Японская вишня

Рассвет окрашивает улицы Токио персиковой дымкой. Небо — осколок ночной синевы в мягких, застенчивых бликах. Город кажется признанием, сорванным с губ.
 Сияние струится с облаков, и появляются тени — от столбов, от проводов, от подстриженных деревьев. Сатору Годжо открывает глаза. Воздух — нагретый бетон, холодная содовая из автоматов, цветущая сакура. Он слышит, как под землёй дышит метро — с рыком, как спящий зверь. Между домами вспыхивает солнечный диск — мутный, как око призрака. Над Сатору склонилась японская вишня, розоватые-радужные-прозрачные, как призма, цветы. Дерево смерти укрывает его ветвями. — Сатору, — зовёт голос, такой знакомый, будто обнажённую кожу прижигают угольком. — Жаль, что я не видел этого боя. Он лежит на коленях Сугуру. Тот смотрит на него, сощурившись, и веки образуют полумесяцы. На нём их школьная форма, волосы убраны в пучок. Эта чёлка… Сатору плачет, прижав ладонь к губам, и всё тело его содрогается. — Тише, Сатору, — ласково шепчет Сугуру, и под его глазами нет синяков. — Мой Сатору… Гето наклоняется, и его волосы скрывают их от всего мира — он обнимает его так крепко, будто между ними не было ни одной ссоры. Оказывается, Сугуру попал в рай — потому что был раем для Сатору. Провидение вновь поцеловало Сатору в лоб — и даровало ему дом. Когда слёзы высыхают на щеках, они бегут по улицам города-призрака, в котором, как Гэто когда-то мечтал, нет ни единого человека. Он покупает им мороженое. Розовое — ему. Голубое — любимое — Сатору. Они сбегают по белоснежному пляжу в лазурные волны, и уже там, плескаясь и смеясь в морском бризе, срывают друг с друга одежду. Сатору давно не было так сладко дышать. Они летят, как птицы, по залитым розовым солнцем коридорам Джуджутсу Хая. Они молоды. Годжо толкает его на постель — в одной из их комнат, кажется, в его, Годжо, ведь на стене над кроватью висят фотографии Сугуру, а на стуле лежит его мятая толстовка — и садится сверху. На бёдра. Цепкий котёнок, белое счастье. Он вжимается в Сугуру и стонет, низко и мучительно, и по щекам его, нежным, как рисовая бумага, текут обсидиановые слёзы — разлитый космос, взрывная Бесконечность. Сугуру утирает их и прижимает Сатору так близко к себе, как позволяет кожа. Как же он скучал… Сам он мог бы сидеть так всю оставшуюся вечность — полупрозрачный, уже чуть прохладный призрак — но Сатору, разбитый и возбуждённый, ёрзает по его бёдрам, по натянувшимся в паху форменным штанам, и тихо скулит. Сугуру опрокидывает его на спину, подминая под себя. Своего мальчика. Своё белобрысое солнце. Лучик своей жизни, незабудку, исполняющую все мечты. Человека, которого любил ребёнком — и мужчиной. Которого любил всегда. Сугуру целует его мягкие губы и долго смотрит во влажные глаза, в которых и море, и небосвод, и сама жизнь, переливающаяся всеми красками. Мягкие губы подаются ему, приоткрываются, и Сугуру скользит языком по трещинкам — родным зазорам, шрамику внутри рта — и мокрой нижней губе. Сатору стонет, обнимая его за шею. Он мальчик, которым был, когда Гето оставил его — волосы торчат ёжиком, глаза прозрачны и юны, а улыбка — горячая, как солнце, под его губами. На первом курсе они были счастливы. Сугуру обнимает его шею ладонями, чуть сжимая, помечая горькими маковыми бутонами тонкую кожицу загривка. Целует соски. Вылизывает, дразня горошинки языком, посасывая, заставляя Сатору постанывать и требовательно жаться бёдра. Он всегда умел доводить его до безумия. — Неужели ты любишь меня, засранец? — шепчет Гэто, по памяти перебирая бусины слов, что сказал ему Сатору целую вечность назад. В их первое падение. — Позер, — эхом откликается тот. — Тупая чёлка. Тонкие Сугуровы пальцы скользят по бёдрам, разводя мягкие, округлые ягодицы. Щипают выемку между ними — горячую, сжатую точку. Сатору задыхается — наивный одуванчик, которым был тогда. Розовый от стыда. Сугуру смотрит, как он доверчиво разводит худые коленки, открываясь для него, и озерца его глаз затянуты инеем. Длинный торс. Впалый живот. Косые мышцы — такие тонкие, будто написаны тушью. Сугуру облизывает руку, трёт головку его члена и вводит два пальца в поджимающееся, розовое колечко мышц, рассеянно проводя по колючим волосам. Сатору плаксиво стонет, его принцесса. Ему больно, и он обиженно сопит, толкая Сугуру в грудь и отворачиваясь — тот целует и покусывает белую шею — пока Сугуру настырно ищет узелок, скопление нервов внутри, что доведёт молодое божество под ним до судорог. Когда он проникает в него — он снова плачет, вцепившись в его плечи так, что нельзя сделать и круг бёдрами. Они замирают, встроившись друг в друга, обнявшись теснее, чем друзья, чем родные, чем любовники. Они никогда не «встречались». Они были соулмейтами. Их души были связаны между собой на всю вечность, как звёзды, так что «идите к чёрту» — так Годжо отвечал на сальные шуточки одноклассников. Сугуру обнимает его и толкается еле-еле. Это больно. Сатору сжимается так, будто боится — до панической дрожи, до слёз, до крика и бездонной пустоты — отпустить его от себя. Вновь остаться одному. — Я с тобой, я твой, — шепчет Гэто. — Ну же, детка. И ни капли пошлости в этом слове. Они оба выросли — и не выросли. Навеки остались детьми, которых насильно тянули вверх и в стороны, чуть не разрывая на части, чтобы они поскорее выросли. Стали великанами, держащими небо. Сатору вырывает его из мыслей, вскрикнув — ни с чем не сравнимое блаженство, расплавленное тепло разлилось в низу живота, позволив забыть о пронзающей боли проникновения. Сугуру разводит его ягодицы и проминает мягкую плоть — ослабляет спазм, как узел. Он сгибает бедро Сатору так уверенно, что колено касается груди. Тот ахает. Сугуру, сдувая влажные пряди со лба, вдруг давит ему на живот и входит так глубоко в нежного, распадающегося Сатору, будто хочет коснуться его души. — Такой хороший, Сатору, — шепчет он ему на ухо, и тот жалобно стонет. — Только мой. Когда его мальчик кончает, Сугуру зажимает ему рот ладонью — но птицы всё равно срываются с подоконника общежития, растворяясь в прохладном небе. После они едят мясо-суп — нежный, дымящийся, чуть солоноватый — на кухонке. Вместе толкаются под струями душа. И лежат до самого вечера — время скользит лучами солнца, пятнами розового леопарда по лицу Сатору. Гэто не отпускает его руку долгие часы, сжимая так, что можно было бы поранить. А потом комната опускается в сизую, будто зимнюю темноту, и румянец блекнет на щеках Сатору. И тогда Сугуру с силой прижимает его к кровати, шепнув «нет ничего важнее, чем то, что я сейчас скажу». Он говорит обо всём подряд — так, будто режет. Словом — душу своей наивной, измученной любви. Сугуру не говорит о невинных людях, которые чего-то там не заслуживают. Не говорит о мире, о долге. Сатору никогда, никому не был должен. Сугуру говорит о Юджи Итадори, солнечном мальчике, юном герое, любящем Сатору щенячьей любовью ребёнка к отцу. Он говорит о Мегуми Фушигуро — его сыне. Его настоящем ребёнке. Одиноком мальчике, который, уже будучи долговязым подростком, не раз захлёбывался рыданиями в крепких объятиях Сатору. Сугуру говорит о Сёко. Их девочке. Ласточке их юности. Он уже давно научился спускаться лёгким, будто пёрышко, духом в мир живых — и теперь показывает Сатору, как Сёко, очень пьяную, смертельно пьяную, берёт на руки Юджи. Как она шепчет, что никогда так не мечтала о раке лёгких, и добрые глаза Итадори заволакивают слёзы. Сугуру говорит обо всех, кого видит там, внизу. Кого вспоминает. Кто ещё жив — и ещё страдает. Сатору верит, что никто и не вспомнит о нём — и Сугуру готов разбить ещё миллионы душ только за это. Он показывает его могилу с надгробной плитой, на которой написано «Сенсей, любовник, друг». Никакой «ручной атомной бомбы». Сугуру сам украдкой улыбается, показывая Сатору его детей, кучкой стоящих у этой могилы, цветы, что они принесли, и сладкие, приторно сладкие топпоки у могильного камня, от которых белёсыми облачками тянется пар. — Они тебя любят. Они не забыли, — шепчет Гето. — Пожалуйста, Сатору. Им сейчас так нужен их отец… И его Сатору рыдает, обняв всем телом, переплетя ноги и руки, до самого утра. А на рассвете они вновь сидят на той лавочке — над обрывом бытия — в пустом, воздушном Токио, облитом золотом. — Я буду тебя ждать, — обещает Сугуру, нежно перебирая белые пряди. — Я буду ждать тебя всегда. Столько, сколько потребуется. Не торопись умирать. Сатору молчит так долго впервые на его памяти. — Я люблю тебя, Сатору. Живи. В своё удовольствие. Ты ещё столько всего не сделал… для себя. Для них, — он имеет в виду засранцев-старейшин, чудовищ в старческой коже, уродов, которые никогда не должны были иметь над Сатору власть, — ты сделал всё. Солнце греет так, что становится жарко, и Сатору потягивается у него на руках, как мартовский кот. Его умный, его великолепный Сатору уже всё решил, но ворчит, как в юности: — Я не хочу без тебя. Будто его отправляют на миссию — а Сугуру поставили в пару с кем-то другим. Он смеётся. — Я тебя дождусь, Сатору. И этого хватает. Годжо садится, обхватив лавочку бёдрами, и смотрит на Сугуру. Внимательно. Скользит невероятными, спокойными глазами по его лицу, запоминая каждую чёрточку — Сугуру никогда не знал человека сильнее, чем его Сатору. Даже без капли проклятой энергии. — Отомсти ему, — вдруг говорит Сугуру. — Отомсти им всем. За себя. За то что посмели… хотя бы подумать, что могут одолеть Сильнейшего. Отомсти им за себя, Сатору. Так, как это сделал бы я. И Сатору улыбается, как в юности. Сильнее, чем улыбался всегда, когда его сияющая мощь готова была взорвать планету. — Я их уничтожу. Они целуются кусаче, грубо, будто расстаются на пару недель.

—

Небо плачет пеплом — как хлопьями снега. Кровь, окропившая землю, замирает в воздухе круглыми, яркими каплями. Король проклятий, ощутив дыхание Смерти на своей щеке, медленно поворачивает голову, видя — как в полусне, как в страшной песне, что пели на празднествах в эпоху Хэйан — как части тела Сатору Годжо медленно, тонкими нитями плоти, сшиваются воедино. Воспользовавшись обратной энергией в момент фатального удара, Сильнейший до предела выжал собственный потенциал. Годжо не переродился. Он стал богом. Красно-синяя кровь сочится из рук, пурпурные капли поджигают землю. В отдалении протяжно ахают ученики Джуджутсу Хая. Где-то смеётся Юджи. — И всё-таки… ты слаб, — улыбается Сатору Годжо, утирая кровавые слёзы. Король Проклятий становится белее снега.
— Закончим с этим побыстрее, — размявшись, предлагает мужчина. Одеяние, разорванное пополам, колышется на ветру, в прорехах — целый торс. Годжо улыбается, прежде чем соединить пальцы. Пурпурный медленно пожирает его запястья, кажется, рождая новую, грозовую энергию. Раскатисто ревёт гром. За спиной Сильнейшего в землю ударяет молния. — У меня свидание.