Способ номер два

Холодный ветер треплет волосы, которые сколько ни поправляй — не послушаются. Почти двенадцать часов ночи. Челябинский «Трактор» закрыл свои двери до утра, а пространство возле арены практически полностью опустело — все зрители давно покинули это место, испытав шквал положительных эмоций, сфотографировавшись со своими кумирами и получив от них росписи. Из людей здесь только пара охранников, кажется. Тонкие, с парой трещинок губы выдыхают клубы терпкого дыма, а этот самый ветер разносит эту дрянь вокруг. Коля давно бросил курить сигареты, но вот вчера, сам не задумываясь почему и зачем, вновь начал. Это всегда ему помогало. Заставляло забыть о ломоте в теле, приятно плавило мозг, забавляло, когда получалось выдыхать дым колечками. Но одновременно с этим Угожаев осознавал: сигареты медленно губят организм, а когда ты спортсмен, это не есть хорошо. Именно эта мысль в один момент заставила его бросить, попытаться найти утешение в чём-то другом. И он нашёл. У него появился способ номер два. Только вот теперь это «что-то другое» перестало в полной мере помогать. Он жаждал и того, и того, а потому опять курить начал, снова позабыв о возможной тяжести последствий в будущем. Тёмное беззвёздное небо, скомбинированное с никотиновой палочкой в правой руке и накинутой на плечи расстёгнутой курткой, заставляло думать о том, что всё не так уж плохо. Что Коля просто слишком много думает, что он ещё слишком юн, и это всё пройдёт, заставив его посмеяться над своими страданиями лет так через двадцать. «Холодно в этом вашем Челябинске» — думается Угожаеву, и он уверен, что это уж точно не потому, что он сидит на металлических перилах в распахнутой куртке, под которой надета одна лишь тонкая кофта. Звук уведомления заставляет его полезть в задний карман джинсов за телефоном, и Коля, отпустивший ограду единственной рукой, которой он вообще держался, чуть не теряет равновесие, тут же роняя тлеющий окурок на асфальт, и уже готовится к столкновению спиной с этим самым асфальтом, если бы не… Чья-то сильная рука подхватывает его спину сзади, возвращая парня в былое положение, и теперь Коля в страхе хватается за перила обеими руками. Он поворачивает голову и видит перед собой… Петю? Серьёзно? — Угожаев, вообще сдурел? — подняв брови, спрашивает тот низким голосом. — Ты что здесь делаешь? — с удивлённо распахнутыми глазами интересуется Коля. — У меня к тебе тот же вопрос. Ты, Коля, какого хрена здесь забыл? Спать пора, время недетское. Взгляд Гуменника падает вниз, на сигарету, потушенную сама собой. — Ещё и курил. Да что с тобой? Вместо ответа Коля пожимает плечами, а потом одной рукой хлопает по месту рядом, предлагая тому присесть. И Петя, к большому удивлению, не отказывается, запрыгивая на перила. Коля того оглядывает: тёмно-серая джинсовка, грубые ботинки, прямые брюки, толстовка, а на голове кепка, надетая козырьком назад, из-под которой торчат длинные волосы. Петя выглядит обычно. Прямо так, как всегда, и ничегошеньки в нём нового. — Ты не ответил на мой вопрос, — напоминает Гуменник. Коля лишь тяжело вздыхает, бегая глазами, лишь бы не смотреть на Петино лицо, и в конечном итоге останавливает взгляд на асфальте, склонив голову. Его пальцы нервно стучат по железке. Мыслительные процессы запущены и работают настолько активно, что голова, кажется, сейчас начнёт кипеть. Он тщательно обдумывает ответ, перебирая каждый вариант из возможных. Но решает не лгать. — Я чувствую, что не заслужил всего этого. Тебе это знакомо? Коля всё же поднимает взгляд на Петю. Не потому, что вмиг перестаёт бояться и смущаться, а потому что хочет увидеть чужую реакцию. Лицо Гуменника становится удивленным, брови поднимаются вверх. — Что ты имеешь в виду? — Медаль, — незамедлительно отвечает Коля на выдохе. Ясности в чужом выражении лица не прибавляется. Тогда Угожаев продолжает. — Понимаешь, это как будто… недостойно. Я делаю недостаточно. Работаю, — Коля кроссовком бьёт по нижней части ограждения, нервно болтая и тряся ногами, — слишком мало. Катаюсь слишком несуразно, прыгаю слишком бездумно и не технично. Я стараюсь, но, — парень пытается подобрать нужные слова, — это всё не то. Не то, что у них. Не то, что у вас. Вы лучше. Разница колоссальная. — Точно сдурел, — выдыхает Петя, теперь глядя на младшего товарища сочувственно. — Ну что ты такое говоришь? Как это «не заслужил»? Как это «вы лучше»? Каждый работает, и ты работаешь предостаточно. На износ, Коль. И поверь: кому, как не мне об этом говорить, я ведь тебя вижу каждую тренировку. Это всё — только начало твоего пути, оно не бывает идеальным, не бывает лёгким. — Начало было в том сезоне, — не соглашается парень, отрицательно мотая головой и снова смотря вниз. — А в этом всё как будто даже хуже, чем было тогда. Я не знаю, как это объяснить. Ты не поймёшь. — Коль, поехали в номер, — произносит Петя, и этим самым ой, как ошибается. — Нужно поспать, переварить. Тут ещё так холодно, что не дай бог с температурой сляжешь. И с этими словами Коля ещё сильнее убеждается: зря это всё. Зря сидел здесь, зря рассказал, зря доверился. И вообще, Петя здесь оказался зря. Почему именно он, а не Матвей, например? Или Влад? Или, лучше всего, вообще никто. Он хотел покоя. Коля решает, что слушать его нытьё Гуменнику изрядно поднадоело, и поэтому тот нашёл причину сбежать от этого глупого разговора. Ну и ладно. В такси Коля любуется ночным городом, полным ярких огней и домов разной высоты. В голове каша из обиды, липкой неуверенности и ещё чего-то отвратного, что не оставляет его, наверное, никогда. Внезапно на бедро ложится чужая ладонь, и от этого действия парень инстинктивно напрягается всем телом и поворачивает голову на человека, позволившего себе такую наглость. Уже собирается грубо убрать чужую руку, как вдруг… — Если что, — тихий шёпот, — я тут, рядом. Ты можешь хоть всю ночь рассказывать о том, что тревожит, как приедем в отель. Только не держи всё в себе. Рука слегка оглаживает то место, на котором лежит, а потом Петя убирает её, по чужому взгляду понимая, что переборщил, с наглостью перешагнув границу дозволенного. Движение рукой вызвало табун мурашек по всему телу. Он слушал чужие слова, но на фоне этого действия совершенно не придал им значения, думая лишь о том, почему вообще Петя сделал именно такой жест. Не окликнул, не ткнул в плечо, даже не сжал его ладонь. Наверняка даже сам Гуменник не придал этому такого большого значения, сделав то, что первым пришло в голову. Такая версия успокаивала Колю не сильно, но явно больше остальных, и потому он остановился именно на ней, стараясь максимально абстрагироваться от этой неловкой ситуации. До конца поездки ещё двадцать минут, и Коля лишь кивает головой в ответ на Петины слова, а после затыкает уши наушниками, поворачиваясь обратно к окошку.

***

Не спрашивая, Коля буквально залетел в ванную. Ему было нужнее. Струи горячей воды ласкали нежную кожу, превращая фарфоровую бледность в красноту. Коля прижимался спиной к холодной стене, съёжившись от контраста температур, и съезжал по ней вниз, садясь на пол. Он просидел так около пятнадцати минут, обнимая острые коленки и уткнувшись в них головой. На голову давило то самое отвратное чувство, и сам того не осознавая, Коля позволили слезам брызнуть из его глаз, смешиваясь со струями воды. Всё, что с ним происходит, — сплошное слишком. Слишком трудно, слишком плохо, слишком много, слишком мало. Горячая вода не была ему спасением. Но он знал, что могло помочь. Выключил воду, встал, вышел из кабинки. Натянув на ещё влажное тело бельё и белого цвета шорты, Коля полез в карман. Маленькая металическая пластинка. Именно в ней он находил спасение. Именно она была способна хотя бы на секундочку подавить то отвратное чувство, заместив его тупой болью. Ни капли не задумываясь, Коля потянулся к левой руке и резанул — быстро и безжалостно, будто в трансе. Порез получился неглубокий, распаренная после душа кожа сразу поддалась, выдавая порцию крови, тут же капнувшей на пол. Вот же чёрт. На этой руке уже были раны. Какие-то — неглубокие, обычные царапины, но тем не менее содержащие в себе боль, которую Коля не умел выражать иначе. Какие-то были глубже. Это были настоящие порезы, которые в скором времени побелеют и будут «украшать» светлую кожу ещё много-много лет, а то и всю жизнь. Коля делает ещё два надреза. Один — идентичный предыдущему, небольшой и неглубокий. Второй — чуть глубже, кровь с которого сразу же побежала по руке алой струйкой, падая на пол несколькими капельками сразу. Жжение и покалывание переключают всё внимание парня на себя. Ему больно, оттого и очень хорошо. Голова разгружается, перед глазами какая-то нечёткая размазня. Стук в дверь заставляет вздрогнуть, чуть не выронив металлический предмет из руки. — Ко-оль, — зовёт низкий голос, — у тебя всё в порядке? — Да! — нервно, очень нервно отвечает парень. — Минуту, и я выйду. — Ладно. Угожаев слышит, как тот отходит от двери, уходя, очевидно, в спальню. Нужно срочно выйти, пока это не вызвало подозрений. Коля судорожно вытирает кровь с пола сухими салфетками, затем смывает алую жидкость с руки под краном, шипя от неприятного ощущения струи, без жалости бьющей по свежим ранам. Он наспех надевает свою черную толстовку, закидывает лезвие обратно в карман, предварительно смыв с него кровь, и наконец выходит. Коля проходит в спальню, ощущая, как его оценивают взглядом. Он садится по-турецки на своей кровати и поворачивается к Пете. А тот действительно оценивал. Колины мокрые волнистые волосы глубокого чёрного цвета липли ко лбу, нос и глаза раскраснелись, видно, как напряжены плечи даже под тканью толстовки. Тонкими пальцами Угожаев убирает мешающие пряди, полностью открывая обзор на лицо, и тогда Петя замечает пустой-пустой и измученный взгляд, хотя уголки губ даже слегка приподняты вверх. Попытка скрыть эмоции засчитана, Коля. — Как ты? — прерывает этот акт молчания Петя. — Мне легче. И ложь, и правда в определённой мере. С какой-то стороны ему и вправду стало легче, ведь он выместил копившуюся внутри боль физически. С другой же стороны ему стало только хуже. И очень нервно, кстати. Он в проигрышном положении. Раны тяжело скрывать. — Сила тёплого душа? — с улыбкой спрашивает тот, и Коля в ответ кивает головой, почти начиная улыбаться сам. — Что чувствуешь? Расскажи. В голосе звучит неподдельный интерес. Он подкупает довериться вновь. — Устал. Во всех смыслах. — Скоро всё это закончится на время, потерпи чуть-чуть. Зато потом… будет отдых. Заслуженный, Коль. — Я знаю, — о «заслуженном» отдыхе он бы поспорил, но даже на это сил уже не хватает. — Коль, а знаешь… — Петя не договаривает: резко прерывается, смотря на Колину левую коленку, на которой расположилась левая рука. Глаза округляются, рот слегка распахнут. — Что это. Угожаев догадывается, что могло произойти. Внутри всё сжимается. Чтобы окончательно подтвердить догадки, он всё же опускает взгляд вниз и тут же понимает, насколько проебался. Кровь пропитала рукав, оставив уродливое пятно на белых шортах. И как это всё можно оправдать, Коля понятия не имеет. Глупый. Глупый и абсолютно жалкий. — Это не то, о чём ты подумал. — Я ни о чём не думал, — лжёт Петя, но в благих целях: Колю сейчас слишком легко оттолкнуть, напугать. — Покажи. — Оно того не стоит… — Коль, пожалуйста, — Петя встаёт со своей кровати, подходя ближе к Колиной, и наклоняется, глядя прямо в растерянные как никогда глаза, упирается руками в свои же колени. — Это — тупость. — Это — эмоции, с которыми ты не справился, Коля! Это не стыдно. Коля поправляет волосы, устало выдыхая, но так и не решается. — Я не буду наседать и лезть, не осужу, никому ничего не скажу, — уверяет Петя. — Просто покажи. И под этим «давлением» Коля ломается, стыдливо закатывая рукав. Их было немало. Старые — порозовевшие, недавние — покрывшиеся корочкой, и совсем свежие, с размазанной вокруг них кровью, лишь слегка запёкшейся на самих ранах. Коля переводит взгляд то на руку, то на Петю, и понимает, что не сможет сдержаться. Слёзы стекают вниз одна за другой, голова опускается. К вашему вниманию: вечер стыда, дамы и господа. Он чувствует, как кровать прогибается под чужим весом. Внезапно чьи-то руки, точно змеи, обвивают тело, а голова ложится на его плечо. Гуменник гладит спину вверх-вниз, и в этих объятиях чувствует, как Коля то крупно дрожит, то мелко-мелко вздрагивает. Петя совершенно не умеет поддерживать. Он не знает, что лучше сказать, как правильно взглянуть, как не доставить ещё больше дискомфорта. Но он не может сидеть сложа руки. Импровизирует, действует интуитивно. Он отстраняется, рукой приподнимая чужой подбородок, чтобы Коля взглянул на него. И тот смотрит. В глаза, неотрывно, выглядя так печально и уязвимо в данную минуту. Волосы опять прилипли к лицу, но теперь уже их поправляет Петя, бережно убирая назад. Он стирает большими пальцами слёзы, забивая на то, что в этот же миг бледное лицо будет щедро награждено очередной их порцией. Один только вид Коли делал больно, даже не глядя на его исполосованную руку. Петя наклоняется к уху, как-бы невзначай при этом мажет по чужой влажной щеке губами. Шепчет, опаляя дыханием: — Я здесь, с тобой. Никуда не уйду. Немного подумав, он добавляет: — Я хочу, чтобы ты мог почувствовать себя в безопасности и расслабиться. Хочешь — говори, выплесни всё, что болит. А хочешь — не говори ничего, я и так пойму. Он снова опускает голову на чужое плечо, теперь уже одной рукой обнимая напряжённую, как натянутая струна, спину, а второй прижимает к себе чужой затылок, перебирая волосы ловкими пальцами. Коля в его руках начинает дрожать чуть сильнее, сам обхватывает тело Гуменника своими руками и жмётся, начиная вместо беззвучного плача хныкать, как ребёнок. Петина футболка мокнет, как только встречается с лицом Угожаева, а сам Коля пытается что-то сказать, но ком в горле на даёт ему произнести ни слова — голос постоянно надрывается. Гуменник гладит спину, повторяя «тс-с» и «тише-тише» по сотому кругу. Так они проводят около получаса, практически не двигаясь. Конечности затекают от не самой удобной позы, но сейчас абсолютно плевать. Только вот Коле почему-то становится не плевать на то, что он замарал чужую футболку своей кровью. — Петь. — М? — Футболка. Б-белая. Я обнял, запачкал… — Шорты свои ты тоже запачкал, Коль, почему за них так не переживал? Даже не думай об этом, я тебя молю. Коля несмело кивает головой, хоть перед Петей всё ещё неудобно. И за всю эту жалкую слабость, если честно, тоже. Петя не заслужил возиться с ним вместо своего отдыха. Коля не заслужил, чтобы ему помогали. — О чём задумался? — вырывает из мыслей спокойный низкий голос. — Ни о чём важном. Хочу спать. — Как скажешь, — отвечает Петя. — Но сначала нужно обработать. Я, блять, совсем забыл. Угожаев не шипит, когда ватный диск, пропитанный перекисью, проходится по его руке. Не дёргается, когда эластичный бинт плотным жгутом обвивает его запястье. Лишь тихо произносит, когда Петя доделывает своё дело: — Спасибо тебе. И прости. — Ты дурак. — Почему? — Потому что извиняешься. Давай спать. В этот же миг Коля ложится, и как только видит, что тот начинает приподниматься с его кровати, неуверенно говорит: — Останься. Это было сказано парнем так неожиданно для самого себя, что он чуть не закрывает рот ладонью от удивления, но… — Как скажешь. Петя ложится рядом, а Коля освобождает ему место, двигаясь к краю настолько, насколько это возможно. Односпальная постель не предполагает такое времяпрепровождение, но сдвигать две кровати сейчас ни у кого нет сил. Они лежат, прижавшись друг к другу. Гуменник чувствуют тепло его тела и сбитое дыхание. Он обещает себе поговорить серьёзно уже наутро, и клянётся, что не сделает Коле хуже. Когда Угожаев почти засыпает, тишину, стоящую в комнате, нагло нарушают. — Вероника Анатольевна говорила мне, что ангелы боятся сделать больно другим, поэтому причиняют боль себе. — Дмитрий Владимирович говорил, что я занимаюсь хернёй, — отвечает Коля. Петя усмехается от ироничности их диалога. — Он переживает, но не умеет об этом прямо говорить, — заверяет Гуменник. — Он просто боится лишиться такого ученика. — Какого «такого»? — Замечательного, Коль. Спи.