какао с карамелью

Кофейня «Тёмная сторона зерна» в этот час жила своей особенной жизнью. Вечерний Петербург за окном сочился сыростью — моросил тот противный, мелкий дождь, который, кажется, проникает даже под кожу. Фонари расплывались жёлтыми кляксами в лужах на тротуаре. Внутри было тепло. Гирлянды с тёплым, ламповым светом отражались в чёрной плитке стен. Пахло свежемолотым кофе, ванилью из выпечки и чем-то древесным — сандалом, который Адель капала в аромалампу за барной стойкой. Адель Шайбакова стояла за стойкой и перебирала холдер — чистила его от остатков кофейной гущи. Её руки двигались на автомате, отточенными за два года работы движениями. Руки у неё были особенные. Длинные, музыкальные пальцы с аккуратными, хоть и коротко стрижеными ногтями, потому что маникюр в работе бариста — гиблое дело. И эти пальцы были унизаны серебром. На указательном и среднем правой руки — массивные перстни с чёрным ониксом. На безымянном левой — тонкое колечко-змейка, кусающая свой хвост. На больших пальцах обеих рук — широкие кольца с гравировкой в виде рун. И ещё несколько тонких цепочек, обвивающих фаланги, которые мелодично позвякивали каждый раз, когда она бралась за питчер или чашку. Волосы Адель были её гордостью и её проклятием. Густые, жёсткие, кудрявые — они торчали во все стороны, образуя вокруг головы нимб непослушных пружинок. Сегодня она собрала их в небрежный пучок на затылке, но половина уже выбилась, обрамляя бледное лицо мелкими завитками. Темные глаза и пирсинг. Серебряная штанга над бровью, которая двигалась при активной мимике. И колечко сбоку нижней губы, которое она постоянно прикусывала, задумываясь. Оверсайз сегодня был представлен винтажной футболкой с логотипом «Nirvana» — выцветшей, но мягкой от сотен стирок, висящей на ней мешком. Футболка сползла с одного плеча, открывая ключицу и край чёрного спортивного топа. Внизу — свободные джинсы с кучей карманов и потрёпанные бордовые кеды «Vans». Адель была воплощением уютного, стильного хаоса. Колокольчик над входной дверью звякнул. Адель машинально подняла глаза, уже готовая произнести дежурное: «Добрый вечер, что желаете?». И замерла. Слова застряли где-то в горле, а штанга в брови дернулась вверх. В кофейню вошла Она. Незнакомка: Высокая, стройная, во всем чёрном, словно только что сошла с обложки альбома какой-нибудь метал-группы. Классическая косуха из потертой, явно дорогой кожи, на которой поблёскивали капли дождя. Под ней — тонкая чёрная водолазка, обтягивающая спортивную фигуру. Чёрные джинсы, массивные ботинки на платформе. Чёрные волосы, словно смола, были собраны в низкий пучок. Виски — идеально, до блеска выбриты, открывая вид на аккуратные тоннели в ушах. Острые скулы, прямой нос, и губы, сжатые в тонкую линию. Взгляд исподлобья, холодный, оценивающий. Она стряхнула капли дождя с плеч, оглядывая зал с видом человека, который привык контролировать пространство вокруг себя. Ботинки впечатывались в пол с глухим, уверенным стуком. «Господи, — подумала Адель, чувствуя, как сердце пропускает удар. — Она выглядит так, будто пришла выбивать долг или заказывать убийство. А не кофе». Незнакомка подошла к барной стойке. Вблизи она оказалась ещё более... впечатляющей. От неё пахло дождём, кожей и чем-то терпким, древесным — дорогим парфюмом, явно мужским, но на ней звучащим убийственно сексуально. Адель встретила её взгляд, чуть склонив голову набок. Она специально медленно провела кончиком языка по кольцу в губе, заставляя пирсинг блеснуть в свете ламп. Жест был рефлекторный, но в данной ситуации — идеальный. — Добрый вечер, — голос Адель прозвучал чуть ниже обычного, с той самой хрипотцой, которая появлялась, когда она волновалась или хотела произвести впечатление. — Что желаете? Незнакомка скользнула взглядом по её лицу. Адель физически ощутила этот взгляд — как он прошёлся по кудрявым прядям, задержался на металлической штанге в брови, потом на кольце в губе. После ниже — к кольцам на пальцах, всё ещё держащим холдер. Во взгляде мелькнуло что-то. Любопытство? Интерес? Сложно было сказать — лицо незнакомки оставалось непроницаемым. — Какао, — бросила она. Голос был под стать внешности. Низкий, грудной, с лёгкой хрипотцой — словно она только что проснулась или много курила. Адель моргнула. Ей показалось, что она ослышалась. — Прости? — переспросила она, машинально переходя грань, обращаясь на «ты». Подалась вперёд, опираясь локтями на стойку. Кольца звякнули о мраморную поверхность. — Ка-ка-о, — повторила незнакомка раздельно, будто разговаривала с тугодумом. Её губы дрогнули в намёке на усмешку. — С карамельным сиропом. И... побольше сливок сверху. Таких, пышных. Адель замерла. А потом расхохоталась. Смех у неё был заливистый, открытый, совершенно не вяжущийся с панковским прикидом и пирсингом. Она смеялась, запрокинув голову, и кудрявые пружинки подпрыгивали. — Серьёзно? — отсмеявшись, она вытерла выступившую слезинку. — Ты врываешься сюда, вся такая... — она сделала неопределённый жест рукой, очерчивая в воздухе силуэт незнакомки, — ...брутальная, опасная, в кожанке. У тебя взгляд, как у киллера на задании. И ты заказываешь детское какао с карамелькой и сливками? Адель снова хихикнула, прикусывая кольцо в губе. — Это самый очаровательный разрыв шаблона, который я видела за всю свою карьеру бариста. Щёки незнакомки едва заметно порозовели. Это было почти неуловимо — лёгкий румянец на острых скулах, который она явно пыталась скрыть. Но голос остался ровным, холодным. — У меня непереносимость горечи, — сказала она, глядя девушке прямо в глаза. — Кофе — это жидкое разочарование. Я пробовала. Разные сорта, разную обжарку. Всё равно горько. Зачем мне добровольно пить то, что напоминает по вкусу мою жизнь? Я предпочитаю сладкое. Адель прикусила губу, чтобы снова не рассмеяться. Но уголки губ все же дрогнули, и на лице появилась сияющая улыбка. — Уважаю, — сказала она искренне. — Серьёзно. Честность с собой — это круто. Одно какао с карамелью и облаком сливок для брутальной леди. Будет лучшим в твоей жизни, обещаю. Она взяла маркер и потянулась за картонным стаканом. — Имя для заказа? — Виктория. — Вик-то-ри-я, — протянула Адель, медленно выводя буквы на стакане красивым, чуть готическим почерком. Под именем она быстро набросала маленький череп с бантиком. — Победительница. Победа. Подходит тебе. Виктория приподняла бровь. — С чего ты взяла? — Ну, — Адель пожала плечами, — ты явно побеждаешь в этой жизни. Выглядишь так, будто можешь голыми руками свернуть шею любому, кто встанет у тебя на пути. И при этом заказываешь какао. Это высший пилотаж. Виктория хмыкнула. Что-то в её взгляде потеплело. — Льстишь клиентам, чтобы получить чаевые? — Только тем, кто носит винтажную кожу в дождь, не имея зонта, — Адель подмигнула. — Через пять минут какао будет готово. Располагайся. Советую диван у окна. Там видно, как капли стекают по стеклу. Очень медитативно. И подушки мягкие. Я сама их выбирала. Виктория кивнула и направилась к дивану у панорамного окна. Адель проводила её взглядом, подмечая стройную фигуру, изящные, но при том.. стальные движение бедер. «Соберись, Шайбакова, — мысленно приказала она себе. — У тебя работа. Сделай ей лучшее чёртово какао в её жизни». И она принялась за дело. Адель не стала использовать обычный какао-порошок из банки, как для большинства заказов. Вместо этого она потянулась к верхней полке, где хранились её личные, «для особых гостей» запасы. Тёмный бельгийский шоколад семьдесят два процента какао — не горький, а насыщенный, бархатистый. Она отломила несколько крупных кусочков и бросила их в маленький сотейник. Молоко она взяла миндальное — сама не пила коровье и интуитивно чувствовала, что Виктории тоже подойдёт что-то более лёгкое, с ореховой ноткой. Медленно нагрела его, не доводя до кипения, постоянно помешивая маленьким венчиком. Кольца на пальцах мелодично позвякивали в такт движениям. Когда шоколад полностью растворился, превратив молоко в густую, шелковистую жидкость цвета тёмного золота, Адель добавила щедрую порцию домашнего солёного карамельного соуса. Тот медленно потёк, закручиваясь янтарными спиралями. Она перелила какао в высокий стеклянный стакан — не в картонный, как обычно, а в красивый, из толстого жаропрочного стекла. И принялась за сливки. Холодные, жирные, тридцатитрёхпроцентные — она налила их в металлическую чашу и начала взбивать ручным венчиком. Никаких миксеров, только её руки. Это требовало усилий, мышцы предплечий напряглись, кольца звякали в бешеном ритме. Но оно того стоило. Через пару минут сливки превратились в пышное, стойкое облако, которое держало форму. Адель аккуратно, столовой ложкой, выложила сливки на поверхность какао высокой шапкой. Сверху — крест-накрест карамельным сиропом, который красиво растёкся по белой поверхности. Она поставила стакан на блюдце, рядом положила маленькое печенье с предсказанием из коробки на витрине. И, выдохнув, понесла заказ лично. Виктория сидела, закинув ногу на ногу, и смотрела в окно. Профиль у неё был острым, почти хищным — линия носа, скулы, подбородок. Но когда Адель подошла ближе, она заметила мягкую тень от ресниц и то, как Виктория чуть приоткрыла губы, глядя на стекающие по стеклу капли. В этом было что-то уязвимое, детское. — Ваше какао, ваша мрачность, — Адель поставила стакан на столик с лёгким, шутливым поклоном. Кудряшки упали вперёд. — И печенье с судьбой. Бесплатно. Для тех, кто не боится признаться, что любит сладкое. И кто носит кожу в дождь. И кто... — Ты всегда такая навязчивая с клиентами? — перебила её Виктория, поворачивая голову. Но в голосе не было злости. Скорее — затаённое любопытство. И лёгкая усмешка тронула уголки её губ. Адель, не дожидаясь приглашения, плюхнулась на соседний стул. Точнее, на тот же диван, просто с другой стороны столика. Она закинула ногу на ногу, сверкнув кедами, и оперлась подбородком на сплетённые пальцы. Кольца холодили кожу. — Только с теми, кто заходит в мою кофейню с видом терминатора, а заказывает девчачье какао, — она улыбнулась, поигрывая пирсингом в губе. — Ты интересный экземпляр, Виктория. Я таких ещё не встречала. Виктория фыркнула, но взяла стакан в руки. Её пальцы — длинные, с аккуратными ногтями, покрытыми чёрным лаком с матовым финишем — обхватили тёплое стекло. Она поднесла стакан к губам и сделала первый глоток. Адель замерла. Она наблюдала за реакцией, как хирург наблюдает за монитором жизненных показателей во время сложной операции. Сначала ничего. Виктория проглотила и замерла. Потом её глаза — зелено-карие, с легкой крапинкой, на свету они казались янтарными, сновно горький шоколад — чуть расширились. Брови, нахмуренные до этого, разгладились. Она медленно опустила стакан и облизала губы, собирая оставшиеся на них сливки. Адель залипла на это движение. Острый язык Виктории прошёлся по верхней губе, потом по нижней, медленно, тщательно. Это было невинно и в то же время до неприличия эротично. — Ну? — не выдержала Адель, подаваясь вперёд. — Как тебе? Виктория посмотрела на неё. В янтарных глазах плескалось что-то, похожее на детский восторг, который она отчаянно пыталась скрыть за маской невозмутимости. — Неплохо, — буркнула она, делая второй глоток. На этот раз — жадно, большой порцией, так что сливки испачкали кончик её носа. Адель расхохоталась. — Врёшь, — она подалась вперёд, кладя локти на стол и приближая лицо к лицу Виктории. — У тебя зрачки расширились, как у кота перед миской сметаны. И ты сейчас чуть не застонала в стакан. Признай — это лучший какао в твоей жизни. Виктория поджала губы, но уголки всё равно поползли вверх, предательски разрушая образ суровой леди. — Ладно, — сдалась она, отставляя стакан. — Это... ахуенно. Очень вкусно. Правда. Лучшее, что я пила за последние... да вообще за всю жизнь, наверное. — Вот! — Адель победно вскинула руки, кольца звякнули. — Я знала! Я чувствовала! У меня чутьё на людей, которые притворяются, что им не нравится сладкое. — Я не притворялась, что мне не нравится сладкое, — возразила Виктория. — Я сразу сказала, что люблю его. Я притворяюсь... другой. — Другой? — Ну, знаешь. Люди видят кожанку, ботинки, татуировки, — она машинально коснулась своего предплечья, скрытого рукавом водолазки, — и думают, что я должна слушать тяжёлый рок, пить чёрный кофе без сахара и ненавидеть всё живое. А я... люблю сладкое. И котят. И мелодрамы. Иногда. Адель прикусила штангу в губе, улыбаясь. — Это лучший каминг-аут, который я слышала, — сказала она мягко. — Знаешь, я тоже не вписываюсь. Пирсинг, кольца, кудри, любовь к панк-року... а внутри я уютный и домашний человек, который вяжет по вечерам и смотрит кулинарные шоу. — Ты вяжешь? — Виктория приподняла бровь. — Шарфы. У меня их миллион. Могу связать тебе, если будешь хорошо себя вести. Виктория рассмеялась. Смех у неё был неожиданный — низкий, перекатывающийся, словно галька в прибое. И Адель поняла, что хочет слышать его снова и снова. Они разговорились. Оказалось, что Виктория — тату-мастер из соседнего салона, буквально за углом. Руки у неё были в чернильных разводах — Адель заметила синие пятна на подушечках пальцев, следы от перевода татуировок. Под воротом водолазки угадывался край цветной татуировки — что-то яркое, контрастирующее с чёрным образом. — Что там? — спросила Адель, кивая на ворот. — Покажу, если будешь хорошо себя вести, — передразнила её Виктория, и обе рассмеялись. Время летело незаметно. Кофейня опустела — последние посетители, студенты с ноутбуками, собрали вещи и ушли под дождь. Адель, спохватившись, выключила основное освещение, оставив только гирлянду над баром и лампу у их дивана. Зал погрузился в интимный полумрак, тёплый и уютный. Она вернулась к столику, неся две маленькие чашки с чем-то новым. — Дегустация, — объявила она, ставя чашки. — Это аффогато. Мороженое, залитое эспрессо. Сладкое встречается с горьким. Контраст. Попробуй. Виктория с сомнением посмотрела на чашку, где шарик ванильного мороженого таял под горячей, тёмной струёй кофе. — Я же сказала, я не люблю... — Просто попробуй, — перебила Адель, садясь рядом. — Ради меня. Виктория посмотрела на неё долгим взглядом. В глазах читалось сомнение, любопытство и что-то ещё — тёплое, растущее. — Ладно, — она взяла ложечку, зачерпнула немного подтаявшего мороженого, смешанного с кофе, и отправила в рот. И снова эта реакция. Сначала настороженность, потом удивление, потом удовольствие. Ресницы дрогнули, губы приоткрылись. — Вкусно, — выдохнула она почти обвиняюще. — Чёрт тебя побери, Адель. Ты заставляешь меня сомневаться во всём, во что я верила. — Это моя суперсила, — ухмыльнулась Адель, отставляя чашки в сторону. Она повернулась к Виктории всем корпусом. Их лица оказались близко — слишком близко для обычного разговора, но недостаточно для поцелуя. Адель смотрела на Викторию, изучая каждую деталь: выбритые виски с лёгкой щетиной, уже начинающей отрастать, черные тоннели, тонкую морщинку между бровей, которая появлялась, когда она хмурилась, мягкую линию губ, всё ещё блестящих от сливок. — Можно? — спросила Адель, поднимая руку. Она не стала ждать ответа. Её пальцы — прохладные от колец — коснулись выбритого виска Виктории. Кожа там была удивительно гладкой, бархатистой, контрастирующей с жёсткими прядями выше. Николаева вздрогнула, но не отстранилась. — У тебя кольца холодные, — прошептала она. — Прости, — Адель начала убирать руку, но Вика перехватила её запястье. Её пальцы — горячие, с чуть шершавыми подушечками от постоянной работы с тату-машинкой — сомкнулись вокруг запястья Адели. Она поднесла её руку обратно к своему лицу и провела пальцами Адели по своей скуле, по линии челюсти, заставляя кольца оставлять холодные дорожки на разгорячённой коже. — Я не сказала, что мне не нравится, — голос Виктории упал до шёпота. — Холодно. И горячо. Контраст. Как твоё дурацкое аффогато. Адель сглотнула. В горле пересохло. Она смотрела на Викторию в этом полумраке и думала, что никогда не видела никого красивее. Резкие черты лица, смягчённые тёплым светом. Серые глаза, в которых отражались огоньки гирлянды. Губы, чуть приоткрытые, влажные. — Поцелуй меня, — сказала Виктория. Не попросила. Приказала. В её голосе была та же сталь, что и в первый момент их встречи. Но теперь Адель слышала за этой сталью уязвимость. Желание. Надежду. Она подчинилась. Но по-своему. Адель не стала торопиться. Она наклонилась медленно, давая Вике время отстраниться, передумать. Но та не двигалась. Только её дыхание стало чаще, а ресницы затрепетали. Первый поцелуй был лёгким, почти невесомым. Адель коснулась губами уголка рта черноволосой, там, где кожа была особенно нежной. Почувствовала вкус соли — морская соль с какао всё ещё оставалась на её губах. Вика выдохнула, и её дыхание теплом осело на щеке Адели. — Не дразнись, — прошептала Николаева. — Я не дразнюсь, — ответила Адель, проводя губами по линии её челюсти. — Я растягиваю удовольствие. Как в хорошем кофе. Аромат важен не меньше вкуса. Её губы нашли мочку уха девушки, и та вздрогнула, когда пирсинг Адель — холодное кольцо коснулось чувствительной кожи. Шайбакова улыбнулась, чувствуя эту дрожь. Она провела языком по краю уха, по кромке выбритого виска, наслаждаясь контрастом текстур: гладкая кожа, лёгкая щетина, жёсткие волосы. Виктория застонала — низко, гортанно. Её руки наконец ожили. Она запустила пальцы в кудрявые волосы Адель, сжимая их в кулак, где то в районе затылка. Пучок окончательно развалился, и кудри рассыпались по плечам, обрамляя лицо диким нимбом. — У тебя волосы... боже, — выдохнула Виктория, наматывая тугие пружинки на пальцы. — Они такие... живые. Адель рассмеялась ей в шею. — Они непослушные. Как я. Она наконец поцеловала Викторию по-настоящему. Взяла её лицо в ладони, прижимаясь губами к её губам. Пирсинг поначалу мешался, создавая металлический вкус во рту. Но Виктория, вместо того чтобы отстраниться, провела языком по кольцу Адель, пробуя на вкус, на что Адель застонала ей в рот. Поцелуй стал глубоким, жадным. Они изучали друг друга языками, зубами, дыханием. Адель прикусила нижнюю губу Вики, слегка потянула, и та всхлипнула, впиваясь ногтями в чужие плечи через ткань футболки. — Блять, — выдохнула Адель, отрываясь, чтобы глотнуть воздуха. Её губы припухли, пирсинг блестел. — У тебя очень острые зубы для человека, который не любит горькое. — Я люблю кусаться, — Виктория облизнулась, и Адель залипла на это движение. — Это другое. — Я заметила, — Адель коснулась своей губы. — Мне нравится. Виктория усмехнулась и стянула с себя кожанку. Та с тихим шуршанием упала на спинку дивана. Под ней оказалась облегающая водолазка, которая подчёркивала всё: от острых ключиц – до небольшой, аккуратной груди. Вика закатала рукав водолазки, обнажая левое предплечье. Татуировка была великолепна. Змея, кусающая собственный хвост — Уроборос. Но выполненная не в традиционном чёрно-сером стиле, а в цвете. Чешуя переливалась оттенками синего, зелёного и фиолетового, создавая эффект драгоценного камня. Глаз змеи был ярко-красным, рубиновым. — Это... потрясающе, — выдохнула Адель, проводя пальцем по чернильным линиям. Кольца позвякивали, касаясь кожи. — Ты сама делала? — Частично, — Виктория пожала плечами. — На себе сложно. Коллега помогала. Это Уроборос. Вечность. Цикличность. Или... — она усмехнулась, — замкнутый круг дерьма. Кому как. — Мне нравится первый вариант, — Адель наклонилась и поцеловала татуировку. Губами она чувствовала тепло кожи и лёгкую шероховатость чернил. Виктория замерла. Её дыхание сбилось. — Никто никогда... — начала она и замолчала. — Что? — Не целовал мои татуировки, — призналась она тихо. — Обычно люди просто смотрят и говорят «круто». Или «больно было?». А ты... Адель подняла голову и посмотрела ей в глаза. — А я хочу целовать каждую, — сказала она серьёзно. — Если ты покажешь. Виктория сглотнула. В её серых глазах что-то дрогнуло — стена, которую она так тщательно выстраивала, дала трещину. — Покажу, — пообещала она. — Потом. А сейчас... Она потянулась к Адель и стянула с неё футболку с «Nirvana». Та легко соскользнула с плеч, открывая вид на спортивный топ. Виктория замерла, глядя на татуировку на рёбрах кудрявой девушки — тонкие, изящные строчки на латыни, выведенные каллиграфическим почерком. — «Per aspera ad astra», — прочитала Виктория вслух, и Адель вздрогнула от звука своего девиза, произнесённого этим низким, хрипловатым голосом. — Через тернии к звёздам. — Пафосно, знаю, — Адель пожала плечами. — Нет, — Виктория покачала головой. — Красиво. И правда. Она наклонилась и поцеловала татуировку. Нежно, с благоговением. Адель застонала, чувствуя, как по коже бегут мурашки. Прикосновение губ Виктории к рёбрам — чувствительному месту — отозвалось где-то внизу живота горячей волной. — Сними топ, — прошептала Виктория, не поднимая головы. Адель легким движением стянула топ через голову, кудри окончательно рассыпались по плечам и спине. Она осталась сидеть перед Викторией обнажённой по пояс, чувствуя, как прохладный воздух кофейни касается разгорячённой кожи. Виктория отстранилась и посмотрела. Адель почувствовала себя под этим взглядом выставленной в музее — и одновременно самой желанной женщиной на земле. Виктория рассматривала её медленно, тщательно, как произведение искусства. Светлая кожа. Небольшая грудь. Татуировка на рёбрах. Ключицы, плечи, шея с бьющейся жилкой. — Красивая, — выдохнула Виктория. — Очень красивая. Она потянулась, но Адель перехватила инициативу. — Нет, — сказала она, и её голос прозвучал ниже, властнее. Она подалась вперёд, заставляя Викторию откинуться на спинку дивана. Нависла над ней, опираясь руками по обе стороны от её головы. Кудрявые волосы упали вперёд, создавая занавес, отделяющий их от остального мира. Кольца блестели в полумраке. Виктория смотрела на неё снизу вверх расширенными глазами. Её грудь вздымалась под водолазкой, дыхание было частым, прерывистым. — Ты боишься? — спросила Адель, проводя кончиком языка по своей нижней губе, задевая пирсинг. — Нет, — гулко выдохнула. — Я... жду. — Хороший ответ. Адель наклонилась и поцеловала её снова. На этот раз глубоко, властно, проникая языком в рот и требуя подчинения. Виктория застонала и подчинилась, отдавая контроль. Рука Адели скользнула под водолазку девушки. Ладонь легла на живот, чувствуя, как напрягаются мышцы под тёплой кожей. Адель провела пальцами вверх, по рёбрам, и накрыла грудь через тонкое кружево бюстгальтера. — Тоже красивая, — прошептала Адель, сжимая ладонь. — Маленькая, аккуратная. Мне нравится. Виктория всхлипнула, выгибаясь навстречу прикосновению. Адель стянула с неё водолазку — та не хотела сниматься, застряла на голове, и они обе рассмеялись, разрушая напряжение момента. Но когда водолазка полетела на пол, смех затих. Виктория лежала перед ней в чёрном кружевном бюстгальтере, который подчёркивал бледность её кожи. Контраст был сногсшибательным. И ещё татуировки. Адель заметила маленькие звёздочки на ключице, тонкую вязь на рёбрах, уходящую под бюстгальтер. — Ты как карта созвездий, — прошептала Адель, проводя пальцем по звёздочкам на ключице. — Я хочу изучить каждое. — Изучай, — выдохнула Виктория, запрокидывая голову. Адель расстегнула её бюстгальтер одним движением — сказался опыт. Кружево упало, открывая бледную грудь с розовыми сосками. Адель замерла на секунду, просто смотря, а потом наклонилась и взяла один сосок в рот. Виктория застонала громко, хватаясь за кудрявые волосы. Её бёдра непроизвольно дёрнулись. Адель работала языком медленно, тщательно. Она прошлась по ареоле, обвела сосок по кругу, чувствуя, как он твердеет ещё сильнее под её языком. Потом втянула его в рот, посасывая, и Виктория вскрикнула, прикусывая губу. Пирсинг Адель касался нежной кожи ареолы, создавая дополнительную стимуляцию. — Адель... — простонала Виктория, извиваясь под ней. — Боже... Блять. Адель оторвалась от груди и провела языком вниз, по животу, чувствуя, как мышцы сокращаются под её губами. Она добралась до края джинсов и остановилась. — Можно? — спросила она, глядя снизу вверх. Виктория приподнялась на локтях. Её глаза были тёмными от желания, щёки раскраснелись, выбритые виски блестели от испарины. — Да, — выдохнула она. — Пожалуйста. Да. Адель расстегнула пуговицу на её джинсах, потянула молнию вниз. Звук был громким в тишине пустой кофейни. Она стянула джинсы вместе с бельём — чёрным, кружевным, под стать бюстгальтеру — и отбросила их в сторону. Виктория лежала перед ней полностью обнажённая, если не считать одного носка, который застрял на ноге. Адель усмехнулась, глядя на этот носок — чёрный, с маленькими белыми черепами. — Мило, — сказала она. — Заткнись, — простонала Вика, прикрывая лицо рукой. Адель рассмеялась и наклонилась, целуя её в лодыжку, в щиколотку, поднимаясь по голени к колену. Виктория дрожала под её губами. Адель не торопилась. Она целовала внутреннюю сторону бедра, чувствуя, как кожа становится более чувствительной, как дыхание учащается. Наконец она добралась до средоточия. Виктория была влажной — очень влажной. — Ты... боже, — выдохнула Адель, проводя носом по внутренней стороне бедра. — Ты.. как десерт. — Адель, пожалуйста... — Виктория вцепилась в диванные подушки. – Умоляешь? – тихий смешок издает, бровь вверх поднимает вопросительно. Вика под взглядом пристальным ломается. – Умоляю, – набирает воздух в легкие. Адель довольно хмыкает. Она разводит стройные ноги, устраиваясь между ними. Она не просто касалась. Она знала анатомию женского тела лучше любого учебника. Шайбакова провела пальцами по влажным складочкам, собирая влагу. Виктория застонала, подаваясь бёдрами навстречу. — Сейчас будет дегустация, — прошептала Адель, и Виктория почувствовала ее язык. Плоская, широкая поверхность языка прошлась по всей длине от клитора до входа, обдавая горячим дыханием. Виктория всхлипнула, царапая ногтями обивку дивана. Затем кончик языка очертил круги вокруг клитора — те самые круги, которыми взбивают молочную пенку. По часовой стрелке. Против часовой. Быстрее. Медленнее. — Такая мокрая, — прошептала Адель, скорее себе, чем ей. — И горячая. Как свежесваренный кофе. — Твои аналогии меня убьют, — простонала Виктория, но в голосе слышался смех. — Зато запомнятся. Адель наклонилась и вновь провела языком по всей длине — от входа до клитора. Медленно, широко. Она дразнит, собирая влагу. Вкус был солоноватым, терпким, идеальным. Виктория вскрикнула, её бёдра дёрнулись, но Адель удержала их, крепко сжимая ладонями. — Тише, — прошептала она, выдыхая горячий воздух прямо на клитор. — Кофейня закрыта, но на улице люди. Если будешь кричать, они услышат. — Мне плевать, — выдохнула Виктория, закусывая губу. Адель улыбнулась и вернулась к работе. Она обвела клитор, что набухал и пульсировал от прикосновений. Девушка языком словно вырисовывала наскальные рисунки, разные линии, узоры. Виктория стонала, сжимая в кулаках подушки. Адель чередовала движения: то лёгкие, дразнящие касания кончиком языка, то сильное, втягивающее посасывание. Потом она спустилась ниже, проникая языком внутрь. Виктория была узкой, горячей, и Адель почувствовала, как стенки сжимаются вокруг её языка. Она двигала им ритмично, в такт громким стонам. — Пальцы, — взмолилась Виктория. — Пожалуйста, Адель. Войди в меня. Адель подчинилась. Она добавила один палец, медленно вводя его внутрь. Виктория издала судорожный вдох носом, сжимаясь вокруг него. Шайбакова дала ей секунду привыкнуть, а потом начала двигать рукой, одновременно возвращаясь ртом к клитору. Второй палец вошёл легко. Адель согнула пальцы внутри, находя ту самую точку, – мелкую горошину на передней стенке, и нажала. Виктория закричала — громко, несдержанно, зажимая рот ладонью. Её бёдра задвигались в такт движениям Адели, насаживаясь на пальцы. Адель чувствовала, как её дыхание стало прерывистым, мышцы живота напряглись, стоны превратились в сплошной, неразборчивый поток звуков. Адель удвоила усилия — она двигала пальцами быстрее, сильнее, а язык работал по клитору без остановки. — Давай, Вика, — прошептала она, отрываясь на секунду. Её подбородок блестел от влаги. — Кончи для меня. Я хочу почувствовать, как ты сжимаешь мои пальцы. Хочу попробовать тебя до конца. И Виктория сломалась. Оргазм накрыл её волной. Она выгнулась дугой, вжимая голову в диванные подушки. Из горла вырвался хриплый, протяжный стон, который она даже не пыталась заглушить. Мышцы влагалища ритмично сжимались вокруг пальцев Адель. Клитор пульсировал под языком. Адель не останавливалась, продлевая оргазм, раздвигала пальцами складки и вылизывая каждую каплю, до тех пор, пока Вика не начала мелко дрожать. Глаза ее непроизвольно закатывались. — Хватит... хватит... слишком... — её голос был слабым, срывающимся. Адель подняла голову и посмотрела на неё. Виктория лежала, раскинувшись на диване, тяжело дыша. Её кожа блестела от пота, выбритые виски растрепались, а глаза были затуманены. Она выглядела абсолютно разгромленной и абсолютно счастливой. Адель облизала пальцы, смакуя вкус. — Лучший десерт за всю мою смену, — сказала она хрипло. Виктория рассмеялась — слабо, обессиленно. — Ты чудовище, Шайбакова. Пошлячка. — Я бариста, Николаева, — Адель подползла выше и легла рядом, прижимаясь к разгорячённому телу. Кольца на её пальцах холодили кожу, и Вика вздрогнула. — А хороший бариста знает, что клиенту нужно дать чуть больше, чем написано в меню. Она накинула на них обеих свою футболку с «Nirvana», служившую импровизированным пледом. Николаева повернулась на бок, утыкаясь носом в плечо Адели, вдыхая запах кофе, сандала и пота. — Осталось ещё кое-что, — прошептала Адель, гладя её по выбритому виску. — Что? — Ты не попробовала мой фирменный раф с лавандой. Сладкий, но с горчинкой. Как ты. Виктория фыркнула. — Принеси. Только сначала дай мне отдышаться. И... — она подняла голову и посмотрела Адели в глаза. — Я хочу попробовать тебя. Везде. Как ты меня. — Договорились, Николаева, — Адель улыбнулась, прикусывая штангу в губе. — Но сначала кофе. Или какао. Или что ты там пьёшь, ходячая опасность. — Какао, — твёрдо сказала Виктория. — С карамелью. И с тобой. В неограниченном количестве. За окном продолжал моросить дождь, барабаня по стеклу. Но в «Тёмной стороне зерна» было тепло, пахло шоколадом и кофе. Две девушки, такие разные снаружи, но такие одинаковые в своей жажде друг друга, лежали в обнимку на диване, строя планы на ночь.

***

Прошло три недели. Вика заходила в кофейню каждый день. Иногда в обеденный перерыв, иногда вечером, перед закрытием. Адель больше не спрашивала, что ей приготовить — она просто начинала делать какао с карамелью, как только видела знакомую фигуру в кожанке у двери. Сегодня Виктория пришла без кожанки — в мягком чёрном свитере крупной вязки, который Адель связала ей сама. На это ушло две недели и три мотка дорогой шерсти, но оно того стоило. Виктория носила его не снимая, даже дома, даже в постели. — Привет, — сказала она, садясь за барную стойку. — Привет, — Адель поставила перед ней стакан с какао. На пенке красовался рисунок — змея Уроборос, выполненная карамельным сиропом. — Сегодня с корицей. Эксперимент. Виктория сделала глоток, прищурилась. — Вкусно. Очень. — «Очень»? — Адель театрально схватилась за сердце, кольца звякнули. — Прогресс! Раньше было «неплохо»! Виктория рассмеялась и, перегнувшись через стойку, поцеловала её. Прямо на глазах у других посетителей. Пожилая пара за угловым столиком улыбнулась, студент с ноутбуком покраснел и уткнулся в экран. — Я люблю тебя, бариста с кольцами и кудрями, — прошептала Виктория, отстраняясь. — Я тоже тебя люблю, ходячая опасность, — ответила Адель, поправляя выбившуюся кудряшку за ухо. — Какао сегодня бесплатно. Как и всегда для тебя. — Я знаю, — Виктория улыбнулась. — Но чаевые ты всё равно получишь. Позже. Дома. Адель прикусила штангу в губе, пряча улыбку. — Жду не дождусь, Николаева. Жду не дождусь. Виктория допила какао, облизывая губы от карамели, и поднялась с барного стула. Её движения были плавными, ленивыми — сказывалась приятная усталость после оргазма и тепло разливающегося по телу шоколада. Она обошла стойку, игнорируя табличку «Только для персонала», и встала за спиной Адели. Та как раз настраивала помол для завтрашнего утра — крутила колёсико кофемолки, сверяясь с какими-то своими внутренними ощущениями. Кольца на пальцах поблёскивали в свете гирлянд. Виктория прижалась к её спине, обнимая за талию. Подбородок лёг на плечо Адели, губы коснулись уха с пирсингом. — Знаешь, о чём я подумала? — прошептала она, выдыхая тёплый воздух прямо в завитки кудряшек. — О том, что тебе нужно ещё одно какао? — Адель откинула голову назад, прижимаясь затылком к плечу Виктории. — О том, — Виктория провела носом по её шее, вдыхая запах кофе и сандала, — что я пришла сюда месяц назад за одним, а нашла тебя. Ты слаще любого какао, Шайбакова. Они разговаривали обо всем. Доверяя друг другу самое сокровенное. Дождавшись конца смена, они вышли из кофейни. Промозглая питерская ночь. Дождь наконец закончился, и в разрывах туч проглядывали редкие звёзды — такие же далёкие и холодные, как те, что были вытатуированы на ключице Виктории. — Смотри, — Адель указала подбородком вверх. — Звёзды. Как у тебя. Виктория подняла голову. — Мои красивее. — Конечно, — согласилась Адель. — Потому что они на тебе. Они шли по пустой улице, мимо спящих витрин и мокрых фонарей, и их шаги отдавались эхом от старых питерских дворов-колодцев. Две тени в чёрном — одна кудрявая, с пирсингом и в пуховике поверх рокерской футболки, а вторая с выбритыми висками, в винтажной кожанке и свитере ручной вязки. Контрасты, которые нашли друг друга.