Догонялки

      Получить информацию о местонахождении Генри было сложно. Уговорить Джона на поездку со мной ещё сложнее. В итоге у меня не получилось, и я ехал один ночью по пустынной дороге.       Я правда не думал, что Джон откажется. Его питает такая же ненависть к Генри, как и меня. Но когда я пришёл к нему с чётким планом особняка в лесу и расписанием смены персонала, он резко и категорично отказался. Упёрся, называя меня безумцем. А я им не был. Возможно. Наверно.       Я был адреналиновым наркоманом. Думаю, это лучше всего описывает мою ситуацию сейчас. У меня был план, были пути отхода, а сам я, сжимая руль до белых костяшек, ощущал родное тревожно-давящее чувство в груди.       После скотобойни Генри моя жизнь стала подозрительно стабильнее — никакие маньяки не похищали меня, а информации о распространении фиолетовой земли я не получал. Поэтому я сам решил создать себе проблем. Выйдя на одного проверенного информатора, я выкупил информацию о Генри: его адрес, планировку дома, время смены людей и как отключить камеры. Отдал я за это большую сумму, но план был прекрасен: прийти, узнать чужие секреты и уйти.       Ладно, плана у меня не было. Нехотя, в ночи, когда я не мог уснуть, я признавался себе, что не выношу спокойной жизни. Я просто не умел наслаждаться ей, мне всегда нужна была опасность, колющее чувство страха и бодрящий адреналин. И сейчас, пряча машину в лесу в стороне от дороги, я ощущал этот приятно-удушающий коктейль.       Я выключил фонарик ещё на подходе и теперь двигался на ощупь, ведя ладонью по шершавой коре. Где-то в кронах ухнула сова, и я замер, чувствуя, как удар сердца отдаётся в кончиках пальцев. Не страх — долгожданное предвкушение. Тонкая грань между контролем и хаосом, на которой я танцевал всю свою сознательную жизнь.       Забор появился внезапно — высокая, метра в три, стена из серого кирпича, увитая плющом. Никакой вычурной ковки с вензелями, никаких позолоченных пик. Стена была функциональна и сурова, как крепостная кладка. Я сверился с планом, купленным у информатора. Основные ворота отметались сразу — там камера и датчик движения, который не отключить удалённо. Но в ста метрах восточнее, там, где кроны двух дубов смыкались над стеной, была слепая зона. Информатор клялся, что ветви выдерживают вес человека. Я надеялся, что он не соврал и в этом.       Подойдя к нужному участку, я задрал голову. Ветви дуба действительно нависали над стеной, образуя естественный мост. Я поправил рюкзак, проверил шнуровку ботинок и полез. Кора была влажной после вечерней росы, пальцы скользили. Я подтягивался медленно, слыша собственное предательски громкое дыхание в неестественной тишине. Один неверный хруст ветки, один сорвавшийся с губы выдох — и всё. Как же я скучал по этому. Ветвь подо мной тихо прогнулась, но выдержала. Я перевалился через стену, на мгновение зависнув на животе, и бесшумно спрыгнул в высокую траву по ту сторону. Приземлился мягко, на полусогнутые ноги, и тут же припал к земле, вжимаясь в неё всем телом. Сердце колотилось о рёбра так сильно, что, казалось, дрожала земля.       Я был на территории.       Теперь время. Часы показывали 02:47. Через тринадцать минут патруль пройдёт по этой части сада. Я приподнялся, но всё ещё оставался в полусогнутой позе, и двинулся вдоль стены, держась тени. Сад Генри был странным и выгодно маленьким. Высокие, почти чёрные в ночи кусты самшита, подстриженные в строгие геометрические формы. Никаких клумб с пёстрыми цветами — только монохромная зелень и белый гравий дорожек, хрустящий под ногами, как толчёная кость. Мраморные скамьи стояли редко, и каждая была повёрнута не к дому, а в глубь сада, словно хозяин предпочитал общество деревьев людям.       Я обходил гравийные дорожки по траве, ступая медленно, плавно, перекатывая стопу с пятки на носок. Где-то справа, метрах в пятидесяти, мелькнул луч фонаря — охранник совершал обход. Я замер за широким стволом платана, почти слившись с корой. Луч скользнул по ветвям надо мной, задержался на мгновение и ушёл дальше. Я считал про себя. Пять, шесть, семь… двадцать три. Ровно столько, сколько было в расписании. Охранник — высокий, сутулый силуэт — скрылся за поворотом к восточному крылу. Я выждал ещё десять секунд и двинулся к дому.       Особняк вырастал из темноты постепенно. Два этажа тёмного кирпича, остроконечная крыша, узкие окна, больше похожие на бойницы. Никаких колонн, никаких эркеров с витражами. Только строгие линии и ощущение тяжести. Дом смотрел на меня тёмными провалами окон, и на мгновение мне показалось, что одно из них — на втором этаже, левое — светится тусклым, едва уловимым светом. Я моргнул, и свечение исчезло. Надеюсь, показалось.       Чёрный ход, согласно плану, находился с северной стороны. Я обогнул дом, прижимаясь к стене там, где фундамент выступал на полметра. Камера над дверью моргала красным диодом. Я достал из кармана маленький прибор, похожий на пейджер, купленный у того же информатора за цену подержанного автомобиля. Нажал кнопку. Красный диод мигнул дважды и погас, чему я искренне удивился, на пару мгновений просто уставившись на камеру. Уязвимость в их системе работала. У меня было одиннадцать минут, пока охрана не заметит сбой и не перезагрузит контур вручную.       Я надавил на дверную ручку. Она поддалась беззвучно — петли были смазаны с той же педантичностью, с какой Генри, видимо, относился ко всему в этом доме. Я шагнул внутрь и закрыл дверь за собой.       Кухня встретила меня запахом моющих средств, не сильных, от которых слезились глаза, но ощутимых. Я замер на пороге, давая глазам привыкнуть к тьме. Пространство было большим, но не роскошным, а скорее функциональным, как и всё здесь. Разделочный стол из цельного дуба был выскоблен до белизны, без единого пятна. Никаких излишеств. Только в углу, на отдельной полке, стояла коллекция фарфоровых банок для специй с ручной росписью — единственная уступка красоте в этом царстве утилитарности.       Я не знал, где сейчас Генри. В доме стояла такая тишина, что я слышал, как в стенах поскрипывает дерево, остывая после дня. Возможно, он спал. Возможно, сидел в одной из комнат без света, глядя в темноту. От этой мысли по спине пробежал холодок, и я одёрнул себя. Нельзя было отвлекаться, план не оставлял на это времени.       Повар, если верить информации, спал в крыле для прислуги, отделённом от основного дома коридором. Я прошёл через кухню, стараясь не задеть ни одной кастрюли, и вышел в коридор, ведущий в жилую часть.       Гостиная оказалась первой комнатой справа. Я толкнул дверь, и она без проблем и лишних звуков открылась. Внутри было темно, но я не рискнул включать фонарик. Вместо этого дал глазам минуту, чтобы различить контуры.       Генри не принимал гостей. Это было очевидно. Гостиная была не для других, а для него самого. В центре стоял массивный диван, обитый тёмным бархатом. Ткань в некоторых местах была протёрта до основы, но не заменена, потому что вещь должна служить, а не красоваться. Над камином висело одно-единственное зеркало в потускневшей серебряной раме. Оно отражало пустоту, и я поспешно отвёл взгляд. Книжный шкаф у стены был заставлен томами в кожаных переплётах. Я из любопытства провёл пальцем по корешку наугад, словно смог бы открыть потайную комнату. Но не нашёл ничего, даже пыли. На каминной полке лежала стопка бумаг. Я скользнул к ней, стараясь не дышать, продолжая прислушиваться к каждому шороху. Какие-то счета, совершенно ничего интересного.       Я двинулся дальше. Коридор второго этажа был узким, но с достаточно высокими потолками. Ступени лестницы не скрипели подо мной, но я всё равно ступал по краю, ближе к стене, по привычке.       Первая дверь второго этажа, если верить плану, скрывала спальню. Я помедлил перед ней. Где Генри? Если он спит — я услышу дыхание. А если нет, то это будет отличная возможность найти хоть что-то. Я приложил ухо к двери. Тишина была абсолютной, глубокой, какая бывает только в пустой комнате. Я нажал на ручку.       Спальня была аскетична до жути. Если не считать балдахин на широкой кровати с прямым изголовьем из тёмного дерева, которая была идеально ровно застелена тёмным покрывалом. На прикроватной тумбочке с электрической лампой лежала книга. Я подошёл ближе, стараясь не смотреть на кровать — пустая постель в пустой комнате давила сильнее, чем если бы в ней кто-то был. Книга оказалась каким-то трактатом на латыни. Я не стал её трогать.       В гардеробе нашёл только ряды тёмных костюмов, все одного кроя, и ни одного светлого пятна. В ящике комода лежали запонки — серебряные, простые, без гравировки. Ничего, что могло бы сказать мне, где Генри хранит свои настоящие секреты.       Я вышел из спальни, чувствуя, как напряжение в висках нарастает. Время утекало. Восемь минут с момента отключения камер, а я не нашёл ничего интересного и начинал чувствовать себя извращенцем.       Кабинет, который я решил оставить напоследок, находился в конце коридора второго этажа. Я ожидал, что дверь окажется запертой, но ручка поддалась даже слишком легко. Генри не боялся воров. Или, возможно, он просто не держал ничего ценного в очевидных местах.       Я вошёл и прикрыл дверь за собой. Окно, расположенное за столом, пропускало ровно столько лунного света, чтобы я мог различать контуры, но не детали. Пришлось включить фонарик, прикрыв луч ладонью так, чтобы он освещал только пол под ногами.       Первое, что бросилось в глаза — запах. Не пыли и не старости, как можно было ожидать от кабинета затворника. Здесь пахло деревом, хорошим табаком и чем-то ещё — терпким, почти лекарственным. Возможно, виски. Да, точно виски. Я повёл лучом по комнате, и он выхватил из темноты низкий столик у кожаного кресла. На нём стоял тяжёлый хрустальный стакан с остатками янтарной жидкости на дне и пепельница — простая, стеклянная, с давно потухшей сигарой. Генри был здесь. От этой мысли по спине пробежал холод. Я заставил себя выдохнуть и сосредоточиться на комнате.       Письменный стол был массивным, из тёмного дерева, но без резьбы и украшений. Столешница была покрыта зелёным сукном, протёртым на углах до основы. На нём в беспорядке, который для Генри, вероятно, казался строгой системой, лежали бумаги, пара книг с закладками и старая лампа с зелёным абажуром.       Я обошёл стол, стараясь ступать по толстому ковру, глушившему шаги. Ковёр был вытерт ровно в том месте, где кресло отодвигали от стола — дорожка, проложенная годами одиночества. Я провёл пальцами по сукну. Оно было чуть влажным от вечерней сырости, просочившейся через открытое окно. Значит, Генри проветривал. Значит, он был здесь совсем недавно.       Книжные полки занимали всю стену справа от двери. От пола до потолка, без стеклянных дверец, только ряды корешков, тёмных, кожаных, без тиснения. Я подошёл ближе и провёл лучом фонарика вдоль полок. Книги стояли плотно, но не по алфавиту и не по цвету — в расстановке чувствовалась логика владельца, понятная только ему одному. И ни одной личной вещи на полках.       На свободной от полок стене, возле двери висела единственная картина. Это был пейзаж: холмы, поросшие вереском, и серое небо. Я вгляделся в неё, пытаясь понять, почему Генри повесил именно это. Картина была… тоскливой. Не красивой, не вдохновляющей — просто пустой, как и сам дом. Возможно, в этом и был смысл.       Я вернулся к столу. Время утекало — по моим подсчётам, у меня оставалось около четырёх минут до того, как камеры перезагрузятся. Нужно было спешить. Я дёрнул верхний ящик стола. Заперт. Нижний — тоже. Средний поддался, но внутри лежала только коробка сигар и какие-то бумажки, которые никакое отношение к моим интересам не имели. Я достал отмычки. Замок верхнего ящика был простым — обычный штифтовый механизм. Я работал быстро, чувствуя, как напряжение сводит пальцы. Тихий щелчок. Я выдвинул ящик со сладко-горьким предвкушением.       Внутри лежали папки. Три штуки: красная, синяя, чёрная. Без подписей, только цвет. Я схватил красную, раскрыл прямо на столе, подсвечивая фонариком, зажатым в зубах. Фотографии карьера. Химические формулы, написанные мелким, убористым почерком. В углу листа была пометка: «ВГМ — стадия вторая. Нестабильна». Дыхание перехватило. Вот оно. То, ради чего я проделал весь этот путь. То, что хоть как-то оправдывало каждую секунду страха, каждое бешеное биение сердца. Я сунул красную папку за пазуху, прижав локтем к рёбрам, и потянулся за синей.       И вот тут я совершил ошибку. В спешке, опьянённый находкой и адреналином, бурлившим в крови, я задел локтем графин с виски. Тяжёлое стекло покачнулось, и прежде чем я успел его подхватить, графин опрокинулся на столешницу. Он не разбился, сукно смягчило удар, но пустой стакан рядом с ним слетел на пол. Звук вышел именно таким, какого я боялся больше всего: не грохот, а звонкий, чистый удар стекла о паркет, за которым последовала тишина. Глубокая, оглушительная тишина, в которой этот звон, казалось, всё ещё вибрировал в воздухе, расходясь кругами по спящему дому.       Я замер, про себя отсчитывая секунды. Одна, две, три. — Второй этаж. Кабинет.       Одна чёткая команда в коридоре, и дом ожил.       Где-то внизу хлопнула дверь. Шаги. Много шагов, тяжёлых, бегущих. Я вырубил внутреннюю панику, что уже планировала помешать мне сбежать, и метнулся к двери кабинета. Выглянул в коридор. Пусто, но лестница уже гудела от топота. Снизу поднимались. По крайней мере трое.       Я выскользнул в коридор и побежал в противоположную от лестницы сторону. Коридор уходил в темноту, изгибаясь. За мной слышались голоса — охранники перекликались короткими, рублеными фразами. Явно профессионалы — не паниковали, а прочёсывали этаж. Я свернул за угол и упёрся в стену. Чёртов тупик. Шаги приближались. Справа, из-за поворота, мелькнул луч фонаря. Я прижался спиной к стене, чувствуя, как папка под рубашкой врезается в рёбра. Выхода не было. Только глухая стена и тьма. Я был так близок.       Но тут я увидел её.       Слева, в углублении, которое я пропустил в панике, темнела дверь. Небольшая, низкая, почти сливающаяся со стенными панелями. На плане её не было. Вообще. Ни в одной версии, что я купил. Она была чужеродной, и именно это делало её единственным возможным путём. Я схватился за латунную ручку и рванул на себя.

***

      Мистер Линч был отчаявшимся безумцем, иначе я никак не мог объяснить, как он так легко поверил в правдивость покупаемой информации, как решился приехать ко мне в гости один, без поддержки своего дорогого друга, и как набрался наглости так бесцеремонно вломиться в мой дом.       Но я должен признать — видеть, как мистер Линч пробирается мимо моих сотрудников, искренне веря, что камеры не работают, было забавно. Я даже позволил себе улыбнуться, ближе подвинувшись к мониторам. Камеры работали практически без перебоя. Как только мистер Линч вырубил их, они включились уже через мгновение. Даже не потому что я знал, что он сделает это, а потому что они будут работать, даже если перерезать кабель питания. Я отдал действительно много средств на обеспечение полной безопасности, но мистер Линч был исключением. Я позволял ему бесшумно, в полуприсяде передвигаться по собственному дому, попросив обслуживающий персонал не мешать ему. Должно быть, он ощущал себя невероятным шпионом, видя, как сотрудники проходят мимо, не замечая его.       Конечно, я не позволил бы ему уйти просто так. Оставив то, что он искал, под лёгким замком, я лишь ждал, когда он разгадает загадку и, окрыленный, направится на выход, чтобы там и перехватить. Но он облегчил мне задачу. Обозначив свое местонахождение, сотрудники безопасности уже не могли игнорировать его, гоняя по дому, как кошки мышку. И по счастливому стечению обстоятельств, он направился к нужной комнате. Той, которая специально не была обозначена на купленной карте.       Дверь операторской открывается, и я, освещенный со спины множеством мониторов, спокойно закидываю ногу на ногу. — Вы что-то искали, мистер Линч?