ржавчина

      Начиная работу над романом, я понимала: без голоса Эдди Мансона, мужа Крисси, история будет неполной. Правда, уговорить его на откровенный разговор оказалось куда сложнее, чем его жену. Эдди решительно не приветствует сплетни о личной жизни; в последних интервью он неоднократно подчеркивал, что не станет комментировать что-либо связанное с семейной драмой Каннингемов без участия супруги и наотрез отказывается обсуждать с таблоидами отношения с Крисси и их дочь. К замкнутости присоединилась и занятость: последние гастроли продлились почти пять месяцев, по окончанию которых Эдди желал отдохнуть дома вне шумихи масс-медиа. Его менеджер (уже не Лора) только сокрушенно вздыхал по телефону. Что ж, меня предупреждали. В сложившихся обстоятельствах, совладать со строптивым музыкантом — задача для самых искушенных.       Как бы ни звучало предсказуемо, но спасла меня любовь! Крисси. Именно она — после долгих уговоров и, как мне кажется, пары семейных аргументов, в которых я благоразумно предпочла не участвовать — взяла с мужа слово, что он уделит мне время. «Он будет ворчать, курить и однозначно не соблюдет цензуру, но он расскажет. Обещаю», — сказала Крисси. Она сдержала слово. Благодаря ей теперь вы читаете первый настоящий комментарий Эдди Мансона — от истоков до дня сегодняшнего, от первых шагов до самых громких падений. От начала и до конца.       Эдди, не выспавшийся и немного растрепанный, по началу взирал на мой диктофон так, будто тот собирается украсть его душу. А затем он махнул рукой: «Ладно, попробуем. Слушай, а курить во время этого всего можно?»

***

1996

      Эдди Мансон, фронтмен группы Corroded Coffin (вокал, лид-гитара, автор музыки и текстов), муж Крисси: Понятия не имею, что я здесь забыл (Смеется). Это планировалось бенефисом Крисси, разве нет? Мы с ней обсуждали всю эту затею и она говорила, что сама расскажет, как обстояли дела с ее (лексика, которую редакция была вынуждена не пропустить) мамочкой. Я тут как бы… О, да ладно, я всего лишь попутчик, а не машинист, черт подери! (Смеется) В смысле, мы с парнями, конечно, тоже в свое время успели «насладиться» фирменным стилем ведения дел Лоры, но…       Вот в чем соль. Я могу быть придурком, нахалом и просто свиньей, это тебе многие расскажут. Но я не бываю неблагодарным. Как бы там ни было, я говорю как есть — если бы не Лора Каннингем, мы с парнями никогда бы не добились таких высот. Иисусе, я бы, наверное, вообще сгнил за решеткой в Хоукинсе или устроился куда-нибудь на заправку мыть толчки. Послушай, это просто правда. Так что просто так лить на нее дерьмо я не стану. Это было бы свинским поступком даже со стороны такого, как я.       Но ее отношение к Крисси… Этого я тоже не забуду. Так что… Все немного сложнее, чем кажется. Жизнь — это набор черно-белых фигурок, и ты решаешь, какой сделать ход, да?       Постой, Крисси попросила меня поведать о моей тоскливой предыстории? Тебе реально хочется написать об этом? (Эдди задумывается и вновь смеется) Что ж, желания моей королевы для меня закон. Боже… Хорошо, хорошо, я собрался. Хм. А, к черту. Давайте сделаем это, мать вашу!       …Мой отец — или, скорее, донор спермы, — Алан или просто Ал, родился и жил в Хоукинсе с родителями и моим дядей, своим старшим братом Уэйном. Деда с бабушкой я не помню — они умерли когда мне было два. Знаю только, что бабуля классно готовила, а дед знатно поколачивал сыновей с раннего детства, причем отцу доставалось чаще, потому что он и в детстве был неуправляемым и нарывался на проблемы так часто, будто это было его спортом. В этом вопросе я пошел в него (Эдди слегка улыбается). Жили Мансоны на небольшой ферме и в основном занимались вспашкой тыквенного поля и продажей тыкв и семян. Уэйн, как старший брат, начал работать раньше Ала: с пятнадцати водил груз с овощами, договаривался с магазинами по продажам, продавал и сам, чинил тачки, потом устроился на перевозки по штату. Когда случился Вьетнам он попал под призыв, и хотя бабушка ревела и не пускала его, дед напротив, сказал что-то вроде: «Что ж, самое время доказать, что ты настоящий мужик», так что дядю отправили на фронт и определили там в водители на военной базе. Звучит как полный пиздец, но такие уж были нравы. К счастью, Уэйн выбрался оттуда относительно быстро живым и целым — отправили его домой в 64-м. Но, да, он точно….       Это его изменило, черт подери. По рассказам знакомых, до этого он был гораздо более веселым парнем, а после войны вернулся молчаливым, избегал людей и долго осваивался на новой работе. И, знаешь, это вовсе не значит, что он как-то отупел на фронте. Он был чертовски умным парнем, в сто раз умнее многих ублюдков в костюмах из мегаполисов. Просто такие вещи что-то навсегда у тебя забирают, и все.       Что до моего папаши, то Ал в целом-то ничем не выделялся: учился он так себе, любил театр, мечтал стать актером, и, думаю, у него бы отлично получилось, используй он свой талант где следует. Вот только папуля выбрал совсем другую сцену. Дядя говорил, что тот с детства приобрел дурную привычку: чтобы отец не лупил его как гребаную грушу, Ал научился выдумывать дикие небылицы и усыплять отцовскую бдительность. Например, что школу он прогуливал, потому что учительница попросила его пойти на прослушивание для нового школьного спектакля и его взяли на одну из главных ролей, а когда он отыграет, ему закроют школьные пропуски за участие в театре, и все будет шито-крыто. То есть, ты поняла, да? Что угодно чтобы увильнуть. Он мог смотреть тебе прямо в глаза и врать так спокойно, будто это ты — идиот и ничего не понимаешь. Ясное дело, дед быстро раскусил его херню и стегал ему задницу. Но и папа не сидел сложа руки — мастерство лжи он оттачивал регулярно.       Когда он понял, что врать можно и в более серьезных вопросах, он поднаторел в сделках. Дядя говорил, что в юности Ал мог выйти из дома без гроша, а вернуться вечером с деньгами, сигаретами и новой курткой, которую «ему подарили за помощь в одном дельце». Что за дельце — да хрен его знает. Но вот так.       Дельце. Иисусе, сколько у него было этих «дел».       Из школы его в итоге вытурили на последнем году, оставив без диплома, да и сам он продолжать учиться не планировал; вообще ничего не планировал. Дед устроил его туда, куда устраивали всех таких придурков в Хоукинсе, — на склад при заводе удобрений за городом: таскать мешки, грузить коробки, и так далее. Ал выдержал где-то три месяца. Знаешь, почему? Сейчас не смейся — оттуда его вышвырнули за то, что он трахнул дочку начальника цеха прямо в его кабинете, а отец девчонки их застукал. Дядя говорил, его прям с голой задницей на улицу и вышвырнули на виду у всех. Да, говорю как есть! Вообще подружек у него в юности было очень много. Отец был тем еще дамским угодником. Думаю, не случись в его жизни мама, он бы так и проколесил страну, оставляя после себя вереницу чьих-нибудь соблазненных дочурок (Эдди закатывает глаза и фыркает). До сих пор не могу быть уверен, что у меня где-то не затерялся сводный брат или сестра.       Дальше, кажись, была заправка на трассе. Отец продержался там около года. Ему нравилось болтать с водителями, узнавая что-нибудь от них о дорожных приключениях и больших городах. Он как будто воровал понемногу от чужой жизни в надежде, что фортуна когда-нибудь тоже улыбнется ему. На той заправке Ал и решил, что Хоукинс его держит и мешает раскрыться. В какой-то момент он начал пропадать на несколько дней; у него была старая «Вольво» PV544, которую они с Уэйном довели до ума, и на ней он гонял по Индиане — то в Индианаполис, то в Лафайетт, то еще куда-то в границе штата, якобы искал людей, которые помогут ему с жильем и работой. Дядя не верил ему, но остановить уже не мог. С заправки Ала уволили, когда он попробовал стырить из кассы «премиальные» — с отмычками он уже тогда обращался как следует. Уэйн впервые в жизни по-настоящему на него наорал: у него уже в печенках сидела эта папина херня, когда тот вечно влипает в какие-то проблемы и не может просто вести себя как нормальный человек, не подставляя кого-нибудь.       Дед к тому времени совсем сдал от рака, так что роль воспитателя всецело досталась дяде. Хотя, правильнее будет сказать, что ему кинули ее на шею, как мешок с дерьмом, и велели тащить.       Они все чаще ссорились; Ал упорно отказывался признать: ему придется жить как все, придется засунуть свой гребаный театральный бунт куда подальше и наконец включить голову, пока не стало слишком поздно. Слушал ли отец Уэйна? (Эдди хмыкает). И вот однажды… он просто уехал. Черт подери, просто свалил! Сказал дяде, что едет на пару недель развеяться, взял старую сумку, куртку, пару рубашек со штанами, и исчез. Дядя и бабушка думали, что он вернется через недельку — как всегда, когда у него закончатся деньги. Но отец не вернулся. Когда он наконец позвонил откуда-то с юго-запада, Ал сообщил, что поселился у друга его друга и работает в баре. Через несколько дней он перезвонил и весело сообщил: «Эй, брат, я тут нашел неплохую работу на складе». Еще через несколько дней он заявлял, что его пригласили помочь в каком-то маленьком театре следить за декорациями. Ты понимаешь. Он, наверное, сменил работ сорок за пару месяцев. Никто не знал, где он на самом деле и чем он там занимается — разве что наверняка проблемами и какой-нибудь незаконной хренью.       Только спустя некоторое время, полное вот таких туманных звонков, дядя узнал, что отец обосновался в Мемфисе.       Я думаю… (Эдди чешет висок) Знаешь, сейчас я думаю, что это было очевидным поворотом в его судьбе. Мемфис для него был спасением от Хоукинса; там его никто не знал, а еще это был трамплин перед настоящими большими рыбами типа Нью-Йорка, да? Музыка, бары, люди, которые приехали туда из таких же дыр, как Хоукинс, и надеялись начать заново, — все в точности как он. Это его вроде как успокоило. Там можно было быть кем угодно — барменом, актером, музыкантом, вообще насрать, лишь бы у тебя хватало фантазии. Отец писал домой письма для матери и Уэйна и, судя по тому, как он красочно в них расписывал, вдали от Хоукинса он в самом деле был счастлив; казалось, он нашел место в этой жизни. Ал даже прислал им несколько фотографий: на одной он стоит у клуба Prince Lewis, облокотившись на перилу у входа, в полосатой рубашке без пуговиц и вельветовых брюках, с сигаретой в этой полуухмылке, с бакенбардами. Я видел это фото. Крисси говорит, что на этой фотографии он просто вылитый я. Такой же бросающий вызов всему миру (Эдди закатывает глаза). Не знаю, наверное, она права. Мы с отцом оба начинаем улыбаться по особенному безумно, когда понимаем, что вот-вот начнем какую-то совершенно, чертовски особенную главу нашей жизни.       И именно там, в Мемфисе, он и встретил мою мать.       Эдди делает паузу, хотя по его лицу нельзя однозначно прочитать печаль или боль. Известно, что покойная мать Эдди, Элизабет Мансон, до сих пор занимает особую часть в его сердце: второе имя его дочери дали в честь бабушки, а одна из самых длинных баллад группы Corroded Coffin, The Witch of Endor из второго альбома группы Musery, посвящена материнству. Воспоминания о ней так или иначе остаются с сыном и бережно хранятся в его творчестве и истории его семьи.       Эдди Мансон: Да, о чем это мы?.. И вот, в Мемфисе Ал встречает мою мать. Это случилось в сентябре 1965-го года. Мне рассказал отец.       Она зашла в бар, чтобы спрятаться от урагана — тогда вообще был какой-то особенно дождливый сезон… а папа стоял на другом конце помещения и пытался заставить музыкальный автомат проиграть запись The Kinks, но штука хреново работала и монета застряла. Он сперва попробовал ее поддеть чем-нибудь, а потом лупил этот несчастный автомат руками, поносил его как мог — за поломку-то штраф бы сняли именно с него. В конце концов папа психанул и пнул автомат, и вдруг услышал за спиной:       — Зачем же делать этому милому парню больно? Ал обернулся на голос — очень мелодичный и чуть смеющийся на гласных. Мама всегда говорила немного на высоких тонах, словно была в секунде от смеха. Даже когда плакала.       — У него просто очень скверный характер, — фыркнул отец и оглядел, цитирую, «совершенно отпадную куколку».       Что тут еще добавить, Уилер? Конечно же, она сразу ему приглянулась: пышные формы, густые кудри, которые распушились на влажном воздухе как грива, огромные темные глаза (я унаследовал их от нее) и пухлые губы натурального алого цвета. На ней были модная тогда рубаха на шнурках, пурпурные штаны расклешенные от колена, — это прям отдельно завело отца, потому что в то время не каждая девчонка осмеливалась надеть нечто подобное — и огромные сережки-капли, а на плечах лежала вязаная сиреневая шаль, мокрая от дождя.       Эта шаль сейчас находится у нас дома, если что. Крисси иногда кутается в нее, когда замерзает.       — Ты должен найти к нему подход, — тепло улыбнулась мама.       Она подошла к автомату, достала из кармана металлическую пилочку для ногтей и на секунду нырнула рукой в щель возврата монет. Раздался тихий звон. Мама нажала комбинацию кнопок, и автомат как по команде закрутил барабан с пластинками. Она обернулась к отцу, не убирая пилочку в карман, а прикусив ее кончик — с этакой торжествующей игривой ухмылкой — и мурлыкнула:       — Слышал щелчок? Это он сказал «спасибо». Эдди смеется.       — Ну, черт бы меня побрал, волшебница, — заулыбался Ал. Его кто-то позвал, но он даже не шелохнулся — все продолжал на нее пялиться, как на чудо света. — Это было ловко. Расскажешь, в чем секрет?       — Никакого волшебства тут нет. У моего дяди была мастерская по ремонту торговых аппаратов в Нэшвилле. Я с десяти лет знала, как заставить эти железки петь бесплатно, если они начинают капризничать, — посмеялась она.       Господи, лучше бы она ничего тогда не говорила. Лучше бы она просто взяла этот проклятый четвертак и ушла домой и навсегда забыла дорогу к тому бару.       Но она не ушла. Папа все-таки с ней познакомился.       — Я Алан. Можно Ал.       — Лиззи, — пожала плечами она и начала качаться под The Kinks — You Really Got Me, причем с таким безупречным чувством ритма, точно давно где-то выступала. Мама очень хорошо чувствовала музыку, так что могу представить, что его так зацепило в ней. Хотя, в случае Алана Мансона, когда речь заходит о женщине, умеющей обращаться с пилочкой ногтей точно опытный домушник, крутые бедра и танцы — далеко не единственные причины, по которым он может назначить ей свидание (Эдди закатывает глаза).       После этого мама пошла к барной стойке и заказала себе бренди — ей тогда было восемнадцать, но она откуда-то достала фальшивое удостоверение да и выглядела старше своего возраста. Отец говорил, что он вообще не думал — просто поставил себе цель во что бы то ни стало получить ее расположение. Он подсел на место рядом и начал свой типичный спектакль «плохого парня» в стиле Джеймса Дина: комплименты, шутки, «опасное» обаяние на максимум, все это дерьмо. Надо сказать, женщины в его жизни покупались на этот образ весьма часто. И мама тоже не стала исключением.       — Лиззи, я должен был встретить тебя намного раньше. Если бы ты научила меня этим фокусам с автоматами, я бы уже был миллионером, — смеялся отец.       — Это проще чем кажется, — отмахнулась мама.       — Тогда, может, подскажешь, проказница? Спасешь бедного Алана от штрафа за похеренный джукбокс.       — Мгм. И что, никакого подвоха?       — Подвоха? От меня? — папа вскинул ладони. — Клянусь Богом, милая, я бы не спрашивал о таких вещах, если бы хотел использовать их во вред. Это вообще не в моем духе, понимаешь? Ну посмотри на меня!       — Смотрю, — мама с трудом сдерживала смех.       — Ну! Видно же, что я — добрейший самаритянин, движимый одним наивным детским любопытством!       — Я имела в виду, что ты захочешь взамен от меня?       Отец медленно осклабился:       — Только то, что ты захочешь показать мне сама, дорогая.       Мама лукаво глянула на него из-под своих длинных ресниц и пододвинула к нему пустой стакан:       — Сначала купи даме выпить, Ал. А потом… может, мы что-нибудь и придумаем вместе.       Эдди вновь делает паузу, — на этот раз длинную. На его лицо падает тень уязвимости, почти детская ранимость, которую необычно наблюдать у человека с его репутацией шоумена. В это мгновение он пытается вместе со мной переправиться на двадцать лет назад — во время, когда его мать была живой, юной и прекрасной, а отец — обаятельным и бесчестным.       Эдди Мансон: Знаешь, я долгое время искал правильные слова для описания того, кем родители были друг для друга. Мне кажется, я понял это только когда сам женился. В общем… Однажды один роуди рассказал мне байку про скорпиона и лягушку… Я услыхал ее во время нашей поездки в Хельсинки в 91-м, и она как-то особенно отложилась в моей голове. Звучит она так: скорпиону приспичило на тот берег, а плавать он не умел. Он ползет к лягушке: «Подбрось через реку?» Та в ответ: «Ага, чувак, сейчас, ты же меня ужалишь!» Но скорпион убеждал ее: «Зачем мне тебя жалить? Если ты пойдешь на дно, я утону вместе с тобой». Лягушка подумала и посадила его на спину. И вот, плывут они, и внезапно прямо посреди реки скорпион берет и со всей силы бьет ее жалом. Лягушка, уже уходя под воду, обреченно спрашивает: «Зачем ты это сделал? Ты же сам теперь погибнешь!» А скорпион ей отвечает: «Ты знала, кто я, с самого начала. Я же скорпион». Вот и все, черт побери. Он же скорпион. Как тут поспоришь?       Крисси Мансон: Миссис Мансон была прекрасной женщиной, Эдди и Уэйн всегда вспоминали ее только хорошими словами. Это благодаря ей Эдди так рано начал увлекаться музыкой, чувствовать ритм, слышать суть песен… Еще эти сумасшедшие кудри — ее рук дело (смеется)! Боже, это совершенно точно досталось ему от матери. И, похоже, нашей малышке тоже. Уже представляю, каким нервным мероприятием будет для нее каждый дождь.       Я никогда не встречала отца Эдди, но видела его фото и слышала рассказы о нем. Признаться честно, у меня сложилось впечатление, что этот человек не справился со своими мечтами. Он каждый раз начинал заново, веря, что в этот раз у него точно получится, но почему это должно было получиться, сам не знал. Он не был надежным человеком, и уж точно не был лучшим отцом. Я не знаю его лично… Но для Эдди это серьезная тема. Он полностью посвятил себя борьбе с негативным наследием отца. Так что я всецело на стороне его версии событий, что бы там ни было.       Эдди Мансон: Лиззи и Ал начали встречаться. Понятия не имею, как отреагировали на эти отношения ее предки — я слышал только, что мама из хорошей семьи, но ни отец, ни дядя никогда не знакомились с ее родителями, что, думаю, это было ошибкой. Может быть, узнай они об Але, они бы надрали ему задницу и запретили маме когда-либо видеться с ним… Но вышло как вышло. В общем, они крепко затусили в Мемфисе. Мама показала ему кучу приемов с этой несчастной пилочкой и всякими шпильками для волос, что привело его в полный восторг. Они влюбились как идиоты. У них был быстрый роман и не исключаю, что приправленный дурью — отец приторговывал, чтобы как-то платить за аренду и тачку. Они много колесили вдвоем, влипали в разные авантюры и собирали безумные истории. Ал любил хвастаться ими нам с Уэйном. Например, однажды они как-то умудрились вытащить из кабака для туристов в Техасе механического быка и сдали его в металлолом (Эдди хихикает). Но в основном, они просто наслаждались свободой и первой любовью. Отец говорил, что мама могла… Она делала его жизнь проще. Когда ты попадал в ее орбиту, казалось, что у тебя выросли крылья и ты можешь увидеть все на этом свете.       Мама нигде не училась и не работала, хотя у нее, как мне кажется, была склонность к коллекционированию — Уэйн показывал мне кучу разных побрякушек, кружек, пластинок и других мелочей, которые она насобирала в дороге. Я думаю, она искала себя, определялась с тем, где вообще лежит ее душа… Но так уж получилось, что не успела.       Вскоре после встречи с Алом она забеременела.       Ал говорил, что она была рада беременности — по крайней мере, пыталась не показывать, как ей страшно. А вот папочка моментально обделался от ужаса, едва услышав эту новость; впрочем, к его чести, он не заставлял ее делать аборт и практически сразу предложил пожениться. У Алана в то время уже кончались деньги с подработок, и жилища для двоих, не говоря уж о ребенке, тоже не было. Хоукинс оказался единственным местом, где у него оставались хоть какие-то зацепки в виде дома родителей, так что решение было принято быстро. Прихватив все что у них было — а это две сумки шмоток, мамин фотоаппарат и полный кузов кружек, пластинок и кассет, — они рванули назад в Хоукинс. Встретили их не слишком радостно: дед и бабушка были, мягко скажем, в шоке, долго ругались с отцом, а Уэйн тогда устроился на фабрику в Лафайетте и не был на месте. Вернулся он когда мне было уже где-то восемь месяцев… Да, кажется так.       Деваться было некуда, так что Ал и Лиззи остались жить с его предками и быстро поженились. Могу только представить, какими чертовски стрессовыми были для мамы эти месяцы под одной крышей с людьми, которые не рады ни тебе, ни собственному сыну, ни тому, что вы вот-вот разродитесь для них внезапным внучком. Но мама держалась. Опять же, куда ей было деваться, в таком-то положении? Она вверила свою судьбу тому, кому любила. Лучшие из нас совершали подобный промах.       Родился я в августе 66-го. Маме тогда стукнуло 19 лет.       В 1968-м дед умер от рака. Вскоре за ним угасла и бабушка, и отныне дом был в полном распоряжении моих родителей. Правда, особого облегчения это не принесло. Папаша вдруг понял, во что он влип: молодая жена, маленький ребенок и нихрена работы… На него обрушилась огромная ответственность к которой он никогда не готовился. Да он в жизни не ухаживал за кем-то кроме себя! Для меня все еще удивителен тот факт, что он не сбежал, как обычно, восвояси, оставив маму самой разбираться со всем этим. Может, он решил, что бежать больше некуда. А может быть… не знаю. Не хочу загадывать за него.       В любом случае, от осознания своей ответственности его подходы к ведению дел особо не поменялись. Он распродал некоторые драгоценности бабушки, на выручку с которых мне купили кроватку и прочие детские штучки, а потом продолжил страдать херней: воровал металл и перепродавал технику, брал предоплату за ремонт крыш, к которым никогда не прикасался, или перепродавал краденые запчасти с фермерских тракторов, выдавая их за «дефицитный импорт». Маме он врал так же естественно, как дышал, обещая, что это «последнее дельце», после которого он точно разбогатеет и мы рванем в Калифорнию или куда-то еще, где будет новая жизнь. Но фишка Хоукинса в том, что он затягивает как болото. Отец мог неделями рассказывать, что скоро уедет в большой город, станет актером, как мы будем жить в квартире с видом на Бродвей, но оставался в Хоукинсе в той же точке, из которой уезжал. Наверняка он чувствовал себя белкой в колесе, и это сводило его с ума. И Ал тащил нас за собой, искренне веря, что он все еще чертовски обаятельный парень, у которого все под контролем.       Когда я был маленьким, мне его приемчики казались настоящим чертовым волшебством. Серьезно. Представьте, что ваш папа каждый день рассказывает вам новую сумасшедшую историю, где он эдакий гребаный Джеймс Бонд. Кражи, нелегальные сделки, погони на тачках с поддельными номерами… Сегодня он знаком с жестким криминальным боссом, завтра он чуть не получил роль в рекламе, послезавтра он уверяет, что через неделю мы переедем в Беверли Хилз и поселимся в особняке его приятеля-мафиози, а я буду ходить в элитный пансионат для мальчиков. Господи Иисусе, а? Чтоб его? И вот ты слушаешь эту чушь — полную ересь — и хочешь верить. И мама хочет. Потому что у него такой голос, будто он сам в это верит. Потому что… ну, правда, кому повредит красивая история? Только тем идиотам, кто не понимает, что реальность никогда не будет с ней совпадать.       Мне было четыре, когда Ала впервые повязали по-крупному. Об этом мне рассказал дядя. Отец вечером вдруг ворвался в трейлер, подхватил меня на руки и заорал: «Собирайся, Лиз! Мы едем в твой родной Нэшвилл!». Мама собралась, одела меня, и мы помчали. Ал гнал так, будто за нами гнались гребаные демоны — и, как выяснилось позже, он был не так уж далек от истины. Оказалось, мой «гениальный» старик решил, что работать на местном складе запчастей слишком скучно, поэтому он просто… «одолжил» грузовик с партией новеньких гитарных усилителей и перепродал их каким-то проезжим парням из Чикаго. Проблема заключалась в том, что парни из Чикаго расплатились с ним пачкой фальшивых купюр, а склад принадлежал человеку, который таких шуточек ничерта не понимал.       Естественно, нам отец ничего об этом не рассказал — он обставил все как «маленькое приключение», которое он держит под контролем, просто нам нужно немного затаиться, и все будет супер. Мама не верила ему, но куда ж ей было деться? Она пережила с ним уже столько «маленьких приключений»… Помнишь, что я говорил про красивую историю? То-то и оно.       Короче, в итоге машина дала по тормозам, и мы застряли на какой-то богом забытой заправке в три часа ночи в разгар ноября, прям в самый ливень. На улице словно потоп начался; гром разбивал небо гигантскими кувалдами, а ледяные капли швыряло о машину с яростью Громовержца. Клянусь, это был какой-то знак божий, что всякий раз, когда Ал и Лиззи оставались вдвоем, шел ураган.       — Все нормально, — повторял отец уже пятый раз за час, закрывая капот. — Просто свечи заливает. Сейчас заведем и поедем дальше. До Нэшвилла отсюда часа два, не больше.       — Ал, у нас почти не осталось бензина, — сказала мать.       — Значит, заправимся, — пожал плечами он и полез в карман куртки. — Сейчас разберемся.       Он достал деньги, пересчитал их и оцепенел. Просто стоял, глядя на купюры так, будто видел их впервые в жизни. Тихо выругался. Мама смотрела в черное окно, в залитую ледяной водой темень, время от времени проверяя меня рукой. Ей не было видно ни шоссе, ни города. Ни будущего.       — Ал, — тихо позвала она, — ты сказал, что все под контролем.       — Так и есть! Просто… небольшая заминка. Но мы справимся, Лиз, ты же знаешь, я всегда выкручиваюсь. Всегда. Мне просто нужно немного подумать…       — Эдди скоро проголодается. Давай позвоним в службу…       — Нет-нет-нет, никаких служб! Все будет нормально, он… он крепкий парень, — я сидел сзади, завернутый в старое одеяло. Помню слабый хлопок по ноге сквозь сон. Будто кто-то проверял, спит ли собака. — Да, Эд? Какой к черту голод, скажи? Мы ведь Мансоны, несокрушимая гребаная сила! Мы справимся, — он быстро поцеловал маму. — Не дрейфь, волшебница. У папочки все пройдет отлично.       В какой-то момент мама уже не выдержала и взяла у него бумажник, чтобы сходить и купить поесть. Она вышла к свету фар и, видимо, Господь дернул ее-таки посмотреть на деньги. Она все поняла. Вернулась в машину, швырнула эти бумажки отцу в лицо и заорала: «Это не деньги а чертовы фантики, Ал! Ты привез нас в никуда с кучей проклятых фантиков!»       Вот как умирает волшебство. (Эдди усмехается) С хрустом игрушечных денег. Джеймс Бонд не сумел отличить фальшивые банкноты от настоящих, а его «гангстерские связи» оказались просто кучкой торчков, которые кинули его при первой возможности. Мама кричала, вроде бы, что он мудила и козел и все в таком духе — в чем я ее поддерживаю, — и я присоединился с заднего сиденья своими воплями, проснувшись от шума криков и дождя… это был полный ад. А папа просто сидел и смотрел на руль, и впервые в жизни у него не нашлось гребаной идеи, как все исправить и куда убежать. Я говорю об этом на своих сессиях — пути отступления обрубили разом, как палач башку крестьянину на плахе. Бам! Критическое поражение. Бросай и молись, что выпадет хотя бы девять.       Вскоре заправщик счел всю нашу милую свору подозрительными и вызвал копов. Они приехали быстро, так как были где-то поблизости. Там отца и запаковали, совсем как в его любимых фильмах — мордой в землю, руки за спину (Фыркает). Знаешь, что самое безумное? Он даже тогда пытался играть роль. Улыбался, подмигивал маме, пока его вжимали лицом в мокрый капот, говорил что он справится, как-то отшучивался полиции. А мама просто стояла рядом, прижимая ревущего меня к себе.       Сама она не плакала. Думаю, в ту ночь она просто выгорела дотла.       Машину Ала конфисковали как вещдок; нас с мамой вернули в Хоукинс на полицейской машине. Лиззи позвонила Уэйну, чтобы все рассказать, и он, понятное дело, тут же сорвался к нам… Отца в итоге отправили по этапу на два года в Терри-Хот за крупную кражу, на залог-то денег не было. Маму это сильно подкосило — она чувствовала себя дурой, потому что до последнего верила ему и сопровождала во всех этих авантюрных фантазиях. Но теперь… Теперь она осталась со мной одна, и нужно было что-то делать. Да, разумеется, она захотела подать на развод, но… отец писал оттуда, извинялся, упрашивал дождаться… (Эдди замолкает, после чего устало вздыхает). Знаешь, вот что я скажу: некоторым людям нужно рвать пластырь вовремя. А то потом рана начинает гноиться и превращается в орудие пыток, которое медленно тебя убивает.       Когда отец ушел, маме пришлось несладко. Она устроилась работать в прачечную почти на круглые сутки, и за мной приглядывали то соседки, то дядя Уэйн, когда у него было время. Помню, как чертовски сильно я обожал оставаться в его трейлере: он стоял на бетонных блоках и из-за этого ветер задувал под пол, отчего у меня постоянно мерзли ноги, но зато на столе в его берлоге всегда лежали какие-то журнальчики и газеты, которые я любил читать вслух, потому что мне нравилось, знаешь, пробовать чеканить звук до полного совершенства, раскатывая его, растягивая, ну и так далее. Я так же читал его словари и справочники — мне реально казались они весьма увлекательным чтивом! Только задумайся, теперь я знал, где живет и куда звонить всему чертовому Хоукинсу! Да я гребаный суперагент (Смеется). Еще я вспоминаю, как сытно пахло у дяди в трейлере бобами и пивом, а когда ночи были особенно холодными, всю эту хрупкую махину качало, словно баржу в шторм, и я сходил с ума от восторга! Мне казалось, что я — пират, бороздящий бесконечные синие просторы Атлантического океана на своем гордом «Голландце» из стальных панелей. Мы качались на этом корабле в шторм, одинокие, но гордые пираты, свет предательски мигал, но Уэйн невозмутимо готовил мне это мясо с бобами, а на завтрак — медовые хлопья, в которые я влюбился просто на всю жизнь, и жизнь продолжалась. Шторм затихал. Перед сном мы брали горячий шоколад и читали книжки… в основном посвященные рыбалке. Что сказать, парень фанат! Зато теперь я знаю все о том, на какую снасть лучше всего ловится сазан (Смеется).       Да, мы с ним классно проводили время. Понимаешь, в отличие от отца, дядя был гораздо предсказуемее в хорошем смысле слова, и с ним никогда не ожидалось подвоха. Не нужно было опасаться, что завтрашний день приведет вас с матерью на обочину неизвестного шоссе в разгар ледяного дождя, не нужно было бояться, что к вам на порог нагрянут психованные ублюдки, которых обвел вокруг пальца твой папаша, ну, или они его. С Уэйном всегда было честно. Он жил один, работал на заводе в ночь и днем просто молча следил, чтобы ты был сыт, одет и счастлив. Никаких, знаешь, дурацких историй. Мне нравится его подход, хоть я и, как вы все знаете, выбрал более драйвовый способ жить (Смеется).       Несмотря на все… на все что случилось, на ее тяжелую работу, мама старалась создать вокруг меня спокойную обстановку. Да, она… Она старалась. Она понимала, что после выходок отца она нужна мне, как никогда прежде. Поэтому, когда она не работала, она всегда была со мной.       Мы каждый вечер читали книжки Толкина или творчество Эдгара Берроуза, — что-нибудь о колдунах, драконах, других мирах, я все это чертовски любил. Еще мы зачастую гуляли по лесу; она собирала цветы и плела мне маленькие разноцветные ожерелья, которым научилась на музыкальных фестивалях, а потом мы шли на маленькую полянку неподалеку от моей будущей школы и там лежали прямо на мокрой траве, разглядывая фигурки в облаках. Мама постоянно фотографировала меня и природу — как я читаю, как я ем, как ловлю божьих коровок… Она учила меня, что в каждой частичке мира есть искусство. Будь то травинка, косые лучи света сквозь кроны деревьев или жук, заползший тебе на руку, — все это единая прекрасная мелодия природы, и мы тоже ее часть. Наш дом дышал ее музыкой. Она сажала меня рядом на ковер, ставила иглу на пластинку Мадди Уотерса, Дженис, Вуди Гатри или ранних Rolling Stones, закрывала глаза и просто покачивалась в такт, отбивая ритм ладонью по колену. Бывало, мы даже брали кухонные приборы, типа ложек и кастрюль и колотили по ним со всей дури, как какое-нибудь племя диких шаманов (Смеется).       «Слышишь, Эдди?», говорила она; ее голос звучал тихо и мягко, «Это рок. В нем столько тяжести, но она ничуть не давит. У нас с тобой должны вырастать крылья каждый раз, когда я ставлю эту пластинку, малыш. Это наши билеты на самолет далеко-далеко отсюда».       Мы пели много блюза вместе, да… Лиззи нравился рок-н-ролл, свинг, джаз… Да вообще много чего. Она любила мрачный глубокий звук. Она любила звук. Мама учила меня чувствовать саму пульсацию звука, ту вибрацию струн, которая резонирует где-то под ребрами, и относиться к музыке как… Да, как к билетам наружу. В мир, который будет подчиняться только нам двоим.       Мне было шесть, когда она умерла. Аневризма. Сказались постоянные изнурительные переработки.       Слушай, Уилер, я выйду покурить на пару минут, окей? Спасибо.       Эдди встает и выходит на балкон без прочих объяснений. Мы возобновляем общение лишь спустя полчаса. Он возвращается с балкона, где курил; выражение его лица не       прочитать, и только в глазах осело беспокойное чувство.       Прости, да… Э-э, так о чем мы? Верно. Мама.       Похороны я помню смутно. Помню, как вокруг меня ходили какие-то незнакомые люди и постоянно трогали, словно я сейчас рассыплюсь на части, и как мне жал в плечах пиджак из комиссионки. Мне ничего не хотелось. Я был в глубоком оцепенении. Чего может хотеться ребенку, который наблюдал за тем, как гроб с его матерью опускают на шесть футов под землю?       Нихрена ему не хочется, вот что.       Со мной был Уэйн. И я тебе так скажу, он ни разу не попытался меня пожалеть. То есть, разумеется, он говорил со мной обо всем этом, старался, чтобы я не паниковал… Но, по большому счету, он давал мне понять, что, что бы ни случилось, я никогда не буду один. Что я всегда могу положиться на него.       Мы остались вдвоем.       Дома мы долго молчали. Я сидел на своей кровати и болтал ногами. Внутри, помню, поселилось какое-то странное отрешение от всего, словно я прошел слишком долгий игровой уровень и хотел спать. Через какое-то время Уэйн вошел в комнату и сел рядом со мной, — без слов типа «бедный малыш, иди ко мне, поплачь как следует». Он просто сел и молчал вместе со мной. Я благодарен ему за это.       Думаю… Я думаю, это был первый раз с момента возвращения с войны, когда его кто-то понимал. Мы оба превратились в выживших после крушения, которые сидят на берегу и просто смотрят на воду. Уэйн молчал, я молчал, и вот тогда, вот этой самой тишиной, мы договорились между собой: да, парень, теперь мы в одной лодке. Теперь мы будем выкручиваться вдвоем, потому что больше в это мире не осталось достойных кандидатур для дальнего плавания.       И друг без друга до берега мы уже не доберемся.