Вне расписания

      Экзаменационная неделя в Академии Кёнхи — это особый вид пытки.       Обычно студенты здесь и так не филонили. Конкуренция бешеная, все хотят быть лучшими, все грызут гранит науки так, что зубы крошатся. Но в обычные дни хоть как-то можно было дышать. Перерывы, обед, посиделки в общей гостиной, репетиции, сплетни у кулеров.       На экзаменационной неделе всё это исчезало нахрен.       Коридоры пустели, потому что народ либо сидел в библиотеке, либо в своих комнатах, обложившись учебниками, как баррикадами. В воздухе висел запах кофе, энергетиков и отчаяния. Из-за дверей доносились то истерический смех, то тихие рыдания, то монотонное бормотание — кто-то зубрил даты, формулы, определения. Студенты превращались в зомби. Бледные, с красными глазами, с трясущимися руками. В столовой ели мало, в основном закидывались кофеином в любом виде.       Преподаватели ходили с каменными лицами и наслаждались властью. Директор Пак издал указ: «Никаких поблажек. Академия Кёнхи — кузница элиты. Слабые отсеются». И все знали — это не пустые слова. Каждый семестр кого-то отчисляли. Родители платили бешеные деньги, и спрос был соответствующий.       Кан Тэхён готовился к этой неделе как к военной операции.       У него был план. У него всегда был план. Расписание, разбитое по часам. Списки тем для повторения. Карточки с формулами. Конспекты, переписанные трижды разными цветами. Он начал готовиться за месяц. За две недели до экзаменов перешёл на особый режим: подъём в пять утра, два часа самостоятельных занятий до завтрака, потом учёба, учёба и ещё раз учёба.       Он был уверен, что справится. Он всегда справлялся.       Но в этот раз что-то пошло не так.       В этот раз у него были репетиции с Бомгю. Каждый день. В шесть вечера. И после этих репетиций он возвращался в комнату выжатый как лимон. Не физически — морально. Потому что каждый раз, когда он закрывал глаза, перед ним вставало лицо Бомгю. Его дурацкая ухмылка. Его глаза в темноте кладовки. Его пальцы, убирающие прядь с виска.       Тэхён пытался забить на это. Пытался сосредоточиться на интегралах и музыкальной теории. Но мысли всё время уползали куда-то не туда. Он ловил себя на том, что пялится в стену уже десять минут, хотя только что собирался решать задачу.       Он начал не высыпаться.       Сначала на полчаса. Потом на час. Потом на два.       Он ложился в одиннадцать, как всегда. Лежал, смотрел в потолок, считал овец, представлял нотный стан, перебирал в уме гаммы. Ничего не помогало. Сон не шёл. А когда наконец приходил — под утро — был рваным, поверхностным, с дурацкими снами, которые он не мог запомнить, но после которых просыпался с колотящимся сердцем.       К среде экзаменационной недели Тэхён выглядел так, будто его переехал грузовик.       Синяки под глазами стали такими тёмными, что казалось, ему поставили два фингала. Он пытался маскировать их — вставал на десять минут раньше, умывался ледяной водой, даже позаимствовал у Ёнджуна какой-то крем для кожи вокруг глаз, от которого пахло огурцами. Но это помогало слабо. Глаза всё равно были красными, а веки — опухшими.       Осанку он держал по-прежнему идеально. Спина прямая, плечи развёрнуты, подбородок вздёрнут. Но это требовало таких усилий, что к вечеру у него болела каждая мышца. А дрожь в пальцах он скрывал тем, что сжимал всё, что попадалось под руку — ручку, смычок, край стола, — с такой силой, что костяшки белели.       Хуже всего было давление.       Родители звонили каждый вечер. Не просто так — с проверкой.       — Тэхён, как успехи? — голос матери был ровным, но в нём всегда слышался подтекст: «Ты же не подведёшь нас, правда?»       — Всё по плану, мама, — отвечал он так же ровно. — Готовлюсь.       — Надеюсь, ты не отвлекаешься на всякую ерунду? — подключался отец. — Помни, что рекомендация в Лигу Пяти — это не шутка. Конкуренты не дремлют. Сын господина Кима уже получил приглашение на стажировку в Венский филармонический.       — Я помню, отец.       — Вот и молодец. Не подведи нас.       Короткие гудки.       Тэхён положил трубку и сидел, глядя в стену. «Не подведи нас». Эта фраза звучала в его голове постоянно, как заевшая пластинка. Не подведи. Будь лучшим. Будь идеальным. Ты — надежда семьи. Ты — будущее. Ты должен.       Он должен был столько всего, что иногда ему казалось — он не человек, а какой-то список требований, который ходит на двух ногах.       А тут ещё этот дурацкий дуэт. Бомгю. Который вечно опаздывал, вечно спорил, вечно смотрел на него своими тёмными глазами, и у Тэхёна внутри всё переворачивалось.       Он не понимал, что с ним происходит. И это бесило его больше всего. Тэхён привык всё понимать, всё контролировать, всё раскладывать по полочкам. А тут — какая-то херня. Эмоции, которым он даже названия не мог подобрать. Чувства, которые не укладывались ни в один график.       В четверг он проснулся в четыре утра. Просто открыл глаза — и всё. Сна ни в одном глазу. Попытался позаниматься — буквы расплывались. Попытался поесть — кусок в горло не лез. Выпил две чашки кофе, хотя обычно не пил вообще — от кофеина у него начинали трястись руки, а скрипачу это нельзя.       К вечеру он был на пределе.

***

      Репетиция была назначена на шесть, как обычно. Подвал уже починили — электрик поменял проводку, вкрутил новые лампы, и теперь там было даже светлее, чем раньше. Но Тэхёну было плевать на освещение. Он пришёл ровно в восемнадцать ноль ноль, поставил футляр на стул, достал скрипку.       Бомгю уже сидел на своём усилителе и лениво перебирал струны. Сегодня он был в серой растянутой футболке с надписью «I hate mornings» и в рваных джинсах. Волосы, как всегда, торчали во все стороны, хотя он пытался собрать их в хвостик. Половина прядей выбилась и свисала вдоль лица.       — Привет, Президент, — бросил он, не поднимая головы. — Ты сегодня какой-то... ещё более деревянный, чем обычно. Не спал, что ли?       — Спал, — соврал Тэхён. — Начинаем. Вступление, с первого такта.       Они начали играть.       И почти сразу Тэхён ошибся.       В элементарном пассаже. В том самом, который он играл с десяти лет с закрытыми глазами. Пальцы дрогнули, смычок соскочил, и вместо чистой ноты получился какой-то жалобный скрип.       Тэхён замер. Опустил скрипку. Уставился на свои руки так, будто видел их впервые в жизни.       — Эй, — Бомгю перестал играть и посмотрел на него. — Ты чего?       — Ничего, — голос Тэхёна прозвучал глухо. — Ещё раз.       Они начали снова. И снова Тэхён ошибся. На том же месте. Пальцы просто отказались слушаться. Они дрожали, как у алкоголика с похмелья.       Тэхён сжал гриф так сильно, что побелели костяшки. В висках застучало. Перед глазами поплыли круги.       — Давай паузу, — предложил Бомгю. — Может, воды попьёшь? У тебя вид, как будто ты сейчас в обморок грохнешься.       — Я в порядке, — отрезал Тэхён. — Играем.       Они начали в третий раз. И в третий раз он запорол тот же пассаж.       Бомгю вздохнул, отложил гитару и сказал примирительным тоном:       — Слушай, бывает. Недосып, стресс, экзамены эти дурацкие. Может, ну его на сегодня? Отдохни. Поспи. А то ты реально как заржавевший робот. Смазка кончилась, шестерёнки скрипят...       Он улыбнулся — по-доброму, без издёвки. Хотел разрядить обстановку.       Но Тэхён не услышал доброты. Он услышал только «заржавевший робот».       Что-то внутри него щёлкнуло. Сломалось.       Он молча положил скрипку в футляр. Медленно, аккуратно, как всегда. Застегнул замки. Взял футляр в руку. И, не сказав ни слова, вышел из подвала.       — Тэхён? — голос Бомгю прозвучал растерянно. — Эй, Кан! Ты куда? Я же пошутил! Тэхён!       Он не обернулся. Просто шёл по коридору, глядя прямо перед собой, и его шаги гулко отдавались от стен. В голове было пусто. И одновременно — слишком много всего. Мысли, страхи, давление, усталость — всё смешалось в какой-то ядовитый коктейль.       Он вышел из здания академии через боковой выход и направился в сад.

***

      Школьный сад был старым. Его заложили ещё при основании академии, лет восемьдесят назад. С тех пор за ним то ухаживали, то забывали, то снова приводили в порядок. Сейчас он был в запущенном состоянии — денег на садовника не хватало, а студентам было не до того.       Но Тэхён любил это место.       Здесь было тихо. Никто не ходил, особенно в дальний угол, где старые глицинии разрослись так, что образовали что-то вроде живого шатра. Весной они цвели фиолетовыми гроздьями, и запах стоял одуряющий. Сейчас, в начале лета, цветы уже опали, но густая листва создавала плотную тень.       В центре этого убежища стояла старая каменная скамья. Серый гранит, потрескавшийся от времени, кое-где поросший мхом. Тэхён часто приходил сюда, когда нужно было побыть одному. Подумать. Собраться с мыслями.       Сегодня мысли собираться отказывались.       Он сел на скамью, поставил футляр рядом и уставился на свои руки. Они всё ещё дрожали. Мелко, противно, неконтролируемо.       Он сжал их в кулаки. Не помогло. Дрожь ушла внутрь: в грудь, в живот, в горло.       Дышать стало трудно.       Тэхён знал, что это такое. Паническая атака. У него они случались и раньше — редко, раз в полгода, может, в год. Обычно перед особо важными выступлениями или после тяжёлых разговоров с родителями. Он научился их скрывать: уходить в туалет, умываться холодной водой, дышать по квадрату, считать до ста. Помогало.       Сегодня не помогало.       Грудь сдавило, будто на неё положили бетонную плиту. Воздух входил в лёгкие с трудом, со свистом, и выходил обратно ещё хуже. Сердце колотилось где-то в горле, быстро-быстро, как сумасшедшее. Перед глазами плыли чёрные точки.       Он согнулся, упёрся локтями в колени и спрятал лицо в ладонях. Плечи затряслись. Из горла вырвался какой-то жалкий, сдавленный звук — не то всхлип, не то стон.       Всё навалилось разом. Экзамены. Родители. Лига Пяти. Это дурацкое чувство к Бомгю, которое он не мог ни понять, ни контролировать. Страх не оправдать ожидания. Страх быть недостаточно хорошим. Страх, что однажды все увидят — он не идеальный. Он просто уставший, загнанный пацан, который уже не помнит, когда в последний раз делал что-то просто потому, что хотел, а не потому, что «так надо».       — Эй.       Голос раздался совсем близко. Тэхён вздрогнул, но не поднял головы. Он не мог. Если он сейчас покажет лицо — красное, мокрое, жалкое — это будет конец. Конец его образу. Конец его репутации. Конец всему.       Шаги приблизились. Хруст гравия под кроссовками.       — Ты чего? — голос Бомгю звучал непривычно тихо. Без обычной издёвки, без ленивых ноток. — Если это из-за той шутки про робота, то я... блин, Тэхён, я же не со зла. Я просто...       Тэхён резко поднял голову.       Он знал, как выглядит. Глаза красные, воспалённые. Лицо бледное, как мел, только на скулах лихорадочный румянец. Дыхание рваное, рот приоткрыт, потому что носом дышать не получается. Волосы растрёпаны — он сам не заметил, как запустил в них пальцы и всё испортил.       — Уходи, — сказал он. Голос прозвучал хрипло, сдавленно. — Просто... уходи, Бомгю.       Бомгю не двинулся с места. Стоял и смотрел на него. В его тёмных глазах было что-то, чего Тэхён раньше не видел. Не жалость — он бы не вынес жалости. Что-то другое. Понимание, может быть.       — Тебе нельзя меня таким видеть, — продолжал Тэхён, и слова давались с трудом, будто он выталкивал их через силу. — Это... это неправильно. Это нерационально. Это нарушение...       Он хотел сказать «нарушение моего расписания» или «нарушение моего имиджа», но воздух кончился. Лёгкие сжались, как будто их сдавили в кулаке. Он судорожно вдохнул, и получился какой-то свистящий, жалкий звук.       Бомгю шагнул вперёд.       Тэхён дёрнулся, попытался отодвинуться, но скамья была короткой, а с другой стороны рос куст. Бежать некуда.       Бомгю сел рядом. Близко. Очень близко. Их плечи почти соприкасались. Тэхён чувствовал тепло, исходящее от него, и этот вечный запах — дождь, энергетик, яблочные леденцы.       — Замолчи, — сказал Бомгю.       И это прозвучало не как приказ. Скорее как просьба. Мягкая, но настойчивая.       Тэхён замолчал. Просто потому, что говорить всё равно не мог.       Бомгю снял с шеи наушники. Большие, чёрные, с потёртыми амбушюрами. Те самые, в которых он постоянно ходил по академии, за что Тэхён не раз делал ему замечания. «Пункт пять дробь два: использование личных электронных устройств во время учебного процесса запрещено».       Бомгю тогда только отмахнулся: «Это не устройство, это часть моего организма».       Теперь он без спроса надел эти наушники на Тэхёна.       Тэхён попытался отдёрнуться, но Бомгю уже достал телефон, нажал что-то на экране.       И в уши ударила музыка.       Не Паганини. Не Вивальди. Не Бах. Не то, что Тэхён слушал всю свою сознательную жизнь.       Это был грязный, тяжёлый гитарный рифф. Бас бил прямо в виски, как отбойный молоток. Барабаны ломали ритм, сбивали с толку. А вокалист не пел — он кричал. Хрипло, надрывно, с такой болью в голосе, что у Тэхёна мурашки побежали по спине.       Он не разбирал слов. Да и не важно это было. Важен был сам звук. Живой. Яростный. Настоящий. В нём было столько эмоций, столько всего, что Тэхён всегда запрещал себе чувствовать, — и это пугало. И одновременно освобождало.       Он хотел снять наушники. Поднял руки. Но Бомгю перехватил его запястья и крепко сжал.       — Не смей, — сказал он. Громко, чтобы перекричать музыку, которая всё ещё гремела в наушниках. — Просто слушай. Пусть она перекричит то дерьмо, которое сейчас орёт у тебя в голове.       Тэхён посмотрел на него. Бомгю был серьёзен. Никакой ухмылки, никакой насмешки. Только тёмные глаза, которые смотрели прямо в душу.       И Тэхён сдался.       Он закрыл глаза. Перестал сопротивляться. Позволил музыке заполнить всё пространство внутри себя.       И это было странно. Сначала — некомфортно, почти больно. Слишком громко, слишком хаотично, слишком... не по правилам. Но постепенно что-то начало меняться. Грохот барабанов вытеснял мысли об экзаменах. Рёв гитары заглушал голос отца в голове: «Не подведи нас». Крик вокалиста вбирал в себя его собственный страх, его усталость, его отчаяние — и делал их чем-то... нормальным. Чем-то, что можно чувствовать. Чем-то, за что не стыдно.       Руки Бомгю всё ещё держали его запястья. Тёплые. Сухие. Мозолистые пальцы обхватывали тонкие запястья Тэхёна, и это было... заземляюще. Как якорь. Как что-то, что удерживает его здесь, в реальности, не даёт улететь в чёрную дыру паники.       Колено Бомгю касалось его колена. Тэхён чувствовал это даже через ткань брюк. Точка тепла. Точка опоры.       Он не помнил, сколько прошло времени. Может, пять минут. Может, двадцать. Песня закончилась, началась следующая — тоже громкая, тоже яростная, но уже чуть медленнее. Бомгю не убирал рук. Просто сидел рядом и держал его.       Постепенно дыхание Тэхёна выровнялось. Сердце перестало колотиться как бешеное. Дрожь утихла. Пальцы, которые он сжимал в кулаки, расслабились.       Он открыл глаза.       Мир вокруг выглядел иначе. Спокойнее. Тише. Закатное солнце пробивалось сквозь листву глициний, рисуя золотые пятна на гравии. Воздух пах травой и чуть-чуть — дымом откуда-то издалека.       Бомгю всё ещё сидел рядом. Смотрел не на него — куда-то в небо, где облака окрасились в розовый и оранжевый.       Тэхён медленно, очень медленно снял наушники. Повесил их на шею Бомгю — так же осторожно, как тот надевал их на него.       — Это было... — голос прозвучал хрипло, и Тэхён прокашлялся. — Ужасно громко.       Бомгю повернулся к нему. И улыбнулся. Не ухмыльнулся, не оскалился — именно улыбнулся. Мягко, почти нежно. В глазах у него плясали золотые искры заката.       — Это было то, что тебе нужно, — сказал он.       Тэхён не нашёлся, что ответить. Потому что Бомгю был прав. Это было именно то, что ему нужно. Просто он сам этого не знал.

***

      Они сидели молча. Закат догорал, небо становилось всё темнее, и в саду зажглись редкие фонари — старые, чугунные, с жёлтыми лампами, которые гудели, как комары.       — Ты как? — спросил Бомгю наконец.       Тэхён пожал плечами. Слова всё ещё давались с трудом. Как будто после того, что случилось, его словарный запас уменьшился до трёх слов.       — Не знаю, — честно ответил он. — Странно.       — Это нормально. После панической атаки всегда странно.       Тэхён повернулся к нему. Бомгю смотрел прямо перед собой, на тёмнеющее небо, и в его лице не было ни капли осуждения.       — Откуда ты знаешь про панические атаки? — спросил Тэхён.       — У меня у самого бывают, — Бомгю пожал плечами, будто это была какая-то ерунда. — Не так часто, как раньше, но бывают. Когда всё наваливается. Когда кажется, что ты ни хрена не стоишь и все вокруг это знают, просто молчат из вежливости.       Тэхён смотрел на него. Бомгю, который всегда казался таким... неуязвимым. Который плевал на правила, на оценки, на чужое мнение. У него тоже бывают панические атаки?       — Ты никогда не показывал, — сказал Тэхён.       — А ты бы показал? — Бомгю усмехнулся, но без злости. — У каждого своя броня, Президент. У тебя — расписание и идеальный галстук. У меня — шутки и вот это вот всё, — он обвёл рукой себя: драные джинсы, растянутую футболку, растрёпанные волосы. — Это тоже маска. Просто другая.       Тэхён молчал. В голове медленно ворочались мысли, тяжёлые, как жернова.       — Я устал, — сказал он наконец. Тихо. Почти шёпотом. — Я так устал, Бомгю. Всё время быть идеальным. Всё время соответствовать. Всё время бояться, что однажды они поймут, что я... что я не...       Он не закончил. Горло снова сжалось.       Бомгю не стал ничего говорить. Просто взял его за руку. Без предупреждения, без спроса. Просто накрыл своей ладонью его ладонь, лежащую на колене. Мозолистые пальцы переплелись с его длинными, тонкими пальцами скрипача.       — Ты не обязан быть идеальным, Тэ, — сказал Бомгю негромко.       Тэ.       Так его называла только мама в детстве. И то — давно, ещё до того, как он стал «надеждой семьи» и «будущим корейской классической музыки».       — Никто не умрёт, если ты один раз сыграешь фальшиво, — продолжал Бомгю. — Или получишь «Б» по математике. Или опоздаешь на пять минут. Мир не рухнет. Академия не развалится. Родители не откажутся от тебя. А если откажутся — то это они мудаки, а не ты плохой сын.       Тэхён слушал и чувствовал, как что-то внутри него медленно, осторожно расслабляется. Как будто тиски, которые сжимали его грудь годами, чуть-чуть разжались.       — А вот ты — можешь рухнуть, — закончил Бомгю. — Ты уже почти рухнул сегодня. И это нормально. Это по-человечески. Ты вообще в курсе, что ты человек, а не программа?       Тэхён фыркнул. Против воли. Это был даже не смех — так, короткий выдох через нос. Но Бомгю просиял так, будто услышал лучшую шутку в своей жизни.       — О, господи, он умеет смеяться! — воскликнул Бомгю театрально. — Я думал, эта функция у тебя отсутствует!       — Заткнись, — беззлобно бросил Тэхён.       Но губы сами растянулись в улыбке. Слабой, неуверенной, но настоящей.       Они снова замолчали. Теперь тишина была другой — не напряжённой, а спокойной. Уютной. Бомгю всё ещё держал его за руку, и Тэхён не делал попыток высвободиться. Ему было... хорошо. Впервые за долгое, очень долгое время.       — Спасибо, — сказал он наконец. — За музыку. И за... это.       Он неопределённо махнул свободной рукой, имея в виду всё сразу: и то, что Бомгю пришёл за ним, и то, что остался, и то, что держал за руку, и то, что не осуждал.       — Обращайся, Президент, — Бомгю улыбнулся. — У меня ещё много громкой музыки. И руки всегда свободны.       Он подмигнул, и это было так по-бомгюевски — нагло, но обезоруживающе, — что Тэхён снова фыркнул.

***

      Стемнело окончательно. Фонари в саду горели жёлтым, вокруг них кружились мошки. Где-то вдалеке слышался смех студентов — видимо, кто-то тоже решил прогуляться перед сном.       Бомгю встал, потянулся, хрустнул шеей.       — Пошли в общагу, — сказал он. — Я выпрошу у Субин-хёна двойную порцию рамена. У него там заначка на чёрный день. А сегодня, я считаю, тот самый чёрный день.       — Субин не даст, — с сомнением сказал Тэхён. — Он строго следит за запасами.       — Субин даст мне всё, что угодно, если я сделаю вот так, — Бомгю состроил щенячьи глаза и выпятил нижнюю губу.       Тэхён посмотрел на это и прыснул. Реально прыснул — коротко, сдавленно, но искренне.       — Ты невыносим, — сказал он.       — Я знаю, — гордо ответил Бомгю. — Это мой главный талант.       Он протянул Тэхёну руку. Тэхён посмотрел на неё. Ладонь широкая, пальцы коротковатые, с вечными мозолями от струн. Та самая рука, которая только что держала его за запястья, не давая упасть в пропасть паники.       Он взялся за неё. Бомгю рывком поднял его на ноги — легко, будто Тэхён вообще ничего не весил.       — Слушай, — сказал Бомгю, когда они уже шли по гравиевой дорожке к главному корпусу. — У меня идея. Мы сегодня не открываем учебники. Вообще. До самого утра. Едим рамен, смотрим какую-нибудь тупую дораму, ржём. Что скажешь?       Тэхён хотел возразить. У него в голове тут же всплыл список тем, которые надо повторить к завтрашнему экзамену. Формулы. Даты. Термины.       Но потом он вспомнил, как сидел на скамейке и не мог дышать. Как дрожали руки. Как мир сузился до чёрной точки перед глазами.       — Ладно, — сказал он.       Бомгю аж споткнулся.       — Чего? — он уставился на Тэхёна, будто тот сказал, что увольняется из академии и уходит в шаолиньские монахи.       — Я сказал «ладно», — повторил Тэхён. — Но только если ты сам съешь овощи из рамена. Я их ненавижу.       Бомгю расхохотался. Громко, заливисто, на весь сад.       — Договорились, Президент! — он хлопнул Тэхёна по плечу, и это было не больно, а как-то... по-дружески. — Я съем твои овощи. И даже твою порцию грибов, если хочешь. Я вообще всеядный.       — Грибы я ем, — возразил Тэхён.       — О, смотрите-ка, у нас уже есть общие пищевые предпочтения! Это прогресс!       Они шли по коридору жилого блока. Дежурное освещение горело вдоль плинтусов, бросая жёлтые отсветы на стены. Где-то за дверьми слышалось монотонное бормотание — студенты зубрили. Кто-то слушал музыку — глухие басы пробивались сквозь стены.       Тэхён шёл и чувствовал себя странно. Как будто с него сняли тяжёлый рюкзак, который он таскал годами. Плечи болели с непривычки, но дышать стало легче. Намного легче.       Он посмотрел на Бомгю. Тот шёл рядом, насвистывая какую-то мелодию — кажется, ту самую песню, которую только что ставил в наушниках. Волосы растрепались окончательно, футболка съехала набок, открывая ключицу. Вид, абсолютно не соответствующий уставу академии.       И Тэхён вдруг понял, что ему плевать.       На устав. На правила. На то, что подумают другие.       Впервые в жизни ему было плевать.       — Эй, Президент, — Бомгю прервал его мысли. — Ты чего улыбаешься?       Тэхён не заметил, что улыбается. Просто губы сами растянулись. Он провёл по лицу рукой, будто пытался стереть улыбку, но она не убиралась.       — Ничего, — сказал он. — Просто... ничего.       Бомгю посмотрел на него подозрительно, но комментировать не стал. Только хмыкнул и пошёл дальше.       У двери своей комнаты Тэхён остановился. Бомгю жил на другом конце коридора, но сейчас он стоял рядом, прислонившись плечом к стене.       — Зайду за тобой через десять минут, — сказал он. — Успеешь переодеться? У тебя вид, будто ты с похорон.       Тэхён опустил взгляд на свою рубашку. Она была помята. На воротнике — тёмное пятно от пота. Галстук съехал набок. Волосы... о волосах лучше вообще не думать.       — Успею, — сказал он.       — Вот и отлично. И не смей брать с собой учебники. Я проверю.       Бомгю оттолкнулся от стены и пошёл по коридору. Его фигура быстро растворилась в полумраке.       Тэхён вошёл в свою комнату. Закрыл дверь. Прислонился к ней спиной и медленно сполз вниз, пока не сел на пол.       Он сидел на холодном линолеуме, обхватив колени руками, и глупо улыбался. В голове было пусто. И одновременно — слишком много всего. Но теперь это «много» не давило. Оно просто... было. Как музыка, которую поставил Бомгю. Громкая. Хаотичная. Живая.       Лёд, который он так старательно выстраивал вокруг своего сердца годами, не просто треснул. Он начал таять. Стремительно, необратимо, как снег под весенним солнцем.       И Тэхён, к своему собственному удивлению, был совсем не против.

***

      Через десять минут в дверь постучали. Не так жалобно, как Кай в прошлый раз, а уверенно, громко.       — Открывай, Президент! У меня руки заняты!       Тэхён открыл. Бомгю стоял на пороге, держа в одной руке две дымящиеся миски с раменом, а в другой — пакет с какими-то снеками и бутылку колы. Как он умудрился всё это донести и при этом постучать — загадка.       — Ты переоделся, — заметил Бомгю, оглядывая его. — Уже лучше. Синий тебе идёт.       Тэхён опустил взгляд на свою домашнюю футболку. Простая, хлопковая, тёмно-синяя. Он даже не думал, идёт она ему или нет. Просто схватил первое, что попалось под руку.       — Спасибо, — сказал он неуверенно.       — Расслабься, это не комплимент, а констатация факта, — Бомгю уже прошёл в комнату и по-хозяйски плюхнулся на пол, скрестив ноги. — Где у тебя тут можно поставить? На стол нельзя, это святое, да?       Тэхён посмотрел на свой идеально чистый стол, на котором ровными стопками лежали учебники и конспекты.       — На пол, — сказал он. — Точно на пол.       Они устроились прямо на полу, подстелив плед, который Тэхён достал из шкафа. Миски с раменом стояли между ними, источая умопомрачительный запах. Бомгю не соврал — порции были двойные: с яйцом, с зелёным луком, с кимчи сбоку.       — Субин реально дал? — спросил Тэхён, принимая палочки.       — Субин — святой человек, — с чувством сказал Бомгю. — Я ему сказал, что у нас кризисная ситуация и нужна срочная пищевая терапия. Он вздохнул, покачал головой и выдал две порции. Правда, сказал, что я ему должен.       — Что должен?       — Пока не знаю. Но, судя по его хитрому лицу, что-то серьёзное. Может, попросит за него подежурить в следующую пятницу. Или сделать с ним проект по истории.       — Ты и история, — Тэхён фыркнул. — Это будет катастрофа.       — Вот именно. Поэтому я надеюсь, что он забудет.       Они принялись за еду. Бомгю, как и обещал, выловил из миски Тэхёна все овощи — морковку, кабачок, какие-то непонятные зелёные штуки — и переложил себе. Тэхён наблюдал за этим с каким-то странным, тёплым чувством в груди.       — Ты реально их ешь? — спросил он.       — Ага. Я вообще люблю овощи. Мама в детстве приучила.       Тэхён кивнул и уткнулся в свою миску. Рамен был острым, горячим, насыщенным. После недели кофе и бутербродов всухомятку это было как пища богов.       Они ели молча. Не потому, что не о чем говорить, а потому, что было вкусно и тишина была уютной. Тэхён чувствовал, как с каждым глотком бульона внутри разливается тепло. Не только от еды. От того, что он здесь, в своей комнате, с Бомгю, и никто от него ничего не требует. Никто не ждёт, что он будет идеальным. Можно просто сидеть на полу, есть рамен и молчать.       — Знаешь, — сказал Бомгю, доедая последние макаронины. — Ты мне нравишься больше, когда ты такой.       — Какой?       — Настоящий. Без всей этой брони. Без «я должен», «я обязан», «пункт такой-то». Просто Тэ. Который ненавидит овощи и умеет смеяться.       Тэхён опустил палочки. Посмотрел на свои руки. Они больше не дрожали.       — Я не знаю, как быть «просто Тэ», — признался он тихо. — Я так давно... всё время кем-то притворяюсь, что уже забыл, какой я на самом деле.       — Ну, — Бомгю пожал плечами. — У нас есть время, чтобы выяснить. Я никуда не тороплюсь. А ты?       Тэхён поднял на него взгляд. Бомгю сидел напротив, обхватив колени руками, и смотрел на него. В его тёмных глазах не было ни насмешки, ни вызова. Только спокойное, уверенное тепло.       — Я тоже, — сказал Тэхён. — Не тороплюсь.       Бомгю улыбнулся. Широко, открыто, и на его левой щеке появилась та самая ямочка.       — Вот и славно, — сказал он. — А теперь давай смотреть дораму. Я скачал ту, где богатый парень влюбляется в бедную девушку, но там куча смешных моментов. Тебе понравится.       — Я не смотрю дорамы, — сказал Тэхён. — У меня нет на это времени.       — А сегодня есть, — отрезал Бомгю. — Это приказ куратора.       — Ты не куратор.       — Я сам себя назначил. Не спорь.       Тэхён вздохнул, но спорить не стал. Он отставил пустую миску, откинулся на кровать и приготовился смотреть то, что никогда бы не стал смотреть в обычной жизни.       И, кажется, впервые за долгое время он был именно там, где хотел быть.

***

      Дорама оказалась на удивление смешной. Бомгю комментировал каждую сцену, передразнивал актёров, предсказывал сюжетные повороты — и часто ошибался, от чего ржал ещё громче. Тэхён сначала сидел с каменным лицом, потом начал улыбаться, а к середине второй серии уже смеялся в голос.       Они засиделись до часу ночи. Потом Бомгю начал зевать, потянулся, как кот, и сказал, что ему пора.       — Завтра экзамен по сольфеджио, — пояснил он. — Я, конечно, гений импровизации, но ноты тоже знать надо. Хотя бы примерно.       Он встал, собрал пустые миски и обёртки от снеков в пакет. У двери обернулся.       — Тэхён.       — Мм?       — Если завтра накроет снова — не убегай. Просто найди меня. Или напиши. Я приду.       Тэхён сглотнул комок в горле.       — Хорошо, — сказал он.       — Обещаешь?       — Обещаю.       Бомгю кивнул, улыбнулся напоследок и вышел, тихо прикрыв за собой дверь.       Тэхён остался один. Он почистил зубы, умылся, лёг в кровать. За окном стрекотали цикады. Где-то вдалеке гудел кондиционер.       Он закрыл глаза. И впервые за неделю уснул почти сразу. Без подсчёта овец, без гамм в голове, без липкого страха перед завтрашним днём.       Ему снился сад. Старые глицинии. Закатное небо. И тёплая рука в его руке.