Ох уж этот Нил Джостен ...

Эндрю был посмешищем. Идиотом. Слабаком. Серьезно, как можно было, черт возьми, гоняться за каким-то тощим, дерганым придурком в очках с постоянно растрепанными рыжими волосами? Но вот парадокс — именно этот придурок не выходил у него из головы. У Нила были волосы цвета пламени — не просто рыжие, а яркие, словно полыхающий огонь, медные пряди, которые всегда торчали в разные стороны, будто он только что проснулся или пробежал марафон против ветра. Они ловили свет странным образом, создавая вокруг его головы какое-то болезненное сияние. И глаза — неестественно, пугающе голубые, цвета зимнего неба перед метелью, настолько яркие и прозрачные, что казалось, будто они нарисованы или принадлежат кому-то другому, не настоящему. В них читалась постоянная настороженность дикого зверя, готового в любую секунду сорваться с места. И этот чертов пирсинг в губе – который поблескивал, когда Нил говорил или улыбался своей редкой, осторожной улыбкой. Которое явно делало повседневную жизнь неудобной, раздражал при еде, цеплялось за ткань, мешал разговаривать, но вот во время поцелуев… Холодный металл против горячих губ, легкий звон при столкновении зубов, острое ощущение опасности. Возможно, это добавляло остроты? Делало их даже приятными, почти болезненно сладкими? Но всё это не имело значения, потому что Нил Джостен генерировал у Эндрю желание либо убивать, либо целовать — третьего не дано. Этот ублюдок вызывал в нем такую ярость, что хотелось разбить что-нибудь или кого-нибудь. Когда блондин впервые попытался с ним заговорить в коридоре, нарочито небрежно перегородив путь, его послали далеко и надолго таким ледяным тоном, что даже воздух вокруг как будто замерзал. Нил даже не повысил голос — просто посмотрел своими неестественными глазами и произнес несколько слов, от которых хотелось исчезнуть. В столовой, наполненной гулом голосов и запахом дешевой еды, Абрам демонстративно вставал из-за своего столика, стоило Миньярду приблизиться хотя бы на метр с подносом еды в руках. Это было похоже на какой-то извращенный танец — Эндрю делал шаг, Нил отступал, и так по кругу. Рыжеволосый собирал свои вещи с такой скоростью, будто за ним гналась стая волков, и исчезал в толпе, оставляя после себя лишь легкий шлейф запаха чего-то свежего, неуловимого. На тренировке по футболу, пока рыжеволосый отрабатывал удары на свежем воздухе под палящим солнцем, его движения были отточены до автоматизма — резкие, экономные, смертельно эффективные. Эндрю несколько раз специально кидал мяч в его сторону, чтобы привлечь внимание, заставить обернуться, заметить его. Мяч со свистом рассекал воздух, летя точно в цель, но Нил даже не моргал — просто уклонялся с минимальным движением, продолжая заниматься своим делом. И каждый раз Эндрю получал в ответ лишь ледяное презрение и послание к черту, произнесенное без эмоций, как констатация факта. Окей, допустим. Эндрю влюбился. В самого идиотского, невозможного, раздражающего парня в этой школе. Серьезно, если найдется кто-то хуже, он съест свой собственный язык вместе с пирсингом. Этот парень был ходячей катастрофой, набором противоречий, человеком, который явно скрывал больше тайн, чем было безопасно. Но все же… В нем было что-то. Какая-то трещина в броне, что-то сломанное и знакомое, что резонировало с собственной сломанностью Эндрю. Что-то в том, как Нил вздрагивал от резких звуков. В том, как он всегда садился спиной к стене. В том, как его пальцы нервно барабанили по поверхности, когда он думал, что никто не видит. Это что-то заставило Эндрю поздно вечером, когда кампус погрузился в тишину, а луна отбрасывала длинные тени на пустые коридоры, подойти к нему не для драки, а для разговора. Голос дрогнул впервые за годы. Стены дали трещину. А потом прятаться в темных, пыльных углах библиотеки, среди стеллажей с книгами, которые никто не читал годами. Воздух там пах старой бумагой, пылью и тайнами. Они прижимались друг к другу в узком проходе между стеллажами, затаив дыхание, прислушиваясь к каждому шагу библиотекаря. Как два загнанных в угол диких зверька, которые нашли друг в друге единственное убежище, единственное понимание. И это были самые желанные, самые необходимые, самые отчаянные поцелуи в его жизни — со вкусом запретного плода и отчаяния, с привкусом крови от прикушенной губы и металлическим вкусом пирсинга. * * * — Эндрю? Легкий толчок плечом выдернул его из лабиринта собственных мыслей. Брат смотрел на него с легким недоумением, его темные глаза — зеркальное отражение собственных глаз Эндрю, но без той бури, что бушевала внутри блондина — изучали его лицо в поисках ответа. — Ты о чем задумался? Мы идем на обед? — голос Аарона звучал ровно, но в нем сквозила привычная осторожность. Вокруг них кипела обычная послеобеденная жизнь кампуса — студенты смеялись, переговаривались, хлопали дверцами шкафчиков. Солнечные лучи пробивались сквозь высокие окна коридора, создавая на полу светлые прямоугольники. Но Эндрю видел только одну фигуру в конце коридора. Блондин медленно повернул голову, механически, будто движения требовали усилий. Его лицо было непроницаемой маской, но внутри все горело. Он молча глядел на близнеца пустым, стеклянным взглядом, а затем снова перевел внимание на Нила, который стоял у своего шкафчика. Рыжеволосый небрежно, но методично собирал вещи — сначала учебники, аккуратно складывая их в рюкзак, затем спортивную форму, свернутую в тугой рулон. Каждое его движение было выверенным, экономным, без единого лишнего жеста. Он что-то бормотал себе под нос, и Эндрю ловил обрывки слов, но не мог разобрать смысла. — Идите без меня, — произнес Эндрю тихо, но так, что это прозвучало как приказ. Его голос был ровным, лишенным эмоций, но в воздухе повисло напряжение. Аарон открыл рот, вероятно, чтобы возразить, задать вопрос или отпустить очередную колкость о его странном поведении. Его брови слегка приподнялись, на лице отразилось раздражение. Но он не успел произнести ни звука. Ники, стоявший рядом и наблюдавший за этой сценой своими внимательными глазами, почувствовал напряжение, которое можно было резать ножом. Он с готовностью, почти поспешно утащил Аарона прочь, бросив через плечо многозначительный, полный понимания взгляд, который говорил больше, чем слова. Миньярд остался один. Он прошел еще несколько шагов по коридору, каждый из которых отдавался глухим эхом в его сознании. Его ботинки стучали по линолеуму размеренно, неумолимо, как отсчет до чего-то неизбежного. Он сокращал дистанцию, как хищник, выслеживающий добычу. И вот он резко, без предупреждения, упёрся рукой в холодный металл соседнего шкафчика прямо рядом с шеей Нила. Эффективно, бесцеремонно зажимая рыжеволосого между своим телом и холодными, исцарапанными дверцами. Расстояние между ними сократилось до нескольких сантиметров. Эндрю чувствовал тепло, исходящее от тела Нила, слышал его дыхание — слегка учащенное, но контролируемое. Запах антисептика, старой бумаги, дешевого мыла и чего-то неуловимо металлического — запах Нила, его кожи, его жизни — ударил в нос, смешиваясь с запахом пыли и старого линолеума коридора. Этот запах вызывал странное, почти болезненное желание быть ближе. — Идешь обедать? — слегка прищурился парень, его голос упал до низкого, интимного тона, который слышал только Нил. Он изучал лицо Джостена, когда тот наконец повернулся, встречаясь с ним взглядом. В этих серо-голубых глазах, цвета штормового моря, плясали искры вызова, осторожности и чего-то еще — чего-то, что Эндрю учился распознавать. Он видел, как дернулся кадык на тонкой шее Нила, как напряглись мышцы под тонкой тканью футболки. — Да. А ты пришел, на кой хер? — уголок губ Нила дрогнул в подобии улыбки — той самой, что появлялась только тогда, когда он пытался скрыть настоящие эмоции. Он старался не показывать их, держал лицо под контролем, но Эндрю знал, как читать его микровыражения. Знает каждую линию этого лица, каждый шрам, каждую веснушку, рассыпанную по скулам. Знает, как расширяются его зрачки, когда он волнуется, как подрагивают ресницы. — Чтобы напомнить, что мы едим в библиотеке, — тихо произнес Эндрю, наклоняясь ближе, сокращая расстояние до минимума. Его дыхание смешивалось с дыханием Нила. — Пошли. Нил склонил голову набок, изображая заинтересованность и нерешительность, хотя в глазах читалось полное, почти покорное согласие. Его пальцы нервно сжали лямку рюкзака. — Нет, — отрезал Эндрю просто и честно. Без извинений, без объяснений. И прежде чем Нил успел ответить новой колкостью или придумать отговорку, Эндрю накрыл его губы своими. Это был не вопрос, а утверждение. Коротко, жестко, обладательски — но с такой интенсивностью, что воздух между ними, казалось, заискрился. Вкус мяты от жвачки, скрытой страсти, отчаяния и чего-то, что они оба боялись назвать. Холодный металл пирсинга коснулся его губ, и этот контраст температур — горячая кожа и холодное серебро — заставил что-то внутри сжаться от острого, почти болезненного удовольствия.