гвоздь программы

Молодая женщина выгнулась в странной позе, касаясь тонкими пальцами ступней. Между ее разметанными белыми грудями зияла открытая рана, похожая на глаз, и в ней, свившись спиралями, копошились жемчужные черви. Они путались в ростках дерева гинкго, пронизывали собою алую, маслянистую плоть и собирались в огромный ком — ком, выходящий у женщины из окровавленного рта. Лицо ее, уродливое и безглазое, выражало собой такую невообразимую муку, что… — Ну, — слегка потянув носом воздух, Цзин Юань сдавленно кашлянул. — Что скажешь? Дань Хэн бы сказал, что увиденное ими было противоестественно. Они подглядывали за агонией чьего-то вскрытого сознания, из которого литрами сочился ментальный гной, и его всплески, случайно попавшие на холст, высокопарно обозвали «нишевым искусством». Критики писали рецензии… эоны, они — всерьез, а не по большому приколу — писали рецензии на этот поток болезни, и им, студентам академии Графии, тоже нужно было что-то из себя вытужить. Возможно, что-то менее отвратное, чем полотно, но. Моргнув, Дань Хэн обвел картину еще одним медленным, осторожным взглядом — боялся испачкаться. В самом низу холста была размашистая подпись «Мать». — Фантазировал о своей матери? — спросил Дань Хэн риторически, брезгливо рассматривая неприятно натуралистичный лобок, переходящий в половые губы. — Я не знаю, что еще думать. Обнаружив, наконец, место для беспокойных рук, Цзин Юань сложил их на груди. — Может быть, — он не слишком весело усмехнулся, а затем добавил, словно оправдываясь, — но это самая… нормальная картина из всех, что тут есть. Возьмем ее? И вон ту, с близнецами. Выставочный зал весь был светлый и воздушный, как зефирная косичка на палочке, но находиться в нем все равно было неуютно. Высокие окна затянули рулонными шторами, и красно-черные полотна, исполосованные уродствами, больно давили на голову. — Смотри, — сказал Цзин Юань, что-то пролистывая в телефоне. — По ней даже разбор есть. — И что пишут? — спросил Дань Хэн, гипнотизируя женские бедра на картине. Кажется, по внутренней их стороне стекали прозрачные выделения. — Красота гинкго здесь двойственна, — зачитал Цзин Юань, не повышая голоса. — Она символизирует собой стойкость материнского тела, подвергающегося распаду ради создания новой жизни, и в то же время… — Эоны, — выдохнул Дань Хэн раздраженно. Что-то в этом полотне, во всей выставке, помпезно подсвеченной белыми софитами, ужасно его злило. Наверное, это даже не была проблема художника — скорее, проблема академии, принуждавшей к контакту с… этим. — Смешно, — добавил он резко. Почему-то Цзин Юань тоже стал вдруг виноват в том, что ему приходилось прожигать здесь время. — В стене, на которой это висит, смыслов тоже немало, если вдуматься. Обернувшись, Дань Хэн еще раз окинул помещение взглядом, выцепляя пять, семь, десять… одиннадцать больших полотен и еще с десяток — маленьких, вписанных в пустые промежутки стен уродливой мозаикой. «Галерея современного искусства» — именно это гласила вывеска, которую искусствоведам стоило бы сорвать и коллективно помочиться сверху. — Я не стану выдумывать смыслы для этого ментального поноса, — сказал он, выдыхая. — Пусть снижают мне итоговый балл, но рецензии не будет. Цзин Юань слегка округлил раскосые глаза, а Дань Хэн развернулся, с облегчением понимая: раз нет в его жизни никакой рецензии, то нет и причин задерживаться на выставке абсурда. Шаг. Другой. Каждый метр до двери, казалось, расправлял легкие и выбивал из них масляную вонь. Дань Хэн так воодушевился, что молодой человек, окликнувший его с пуфика, был замечен только со второго раза. Остановившись, он наклонил голову, спрашивая. — Повесили бы такое себе в комнату? — молодой человек говорил слегка неразборчиво из-за леденца на палочке во рту, но Дань Хэн был поражен не его невежливостью, а самой сутью вопроса. — Что? У молодого человека были буйные темные волосы, темные же глаза и очень утомленный вид, будто сна его лишили на несколько суток. Чмокнув леденцом — он оказался ягодным, красным, и оставил след на языке, — молодой человек вынул его изо рта и членораздельно, как идиоту, повторил: — Повесили бы такое себе в комнату? — Я услышал с первого раза, — нахмурился Дань Хэн. — Вы — волонтер? — Просто спрашиваю, — молодой человек вернул леденец за слегка натянувшуюся щеку и снова чавкнул, ударив им по зубам. — Вопрос простой. Вам либо нравится, либо не нравится. Да, наверное, их чудная преподавательница посадила кого-то из студентов собирать мнения. У нее был преступный, почти личный интерес к выставке, так что это было бы вполне в ее стиле, а молодой человек… да, определенно выглядел как кто-то, кто пытался панически добрать себе баллов. Дань Хэн скользнул взглядом по его мятой рубашке под пиджаком с тем же выражением лица, с которым смотрел на картины. Молодому человеку было невообразимо жарко — это читалось в каплях пота на висках и на шее. — Нет, — ответил Дань Хэн сухо. — Не повесил бы. Сосредоточенно кивнув, молодой человек признался: — Я тоже. А затем поднялся с пуфика, и Дань Хэн вдруг увидел, что он длинный и нескладный, как паук-сенокосец. — Но, — он глубоко вздохнул и передвинул леденец языком за другую щеку. — За честное мнение о работах я попрошу свою ассистентку написать рецензию вместо вас. Согласен? Дань Хэн застыл, и страшное осознание рухнуло на него всей тяжестью. Моргнув, он уставился на молодого человека совсем другим взглядом, а затем — осторожно, с недоверием к тому, что автор всей этой хтони стоит прямо перед ним, — спросил: — Вы… Мортенакс? С какой бы эмоцией ни звучал этот вопрос, Блэйду все равно не нравилось давать на него социально приемлемый ответ. — М-м… — перекатив леденец по языку, он тяжело вздохнул, причмокивая. — Да. — А… — студент — Блэйд слышал, что его звали Дань Хэн, — быстро скользнул по нему каким-то удивленным взглядом и поджал губы. — Ясно. И все. Блэйд наклонил голову, с капелькой интереса рассматривая Дань Хэна сверху вниз. Ему нравилась эта прямота, граничащая с грубостью, но он не желал иметь дела с тем, кто готов был отказаться от своего мнения не перед лицом смазливого дружка, а перед лицом автора. — Ну? — поторопил он с ответом, и Дань Хэн вскинул голову. Он был совершенно обычным, но глаза завораживали — какие-то волшебные; смесь такого погранично-зеленого с голубым, какой прежде Блэйд видел только в своей палитре. — Что вы хотите? — спросил Дань Хэн спокойно, без дерзости. Ни секунды не думая, Блэйд грубовато ткнул пальцем в сторону светленького друга. Имя мало волновало — угоди-всем-сразу мальчик определенно не вписывался в его интеллектуальный вкус, даже если был хорошеньким, как фарфоровая куколка. — Будешь брать с собой? Повернув голову, Дань Хэн сощурился, встречаясь с удивленным, даже несколько встревоженным взглядом, и покачал головой. — Я вообще не сказал, что пойду с вами. — Хочу перекусить в кафе напротив, — продолжил Блэйд, в упор не слыша возражений. — Угощаю. — Господин Мортенакс, — начал Дань Хэн, сопротивляясь, и Блэйд прервал его: — Когда я учился, нам платили стипендию. Ты уже с нее слетел? Тогда… Он пожал плечами, будто делать ему здесь больше было нечего, и вынул леденец изо рта, старательно обсасывая. У Дань Хэна едва различимо дрогнул уголок рта от этого жеста и, выдохнув, он сделал резкий шаг вперед. На его лице было написано столько решимости, словно после всех этих мучительных раздумий он принял решение спалить проклятую выставку вместе с ее создателем. — Только недолго, — сказал он уверенно. — И угощать меня не нужно.