Поцеловать звезду

— Держись лучше, — выдохнул Адолин, прижав его к стене. Каладин, обвивший его ногами, что-то согласно пробормотал, он не различил. Голос напоминал гудение спренов, поющий зов бури и сдавленное рычание рубигончей одновременно. Кэл казался вусмерть пьяным — только выпившим Адолин его никогда не видел. Темные глаза чернели в сумраке вечерних покоев, влажные ресницы, очарованный взгляд… Адолин собирал его черты жадными поцелуями, но больше всего хотелось посмотреть на глаза, казавшиеся бездонными; такого он никогда еще не видел. Проклятые темноглазые. Проклятый Каладин. Идеальный, порочно прекрасный, не осознающий этого, вплавляющийся в его тело так, как обнимает только осколочный доспех, подстраиваясь под движения… Сжимая его бедро и поддерживая под спину, Адолин понимал, что ведет себя не лучше, чем жадный низкорожденный мальчишка, отчаянно желая близости, грубой и первозданной, втираясь в его гибкое тело. Он никогда себе такого не позволял, был учтив и играл по правилам алети, очаровывая дам, расточая улыбки и даря поцелуи, но с Каладином просто не мог быть иным — он помнил тяжесть его ударов на тренировках, знал силу его руки, хотел почувствовать вкус его кожи и крови, узнать, каково это — обладать такой мощью. — Ты такой красивый, Кэл, ты знаешь? — шептал Адолин, вжавшись в его плечо, захлебываясь, вдыхая раскаленный запах с шеи. Он уже знал, что не сможет забыть длинные колючие волосы — и то, как пальцы Каладина перебирали его растрепанные вихры. Даже если бы захотел, Каладин бы вряд ли ответил. Он всегда был молчалив, но ему нравилось слушать. Он тянулся к Адолину отчаянно, цеплялся за плечи, терзал рубаху, целовал, а когда губы немели, просто прижимался к щеке горячим влажным ртом, рвано вдыхая. Ему хотелось быть ближе, и Адолин знал: они не смогут расцепиться. Так он нуждался в ласке, хотел прикосновений, что скулил от того, как Адолин целует его изогнутую шею. — Адолин! — взмолился Каладин. — Что? — усмехнулся он; то ли Кэл хотел проверить, не снится ли ему все это, то ли просил о чем-то. Его голос угас. — Эй, светсердце, — позвал Адолин, протянул руку, чтобы провести по щеке. Словно соглашаясь, Каладин вдохнул, и свет в покоях затрепетал, став более приглушенным. Он терял самообладание, понял Адолин, захватывал слишком много — столько, что не мог удержать, и чистое сияние буресвета истекало с его озаренной кожи. Адолин смотрел, как дымка растворяется с лица, вдруг высветившегося мраморным цветом. Обнимать Сияющего оказалось все равно что пытаться поцеловать звезду. Благоговение заставило Адолина ослабить хватку, но это быстро прошло, когда он снова столкнулся со взглядом Кэла. К счастью, глаза его остались прежними. — Если не хочешь, чтобы мы закончили раньше, оставайся со мной несносным телохранителем, а не внеземным созданием из легенд, — заметил Адолин, улыбаясь. — Извини, — хрипло пробормотал Кэл. Он хмурился. — Шквальный дурак, — огрызнулся Адолин, буквально почуяв его волнения и стыд. — Я хочу сказать, что так ты слишком прекрасен, а я слабый мужчина, преклоняющийся перед красотой, так ясно? — Ну вот зачем ты со мной так говоришь? То, как Каладин несчастно звучал, заставило с ворчанием оттащить его от стены. Адолину хотелось поддаться этому дикому желанию, вжать его, распять, взяв на весу, но вместо этого он перехватил Кэла удобнее, спрятав в объятия, пересек комнату и уронил в постель — со всеми его шрамами, отметинами и тяжелыми мыслями. Каладин был стройный и изящный, и казалось, что он ничего не весит, но Адолин, сомкнув руки на изломе талии и глядя в замутненные глаза, думал о том, что эта легкость была результатом многих лет лишений. Как бы ему ни хотелось, от прошлого не избавиться. Не стереть несколькими страстными поцелуями. — Нравится то, что ты видишь? — спросил Адолин, избавившись от рубахи. Невозможно было не заметить, что взгляд Каладина прикипел к нему. Кэл мелко кивнул, и казалось, что он пытается не моргать, чтобы ничего не пропустить ненароком. По крайней мере, с веселостью подумал Адолин, он мог болтать за двоих. Однако робким он Каладина бы не назвал: стоило ему наклониться к Кэлу, чтобы поцеловать, крепкие руки обвили шею, утягивая на перину, и Адолин рад был поддаться этой приятной ловушке. Пока Каладин, что-то самозабвенно мурлыча, целовал его, Адолин успел справиться с пуговицами на его мундире — ничего сложнее вычурных одежд алетийских дам, вышитых шелков; ему вдруг захотелось увидеть Каладина в чем-то подобном, не в платье, конечно, но в изысканном наряде, а еще больше — снять с него эти шелка. Буреотец, какая же чушь лезла в голову. — Итак, мы могли бы… — растерянно протянул Адолин. — Ты же знаешь, что я собираюсь делать, светсердце? — Надеюсь, что прикоснуться ко мне, — рявкнул Каладин, и Адолин улыбнулся, узнавая его невыносимость. — Ты не навредишь мне, даже если попытаешься, — строго напомнил он. — Я пережил бурю. — Я не хочу делать тебе больно, — поклялся Адолин. — И у меня есть масло, и… перестань размышлять о медицине, будь добр, — осадил он, заметив глубоко задумчивый взгляд Кэла, и они обменялись усмешками. — Ты мог бы лечь на живот, тогда… — Нет! Нет, я… мне нравится твое лицо, — торопливо произнес он. Адолин был уверен, что дело не только в этом — наверняка это из-за шрамов. Но ради Каладина, смотревшего на него почти умоляюще, он сделал вид, что купился на эту нехитрую лесть. Он снова поцеловал Кэла: в уголок губ, в скулу, в висок. Пальцы путались в жестких, непослушных волосах. — Я не знаю, что делаю, — вдруг признался Каладин, и голос его прозвучал так тихо и потерянно, что Адолин замер. Он приподнялся на локтях, вглядываясь в его лицо. — Ты о том, что лежишь под принцем дома Холин и позволяешь ему бесчестить твое офицерское достоинство? — мягко поддел Адолин, пытаясь разогнать тень в его взгляде. — О том, что я никогда… — Каладин сглотнул, и кадык дернулся. — Ни с кем. Тишина осталась между ними, тяжелая, как завеса дождя перед Великой бурей. Адолин смотрел на него, и медленное, горячее понимание почему-то заставило его, а не Каладина покраснеть. Не из-за его неопытности — хотя, быть может, дело было и в ней тоже, — а потому что Каладин, Каладин Благословленный Бурей, никогда не был так обнажен перед кем-то. Никогда не позволял себе быть слабым, нуждающимся, просящим. Он медленно, давая время привыкнуть, а может, и отступить, передумав, провел ладонью по груди Каладина, чувствуя, как тот судорожно втягивает воздух вместе с буресветом. Шрамы оказались под пальцами, грубые и неровные стежки на загорелой коже. Адолин наклонился и поцеловал один из них, тот, что рассекал ключицу, как трещина в камне. Каладин вздрогнул всем телом, издав сдавленный звук, всхлип и стон одновременно. Его тело поддавалось неохотно даже осторожным движениям смазанных пальцев. Адолин мог легко сказать, что дело в напряженности, не оставлявшей Каладина, как будто он все время ожидал нападения. Адолину хотелось заполучить его целиком — со всеми мыслями, и жадность, вся эта ненасытность, с которой он целовал и трогал Каладина, двигаясь в нем пальцами, требовала, чтобы Кэл думал только о нем, только о наслаждении, которое Адолин может ему дать. Войдя в него, Адолин впился ему в губы, чувствуя, как тесно и горячо сжимается вокруг него тело Кэла, сопротивляясь и принимая одновременно. Он замер, давая им обоим время привыкнуть к этому невозможному ощущению — быть частью друг друга. — Я здесь. Я держу тебя, — бормотал он, мерно выговаривая слова, стараясь успокоить, заставить наконец-то поверить в них. Каладин дышал тяжело, и буресвет вокруг него мерцал, подчиняясь не разуму, а беспорядочным чувствам, вспыхивая ярче с каждым медленным, тягучим движением Адолина. Ему нравилось наблюдать. По коже Кэла бежали светящиеся вены, озаряя его лицо изнутри, и в этом сиянии Адолин видел, как чернеют его глаза, как приоткрыты пересохшие губы. Адолин толкнулся глубже, находя свой ритм, когда Каладин вдруг обхватил его ногами крепче и приподнял бедра навстречу. Движение вышло резким, голодным, и Адолин застонал сквозь зубы, уткнувшись лицом в изгиб его шеи. — Я люблю тебя, — выпалил Каладин. Адолин застыл, на мгновение подумав, что ему показалось — рокот стонов, шум в ушах, влажное соприкосновение тел. Но по распахнутым в ужасе глазам Кэла, по уязвимому выражению лица Адолин понял, что Каладин сам только что осознал, что произнес. Как будто его ударили. — Я тоже тебя люблю, — улыбнулся Адолин. *** — А потом я сказал, что люблю его, прямо посреди… близости, — пробормотал Каладин. Он лежал, откинувшись на мягкую подушку и сложив руки на груди, и беспокойно наблюдал за тем, как Сил летала над ним беззаботным мотыльком. — Я не должен был это говорить, верно? — Разве это тайна? — наивно нахмурилась Сил. — Ты сказал правду, это хорошо! — Не знаю, нет… просто это создает, ну, обязательства, — предположил Каладин. — Связь между нами. Я не уверен, чего бы Адолин хотел от меня, но я ценю его, и я… — Кэл, ты же знаешь, что я могу тебя слышать? Это замечание заставило Каладина замереть под тонким одеялом, словно без движения он мог каким-то образом стать невидимым. Он ощутил, как краснеют щеки — очень давно Каладин не заливался румянцем, но сейчас стало настолько стыдно, что он покосился на окно, в котором брезжил рассвет, думая, не может ли покинуть покои Адолина через него — и как можно скорее. — Я думал, ты еще спишь, — негромко сказал Каладин; нет, он был в этом уверен. Он бросил сердитый взгляд на Сил, которая могла бы его предупредить, но вместо этого мелькала вокруг, с интересом исследуя комнату Адолина и раскиданные вещи. — Извини, что разбудил. — У меня чуткий сон… в последнее время, — вздохнул Адолин. Он лежал рядом, слишком уютный и рассеянный спросонья; Каладин мог видеть отметину от угла его подушки на щеке, а волосы были в еще большем беспорядке, чем обычно, если это вообще было возможно. Мягкий взгляд из-под ресниц заставил Каладина улыбнуться, прежде чем он это осознал. Ему нравилось оставаться рядом с Адолином. Нравилось, что никто из них даже не сомневался в том, что он должен спать рядом. — Рассвет… мне стоило догадаться, что ты просыпаешься с первыми лучами солнца, — проворчал Адолин, снова уткнувшись в подушку. Горячая рука легла на бок Каладина под одеялом, заставив его тело невольно податься навстречу — таким плавным, послушным движением, что Каладин сам удивился тому, насколько ему хотелось прижаться к Адолину. — Я бы предпочел полежать еще… — Избалованный принц, — выговорил Каладин, прежде чем подумал, насколько это разумно, и слова сорвались с его губ, но Адолин только рассмеялся. — Я не ожидал твоего признания, но это не значит, что оно мне не понравилось, — серьезно сказал Адолин. — Просто я думал… ты скрытный человек, Кэл. Многое прячешь в себе. У меня с этим проблем нет, знаешь ли. Я просто не думал, что ты скажешь такие слова в первую же ночь, но это было… приятно. Очень вдохновляюще, — усмехнулся он. Он потянулся, обнимая Каладина, теснее прижимая к себе. Поцеловал в лоб — коротким, нежным касанием. Адолин быстро заметил, как Каладин замер, почувствовал стальное напряжение в плечах, поэтому отстранился и заглянул в глаза с обеспокоенностью, из-за которой Каладину снова захотелось его обнять. — Клеймо, — сквозь зубы, кратко выдавил он. — Я… прошу прощения? — удивился Адолин. Его взгляд метнулся ко лбу, как будто он задавался вопросом, как старые шрамы могут еще болеть. — Я про них забыл, — повинился Адолин. — Что? Как ты мог забыть про то, что написано на моем лице? Каладин не злился на него — ему просто хотелось по чему-нибудь ударить. Адолин был ласков с ним, но все, о чем Каладин мог думать, это о том, что его губы касаются рабских отметин. Что даже с ним Каладин будет таким — поломанным, носящим на себе шрамы, знаки своих ошибок. Ни буресвет, ни забота Адолина не могли избавить его от глифов. — Ну, это просто твое лицо, — сказал Адолин, коснувшись кончиками пальцев щеки. — Я вижу его… целиком, понимаешь? Может, если бы мы были знакомы раньше, я бы заметил различия, но для меня ты всегда был таким. Хмурый мостовик с красивым лицом, — проурчал он, поцеловав край горько изогнутых губ. — Каладин, мне все равно. Я люблю твои шрамы и темные глаза, потому что ты не похож на всех, кого я когда-либо встречал. — Тебя постоянно окружали темноглазые слуги и рабы в военных лагерях, — сказал Каладин. — Ты просто не обращал внимания, принц. — Да, тебя отличают выдающиеся манеры. — Чего еще ты ожидал от человека, на котором написано нечто вроде: «Осторожно, злая собака»? — И чудесное чувство юмора, — согласился Адолин, пытавшийся не рассмеяться в голос. — Он совершенно точно любит тебя, ты зря переживаешь, Каладин, — заключила Сил, которая оживленно носилась над их головами, заразившись счастливым смехом. — Только влюбленные говорят такие глупости, я знаю! Посмотри на него, его же как будто по голове мешком ударили! — радостно заявила она. Глядя на сияющую от гордости Сил и на счастливого, глупого и влюбленного Адолина Холина, Каладин закрыл глаза. Ему нужно было время, чтобы смириться.