астрография

Когда Тихиро в первый раз увидел эту татуировку, он не понял, что именно она пыталась изобразить. Она напоминала кляксу, будто кто-то просто пролил чернила на спину, и они застыли, и Содзе даже не удосужился что-то с этим сделать. Странный рисунок. Где-то прозрачный, где-то совсем черный. Даже со стороны он все еще не понимал, что это. Спускался до бедер, но не на позвоночнике. Тут определенно был заложен какой-то смысл… Но сколько бы он не смотрел, то все еще никак не мог понять, что именно скрывалось за этим узором. Спрашивать Тихиро не хотел, а Содзе был не из тех людей, что так просто бы об этом рассказал. А потом в голове что-то щелкнуло, и он осознал. Узнал. Чернильная бабочка. Прямо как у… И тогда нелепая клякса обрела смысл. Но Тихиро не стал спрашивать, почему Содзе вообще нанес этот рисунок на кожу. Может, они и стали ближе — если можно было назвать их отношения «близкими», хотя для кого-то это наверняка напоминало игру волка и кошки, оба из которых были хищниками просто соревновались, чьи клыки были острее, а когда уставали, то спали в обнимку — но не были достаточно близки, чтобы он мог так просто лезть ему в душу. Потому он просто сделал зарубку в голове, мол, запомнить на будущее, как-нибудь поинтересоваться… А сам продолжил делать все, как и раньше. Ночью он лежал рядом, у спины, прижимался к ней, теплой, лицом, чувствуя размеренное дыхание. Так близко… Тихиро нравилось водить пальцами по узору. По отпечатку этой черной бабочки. местам, где крылья становились прозрачней, где заканчивались, и начиналась молочно-белая кожа. По выпиравшему позвоночнику, следовавшему за телом бабочки, и ниже, до копчика, и пальцы Тихиро всегда замирали там, не опускаясь ниже, потому что он еще не мог позволить себе такого, хотя если уж хищник отворачивается от тебя и подставляет спину, то он тебе полностью доверяет. Но он сам не решался. Просто останавливал руку, а затем снова прижимался к широкой теплой спине и гадал про себя, как больно было наносить эту татуировку, и что было больнее — она, или зрелище, ставшее причиной ее появления. — Ты опять очень громко думаешь… Когда Содзе поднялся на локте, Тихиро не пошевелился, просто продолжил наблюдать за ним. Возвращение с того света попортило ему внешность, но при этом дало некую изюминку, и Тихиро не знал, нравилась ли она ему или нет. Наверное, скорее да, потому что он видел эти новые слабости, и в них он чувствовал искренность, если человек, подобный Содзе Гэнити, вообще был на нее способен. Широкая ладонь провела ему по лицу, и Тихиро поморщился. Так грубо. — Что, опять не спится? — Мне редко когда «спится», — фыркнул он, и Содзе покачал головой с видом, будто это было невероятно трагично. — Ну конечно. Ты же вечно беспокоишься обо всем на свете. Как же мне это исправить? Я не думаю, что можно, хотелось возразить Тихиро, но он не стал портить настроение и просто пожал плечами. Содзе склонился ниже. Если он хотел, то мог перестать вести себя дико и яростно, и в такие моменты хищник превращался в послушного зверя. Его губы, едва касаясь, пробежались от шеи вниз, до ключиц, а потом по тонкому шраму на плече, оставленному перед первой мнимой смертью. Сначала туда его ранил Самура Сеити, потом — Сога Акемура, и эти два следа в нахлыст создавали видимость креста. Они не болели, но когда Содзе коснулся их, то показалось, будто бы стало немножечко легче. — У тебя столько шрамов. Отстой. Вечно тебя ранят. — Ну и что? — Тихиро склонил голову набок, и Содзе строго, будто это и правда было так важно, заметил: — Мне не нравится. — Ты и сам один оставил. Забыл уже? Когда они посмотрели друг другу в глаза, Тихиро едва сдержался, чтобы не моргнуть. Он никогда не мог понять, смотрел ли Содзе на него или сквозь, словно в пустоту. Глаза у него были черными, как сама ночь, будто даже зрачка не было. И когда он так смотрел — словно хищник перед броском — становилось неуютно. Но он научился держать взгляд, подчинять зверя, как укротитель повелевал львом, и в этой черноте появлялись эмоции. Медленно моргнув, Содзе вновь опустил голову вниз, и в этот раз его губы коснулись старого шрама в форме молнии, от левого плеча и ниже, до локтя. Он чуть прикусил кожу, немного, будто играясь, а потом шумно выдохнул. Дыхание у него было теплым и пощекотало кожу. — Может быть… я сожалею. — Ты не сожалеешь, — строго заметил Тихиро, и Содзе растянул губы в тонкой ухмылке. — Мне нравится причинять боль. Но не всегда. Твоя кожа и так вся в шрамах. Может… мне все же немножечко жаль, что я добавил на нее еще один след, — его пальцы провели вверх, по бледной молнии на коже, памяти о том дне, когда они впервые встретились, и их клинки зазвенели, столкнувшись. — Как ни крути, но я человек, и порой я совершаю глупые вещи. А твои шрамы… слишком уж их много. Не думал их скрыть? — Прямо как ты — свои? Под тату. Слова сорвались с его губ быстрее, чем Тихиро осознал, что сказал. Он замер, забыв, как дышать, и Содзе уставился ему в лицо. На мгновение он стал серьезней, будто тень того события их прошлого наконец отразилась на нем, но потом он улыбнулся еще шире, уже веселее, подался вперед, и в этот раз его губы коснулись шрама на виске. Теплые. Тихиро позволил ему это лишь сейчас — за свою оплошность. И Содзе этим воспользовался. Ублюдок, хотелось подумать ему, но Тихиро подумал — а была ли в самом деле разница? Он ведь делал это не чтобы позлить. А искренне, насколько мог. Как хищник, который не умел быть ласков, но пытался. Когда он положил голову Тихиро на грудь, тот вытянул вперед руки. Провел пальцами по черной шершавой спине, где под чернилами что-то скрывалось. Уткнулся носом Содзе в макушку. От него пахло простым мылом. Нетипичный для него запах, но такой домашний. Тихиро прикрыл глаза, чувствуя, как хищник у него на груди замер, словно готовясь к атаке, но знал, что он не укусит. Потому что, как ни крути, но теперь они поняли друг друга, и смысла сражаться больше не было. — Не получай больше шрамов. Тебе они не идут. Тихиро не сдержал смешка — Не могу обещать. — А ты постарайся! Но больше Содзе ничего не сказал, затих, и Тихиро впился пальцами в черную, словно сама ночь, чувствуя под ними не чернила, холод и страх, что нес клинок, подаривший жизнь этой татуировке, но тепло и нежность, немного нелепые, но искренние. Он зажмурился сильнее, но знал, что не стоило волноваться хотя бы сегодня, потому что тьма отступала, пока рядом с ним дремал зверь куда ее страшнее, но его, совсем ручной. — Не уходи этой ночью, — прошептал он, и рука Содзе опустилась вниз, забралась под майку. Теплая. — Одиноко тебе? — Очень. — Ну ладно, — проурчал он, словно гигантский кот, и Тихиро зарылся носом в его волосы глубже. — Сегодня я побуду нежным.