу и тихо шепчет: — Только не напрягайте горло. Когда они касаются друг друга, в памяти Цзян Чэна вновь всплывают все поцелуи, что они дарили друг другу в подземных покоях: нежные, страстные, те, которые прерывались смехом, и те, которые перемежались со стонами. Этот нынешний похож на них все одновременно, и не похож тоже — Вэнь целуется аккуратно, но совершенно без смущения. Ему явно это нравится, и это заметно. Цзян Чэн сам откидывается на подушки, увлекая Вэня за собой. Его руки скользят по ночным одеждам Цзян Чэна, и тот уже готов броситься развязывать узлы, чтоб поскорей их скинуть. Но прежде, чем это случается, Вэнь отстраняется от него и с неподдельным сожалением говорит: — Я не должен этого делать. — Но ты сделаешь, — вопреки всем наказам хрипит Цзян Чэн. В ответ он не слышит укоров или запретов — Вэнь кивает, перекидывая косу через плечо. Дальше всё похоже на галлюцинацию: он задирает на Цзян Чэне ханьфу, развязывает многочисленные тесемки, стаскивает слой за слоем, пока не добирается до кожи. Цзян Чэн едва ли успевает запоминать – он извивается, стараясь помочь, подставляя под чужие ладони живот, бедра, колени и всё остальное. Чувство от этого совершенно упоительное. Цзян Чэн готов заниматься этим бесконечно — судорожно оголяться перед этим конкретным человеком. Когда все одежды оказываются или сняты, или расстегнуты, а Цзян Чэн — похож на расхристанную куртизанку, Вэнь смещается ниже и выдыхает ему в пупок: — Раздвиньте ноги. Они уже делали это, кажется, не раз и не два, но те разы в памяти Цзян Чэна отпечатались отчаянием, ожиданием неминуемого ужаса. Сейчас же Вэнь ласкает его ртом, и Цзян Чэн чувствует всё — горячую тесноту, томную сладость медленных движений и то, как Вэнь крепко сжимает его бедра. Когда близость не окрашена ожиданием смерти, она в тысячу раз слаще — и снова похожа на какую-то фантазию или самую развратную страницу из весенней книжки. Цзян Чэн подается навстречу, открывается весь, не пытается сдерживать свой голос и встречает пик удовольствия с каким-то нелепым восклицанием, стискивая голову Вэня коленями. Голова остается по-прежнему пустой, только в этот раз пустота кажется приятной. Цзян Чэн втягивает носом воздух, стараясь успокоить дыхание, пока Вэнь отстраняется и немного нервным жестом снова перекидывает через плечо свою простую косу; его так сильно влечет к этому Вэню, что с этим, кажется, совершенно ничего не поделать. — Иди ко мне, — говорит Цзян Чэн, протягивая руку, и слегка тянет за всё ещё неснятый пояс Вэня. Тот послушно следует за его рукой, утирает губы и мягко целует Цзян Чэна в щеку. — Мне нельзя. Извините. Цзня Чэну требуется какое-то время, что переварить эту фразу — опять это гуево “нельзя”. — Нельзя получать удовольствие? — против его воли в голос пробирается раздражение. Вэнь отвечает не сразу. Сначала запрявляет прядь волос Цзян Чэна за ухо, потом утыкается ему в грудь лицом, а после устраивается в излучине плеча, с явным удовольствием вытягиваясь на мягкой кровати. — Это сложно, господин Цзян. — У тебя теперь есть муж? Услышать в ответ согласие или почувствовать кивок Цзян Чэну особенно страшно. Не потому, что он не желает Вэню счастья, просто… это будет очень обидно. Ведь теперь Цзян Чэн не хочет ни с кем его делить. Вэнь же фыркает и мягко смеется. Потом затихает на некоторое время. — Нет, конечно. Но это всё равно тяжелый разговор. — Говори, — Цзян Чэн вздергивает чужой подбородок так, чтобы Вэнь посмотрел ему в глаза. Лекарь медленно моргает и ровно тоном произносит: — После случившегося вас хотели оставить в живых в качестве заложника, чтобы вынудить Юньмэн Цзян сдаться. Меня же собирались казнить. В Цишань Вэнь с теми, кто обречен на смерть, можно делать всё, что угодно. Всё, что угодно отдается в голове Цзян Чэна эхом. Вряд ли, говоря “всё”, Вэнь имеет в виду пытки. Общий смысл угадать легко. Всё-таки Цишань Вэнь — отвратительное место. А лекарь продолжает говорить, и слова текут легко и свободно, словно разговор идет о чем-то бытовом и совершенно несущественном: — Я не должен был… понести. Думал, что не могу. Но почему-то… — Но ты оставил его, — потрясенно произносит Цзян Чэн. — Ребёнка. — Да. Оставил. Цзян Чэн не сразу может справиться с шоком. Он всё-таки совсем не понимает Вэня. Да и откуда ему понять? Цзян Чэн, в отличие от Вэня, всю жизнь был защищен от невзгод и с реальной жестокостью столкнулся только в Цишань Вэнь. Для Вэня же это был родной дом, полный ужасных порядков, к которым, наверное, в какой-то момент становишься совсем привычен. Порядки эти были для него настолько обыденны, что Вэнь даже не сразу упомянул о них в разговоре. Но и сам Цзян Чэн ведь не спросил ни слова. Ни про то, в порядке ли Вэнь, не болит у него что – вообще ни о чем не спросил. Даже имя так и не узнал. Цзян Чэну опять становится дурно, но в этот раз от самого себя. — Я не… Почему? — хрипло спрашивает он. Вэнь легко пожимает плечами. — Я решил дать этому всему шанс? Наверное. Я никогда не узнаю, кто отец, и, поверьте, не хочу знать. Просто… я всегда хотел детей. Не обязательно своих, но если так вышло, то я не против. — Они изнасиловали тебя, — шепчет Цзян Чэн, бессознательно крепче прижимая Вэня к себе. Какой-то липкий ужас сковывает его от осознания, что можно так просто перешагнуть через бесчестие и насилие, а потом говорить об этом легко и принимать такие решения. Это всё просто не укладывается в голове. Омеги всё обращаются с собой ничуть не лучше, чем альфы с ними, думает Цзян Чэн. — Да, но не им решать, что я буду делать дальше. Я хочу решать сам. Вы же тоже так хотели? Хоть что-то решить самостоятельно? — Я хотел разбить котлы и потопить лодки. Я хотел покончить с этим всем, но стало только хуже. Вэнь немного ёрзает на груди Цзян Чэна, а потом берет его ладонь в свою и гладит большим пальцем тыльную её сторону. — Но вы покончили. Красный Император больше и пальцем вас не тронет. Странное онемение охватывает Цзян Чэна. Не столько физическое, сколько душевное — он не думал о случившемся с такой перспективы. Да, будет война, страшная война. Да, Цзян Чэн погубил как минимум одну невинную душу, потому что не мог иначе. Возможно, он погубит еще много душ — война безжалостна. Да, вероятнее всего Цзян Чэн умрет в сражении, но ведь и правда — Вэнь Жохань едва ли к нему теперь прикоснется. Глава Цишань Вэнь любит послушных питомцев, а не бешеную скотину. Цзян Чэна полностью устраивает быть вторым вариантом. И раз у него есть право поступать так, как он хочет, то и у Вэня оно должно быть тоже. — Я так и не спросил твоё имя. Вэнь приподнимается, а потом садится на пятки и улыбается. Он пытается отвесить поклон из этой позы, но от того, что места совсем мало, получается совсем нелепо, и они оба смеются. — Вэнь Нин. В быту Вэнь Цюнлинь. — Прекрати кланяться, — фыркает Цзян Чэн, смехом стараясь избавиться от неловкости. Вэнь Нин снова ложится и льнет к нему всем телом. Цзян Чэну от этого становится хорошо, но и более неловко — он все-таки наполовину обнажен, пусть и укрылся одеялом, пока они говорили. Это всё как-то… слишком. — А моё имя ты знаешь? Этот вопрос сначала тоже не помогает выправить атмосферу. А потом Вэнь Нин ведет ладонью по голой груди Цзян Чэна и шепчет едва слышно: — Господин Цзян. — Нет, не это, — говорит Цзян Чэн, а рука Вэнь Нина ныряет под край одеяла. Цзян Чэн непроизвольно разводит ноги. — Лао Цзян? — Фу, ещё “гэгэ” меня назови. Вэнь Нин тихо посмеивается. Цзян Чэн хочет сказать еще что-то, но медленные движения ладони заставляют его мысли перепутаться. Тем временем Вэнь Нин продолжает притворяться, что не знает нормальных вариантов. — Чэн-эр? — Уже лучше, — в голос Цзян Чэн возвращается хрипотца, а в чресла — возбуждение. — А-Чэн. Вэнь Нин говорит это и прижимается губами к его губам. Скоро будет страшная война, опять думает Цзян Чэн. Война, которая началась из-за него, и война, от которой Цзян Чэн не намерен сбегать. Может быть, ничего в итоге не поменяется, может быть, это будет всё совсем зря, но после всего произошедшего Цзян Чэн не собирается поступать так, как его учили преподаватели, не пережившие и десятой части выпавших на его участь испытаний. Не собирается потворствовать внешнему миру, чтобы сохранить собственное лицо. Пусть его назовут безумным, безрассудным или просто идиотом, но Цзян Чэн более не готов мириться с чудовищными порядками, что устанавливают люди вроде Вэнь Жоханя. И в этот момент он наконец понимает Вэнь Нина полностью: вскрыть яйцо кинжалом на глазах у толпы или оставить, смирившись с произошедшим насилием — это неважно. Важен тот, кем это решение было принято. Цзян Чэн толкается в руку Вэнь Нина, целует его и, наконец, чувствует себя достаточно счастливым.