Насовсем

Даня почему-то думает, что сказала бы мама. Лет десять не думал, с тех пор, как хоть что-то о себе начал понимать, — и вот снова. Всему виной, Даня уверен, квартира Ильи: красные стены, леопардовая акцентная (будто красные были акцентными недостаточно), круглая кровать, черные простыни — точно новые, старые не подлежали восстановлению в прошлый раз. Битая плазма на стене, паутина сияющих трещин, слой пыли и пивные банки на всех горизонтальных поверхностях. В глянцевом натяжном потолке Даня практически видит собственное отражение, и это совсем садистский инструмент. Крюк бы из этого потолка торчал — было бы не так страшно. — Я вообще забыл, как это у нормальных геев происходит, — говорит Илья, выходя из ванной. Крутит на указательном пальце подвешенную за стоппер-колечко анальную елочку, наивно-розовую, мокрую от тойклинера. В сочетании этого цвета, влажной глянцевитости и Илюхиного плоского белого торса в красных рефлексах мнится звенящая пошлость. — Что у нормальных геев происходит? — Ну, типа, что можно до седин дожить и ни разу в жопу не дать. Я-то геев видел только в порнухе, — смеется собственной шутке. Падает в кровать, закидывает елочку куда-то в подушки. Пока Даня размышляет, как все-таки так вышло и можно ли считать засилие репрезентации проникающего секса в гейской порнухе гетеронормативностью, Илья обвивает конечностями, холодной ладонью лезет под затылок. Слегка тянет за волосы, чтобы повернуть голову, и мокро, разнузданно целует. — Боишься? — спрашивает. — Ты же меня не съешь. — Натурально сожру. Илья на всякий случай показывает пантомимой — прислоняется ртом к шее и тихонько грызет, смешливо часто выдыхает. Даня ворошит ему волосы пятерней, чувствует смесь нескольких парфюмов и какую-то химозину для кудрявого метода, потому что Илья считает, что бисексуальность — это пользоваться только несколькими гейскими банками. Он наконец отпускает шею, почти ластится к руке — тоже, конечно, в шутку, у него все в шутку. Домашность настигает резко, Даня случайно представляет себя у Ильи (или Илью у себя, не так важно) — что-то вроде всегда и что-то вроде насовсем. Вроде как если бы всегда можно было ему голову чесать, слушать его бред, топить в простынях несмертельно. Может, даже завтракать и ужинать в его обществе, может, даже думать как о чем-то принадлежащем. Чушь, конечно — Илья говорит, что не верит в отношения, как в Деда Мороза, да и Даня не уверен, готов ли его выносить дольше суток. Но фантазия почему-то тоскливая, колет и тянет тупой иголочкой. Мама бы, конечно, не сказала, что хранить себя надо аж до суженого-ряженого или сразу до самой смерти, если такового не объявится. На правах золотого человека мама в принципе приняла молча и в личную жизнь особо не лезла. Но мама также была отличницей — советской закалки, такие отличниками остаются навсегда, круглыми и блестящими, как медаль. Мама, раз со внуками не особо складывается, ожидает по меньшей мере «хорошего мальчика», и этого звания за всю жизнь удостоился только один Данин бывший. А Даня все-таки тут. В квартире, про какие говорят «в такую только блядей водить». Готовится потерять самое ценное — по той лишь причине, что в кармане стабильно вошь на аркане даже после получения заслуженного, и ничего ценнее в завещание не впишешь. — Так че, как ебать тебя будем? — спрашивает Илья тихо, с серьезной интонацией. — Желательно не до тяжких телесных. — Охуел? С профессионалом работаешь. Трусы сними уже. Так Илья садится между Даниных ног и нашаривает елочку, уже сухую, только чуть лоснится мягкий силикон. Так Илья выливает в руку, по ощущениям, не меньше столовой ложки смазки и растирает в ладонях. Объясняет: — Щас чуть согрею. Холодная же. Даня такого раньше вообще от него не слышал. И раньше казалось, что Илье плевать на такие вещи, как и на любое подобие физического комфорта. Но смазка правда греется с минуту в его ладонях, а потом растирается по игрушке густо, почти капает. Руки Илья по одной вытирает о простыню. — Смотри, — он зачем-то почти шепчет, — я постараюсь аккуратно как смогу, но если что, сразу говори. Просить расслабить жопу смысла нет, не сработает. Просто попробуй вообще расслабиться, ладно? Там большая часть дискомфорта от головы, и тебе придется мне щас доверять. Хочется ответить, что Даня доверился, когда вообще предложил, пусть и не без доли сомнения. После Илюхиных героических минетов на члене периодически остаются кровоподтеки. В первый раз он спросил: «А ты всех ебешь как девочку в первую брачную ночь?», и потом каким-то образом сдалась напополам доска в Даниной кровати. Илья в принципе периодически вбрасывал что-то с общей энергией «выебу — стоять не сможешь». В общем, поводы для опасения давал. Сейчас сидит — одни колени да кудри, лицо сосредоточенное, интонации совершенно чужие, мягкие. Даже голос как-то иначе звучит, таким секреты рассказывают в ночи с фонариком, таким исповедуются, таким, может, в любви признаются. Вставляет первое звено елочки, малюсенькое, едва ли толще мизинца, — медленно-медленно. Гладит бедро и прижимается щекой. — Нарожают, гады. Нарожают же, блядь, мужиков, у которых даже анус, сука, красивый. Да не ржи, бля, щас зажмешься и пизда. Жопа, точнее. Проталкивает второй шарик, и не чувствуется по-прежнему ничего. Свободная рука, от смазки все еще немного липкая, проезжается по груди и животу, легко касается члена. Лапы длинные. Дане почему-то с первой встречи запомнились эти длинные лапы с редкими и некрупными, но яркими фиолетово-синими венами. Бледные, едва ли напоминающие что-то живое, едва ли на какую-то нежность способные. Илья пытается ему подрочить, но фиксация побеждает, и рука, конечно, возвращается к сиськам. Елочка останавливается, не добравшись до последних звеньев, и тянется туда-сюда. — Все нормально? — Илья прихватывает сосок фалангами. — Я почти ничего не чувствую. — Не больно? — Я бы сказал. — Да я откуда знаю? Половина мужиков, блин, терпит-терпит, а потом терпит-терпит. Все, не ржи! Штраф за ржение. Вкручивающим движением вставляет последнее звено. Елочка не героическая, маленькая, «бегиннерская», но на один глубокий вдох этого размера хватает. — Бля, больно сделал? — осекается Илья. — Да нет, все в порядке. — Ну смотри, кис. Можешь попробовать квадратом подышать, глубокий вдох, глубокий выдох, медленно. Говорят, помогает. Его «кис» звучит совершенно новым словом. Обычно слегка издевательски, сейчас — как будто он реально вкладывает какую-то ласковость. На таких «кис» и «котиков» обращаются друг к другу люди с наклейками «молодожены» и пластиковыми кольцами на машинах. Даня пропускает момент, когда неторопливое движение звеньев становится приятным. Рассматривает Илюхины глаза, взгляд серьезный, ловящий какие-то незаметные движения мышц. Окно цедит плоский и пасмурный свет, но в бледных глазах Ильи чудится нездешняя бирюза. Илья тянется целоваться, щекочет волосами Данин лоб и чуть беспорядочнее трахает игрушкой, не справляясь с двумя делами одновременно. — Ну, сейчас как будто нормально, — констатирует, отрываясь. — Но, может, все равно будет сложно, сам понимаешь, волына… — Ты можешь заткнуться хоть иногда? — Я буквально самый пиздливый человек в мире, и ты знал, на что шел. Не смеяться сложно, но, во-первых, от смеха правда сокращаются мышцы, а во-вторых, Даня с ужасом понимает, что вполне готов позорно кончить до гвоздя программы. Илья целует его скулу и угол челюсти, а потом отстраняется и пытается эффектно открыть презерватив зубами, забыв, что никогда не получается, когда пытаешься эффектно. Матерится, все-таки рвет пальцами, раскатывает и выливает, видимо, оставшиеся полтюбика смазки. Осторожно посильнее сгибает Данины ноги, приставляет головку — и скользит, вместо того чтобы порнушно за раз вставить. — Бля, не ебал девственников, так и нехуй браться. — Я уже давно не. — Анальная девственность считается. — Девственность всего одна, и ее давно нет. Ты же профессионал. — Не души, а. Ты узкий как сука, а я еще ведро смазки налил. И так жить тяжело. С законами физики Илья все-таки справляется. Даня позволяет себе короткое шипение, потому что человеческий член все-таки объемнее бегиннерской елочки. — Блин, прости, мне вытащить? — показалось или Илья пугается. — Хуево проконтролировал, все ж скользит… — Нормально, дай привыкнуть. Ты за меня переживаешь больше, чем я сам. — Конечно! На мне, бля, ответственность, чтобы твой первый, так сказать, опыт… — Поцелуй меня уже, невозможно. Илья, слава богу, затыкается, целует часто, одними губами, почти целомудренно. Выждав, начинает двигаться с мелкой-мелкой амплитудой. Даня снова пропускает момент, когда его выдохи в горле озвончаются в короткие постанывания. Илья почти прижимается грудью, гладит бока и бедра, подлезает носом к уху, выдыхая щекотное тепло. Находит Данину ладонь и мелодраматично переплетает пальцы. Руки липкие и цепкие. Главное не кончить, когда только начали. Главное, господи, не кончить. В Данином подъезде вчера сумасшедшая бабка переругалась с двумя этажами из-за звуков вечеринки, которые слышны только ей. Ледники тают, в странах третьего мира все еще не могут справиться с голодом. Люди умирают, Даня, где-то умирают люди! — Ты красивый просто пиздец, знал? — шепчет Илья. — Треш, бля, нахуя таких рожают. Сожру же реально. Он не умеет делать нормальные комплименты, но Даня даже так чувствует себя захваленным. Становится еще чуть-чуть и невыносимо. — Молодец такой, — Илья продолжает совсем тихо, почти цепляя зубами сережку в ухе. — Половину принял, может, две трети. Я теперь могу рассказывать, что выебал заслуженного артиста Татарстана? Заслуженный артист Татарстана — все-таки — позорно кончает через минуту более или менее активных действий. Отворачивает лицо в подушку, пытаясь пережить яркую черную вспышку оргазма. Колени трясет, и в моменте хочется наговорить Илье абсолютно страшных безбожных вещей вплоть до предложения руки и сердца или того хуже. Илья держит его руку и мокрым лбом вжимается в плечо. — Прости, — все-таки выдавливает Даня, когда Илья выходит и закидывает куда-то презерватив. Дурацкая привычка, его же потом искать. — Получилось… быстрее, чем я думал. — Да ниче страшного, — отвечает Илья. У него все еще стоит, профдеформация в принципе сделала его долгим, и вряд ли он ожидал, что гвоздь программы закончится едва начавшись. — Ничего не могу поделать со своим гениальным хуем. Мой дар и мое проклятье. Улыбается не оскально, тепло, даже как будто счастливо, сыто. Мнет Дане дрожащие бедра всей поверхностью ладоней, пока его не утаскивают обниматься. Держаться за руки — какая глупость, но раньше Илье, видимо, было стыдно или странно, а сейчас вдруг стало можно. — Все нормально? — спрашивает. — Тебе хоть понравилось? — А кажется, что нет? — Откуда я знаю? Ты хороший актер. — Ну если только так можно добиться у тебя комплиментов… — Сука ты. Тишина шуршит и дышит. Пахнет человеком, лубрикантом, неодиночеством. Илья предлагает в душ, а потом «все-таки придется дососать, а то у меня яйца нахуй взорвутся». Даня думает, что, видимо, придется запариться над каким-то «насовсем».