Не думай

— Ты можешь не вернуться. Арин пытался поддержать, воодушевить, убедить Ллойда, что он — справится с каким-то испытанием в собственном храме и в этот раз, но Зейн озвучил горькую правду. Дракон сказала, что он может не вернутся. Она сама не верит в его успех — слишком глубоко проросли корни той судьбы, того пути, который он выбрал сам. Не того, который предназначался Зелёному Ниндзя, раскрывшему свой истинный потенциал. Но улыбка Ллойда не померкла. Та самая улыбку — тихая, ободряющаю, которую он репетировал так долго, что она стала постоянной. — Я стараюсь не думать об этом, — Ллойд только пожимает плечами и старается ровно вдохнуть. Он несколько секунд стоит на месте. Смотрит на него — на этого мальчишку, который ещё верит, что можно найти другой путь. Но другого пути зачастую нет — сколько они не пытаются его отыскать. Сейчас все, на что Ллойд надеется, — это шанс, что они поведутся на эту кривую дугу на лице, и не увидят, как он заламывает пальцы на правой руке. Ллойд стоит, но не потому что хочет сказать что-то ещё. Просто внутри что-то ёкнуло — маленькое, отчаянное, то самое, которое он годами затыкал в самый дальний угол сознания. Сейчас. Сейчас ещё кто нибудь скажет «нет». Скажет, что есть другой путь. Что не надо рисковать. Что он не обязан. Арин смотрит встревоженно. Зейн — понимающе. Скажите что-нибудь. Остановите меня. Пожалуйста. Но Арин только переступает с ноги на ногу. Зейн молчит. Потому что они поверили. Поверили в его улыбку. Поверили, что он справится. Что он знает, что делает. Ллойд чувствует, как в груди что-то оборвалось. Тихо. Почти безболезненно. Как нить, которую давно пора было перерезать. Ты не обязан. Его собственный тихий, испуганный голос, который он никому не показывает. Тот самый, который когда-то верил, что кто-то придёт и скажет: «Оставайся. Я сам». Голос, который Ллойд научился не слушать. Он ждал ещё секунду. Две. Три. Никто не заговорил. — Обязан, — он отвечает себе, поворачиваясь спиной к умирающему лесу. Тихо. Спокойно. Так, будто не он только что молил о спасении. — Если есть шанс, что кто-то не вернётся — это буду я. И делает шаг. Ты сам этого хотел. Хотел, чтобы они не волновались. Хотел, чтобы шли за тобой — и они идут. Никто не перечит — потому что ты так решил. Он не оглядывается. Он боится, что если оглянется — увидит в их глазах облегчение. Что они рады, что не надо идти вместо него. И тогда он, кажется, развернётся и убежит. Или — что ещё хуже — увидит беспокойство. Настоящее. То, которое заставит его остаться. Лучше не знать. Шаг. Он идёт дальше — потому что никто его не остановил. Хотя он надеялся, что остановят. Шаг. Он говорит, что не думает, но чувствует, как правая рука сжалась в кулак. Сам не заметил когда. Пятый раз? Шестой? Сколько раз ты уже говорил себе «не думай»? — проносится где-то на задворках сознания. Сколько ещё скажет? Перед глазами — не каменные колонны храма — развалины. Он стоит перед Великим Поглотителем, и внутри всё кричит «беги», но он сжимает меч и делает шаг. Потому что за спиной — Ниндзяго. Потому что никто другой не встанет. Он разжимает пальцы. Дыши. Иди. Сколько? Восемь? Двенадцать? Он сбился со счёта где-то после того, как Ниндзяго лежал в руинах, оставленных его отцом. Тогда он тоже шёл в чужую, искусственную темноту. На битву с Гармадоном. Тогда он тоже улыбался, стараясь успокоить команду. «Всё будет хорошо». Но в голове было только: «Если я не вернусь, вы справитесь без меня». И внутри тоже что-то сжималось в тугой узел. Тогда — и сейчас. А если сейчас — последний раз? Он отгоняет мысль. Не сейчас. Не здесь. Шаг. Перед глазами — не врата храма, а лица. Кай, который через чур крепко сжимал его плечо — так, что остались синяки. Коул, который не смотрел, но костяшки его пальцев были разбиты в кровь. Джей, который пытался остановить, отговорить, и Зейн с Нией, которые уже понимали — так нужно. Они боялись. Ты должен показать, что не боишься. Тогда и им станет легче. Но внутри — колотится сердце Шаг. Перед глазами — лицо матери, усталое, с тяжёлым мешками и морщинами. Она сказала — «возвращайся», но смотрела так, будто прощалась. И он отвёл взгляд, не в силах его удержать. Не думай. На секунду — всего на секунду — он представил. Ярко, невыносимо чётко: дверь храма закрывается. Снаружи остаются Арин и Зейн. Арин смотрит на эту дверь и не знает, что сказать. Зейн кладёт руку ему на плечо. И никто не говорит «он вернётся». Ллойд моргает. И идет дальше. Уже без улыбки. Ещё шаг. Ллойд понимает — он не помнит, когда в последний раз по-настоящему верил, что вернётся. Он просто идёт. Потому что иначе нельзя. Потому что иначе — мысли забьются в голову так глубоко, что он не сможет сделать ни шагу. Шаг. Ллойд не помнит, когда впервые сказал «я стараюсь не думать». Но тело помнит. Рёбра сломаны, рука в лубке, а череп будто бы разбился на тысячи осколков. «Малыш, ты мог погибнуть». А он хочет ответить: «Я знаю». Но вместо этого смотрит на потолок и шепчет: — Я стараюсь не думать об этом. Потому что если подумать — признать, что ему страшно. А если признать — можно разреветься. А он уже решил, что Зелёные Ниндзя не плачут. С тех пор эта фраза стала его щитом. Ллойд жмурится на секунду. Открывает. Он всё ещё здесь. Он всё ещё идёт. Значит, так нужно. Он проверяет, на месте ли меч, хотя он никогда с ним не расстается. Поправляет пояс — хотя тот и так сидит идеально. Маленькая привычка, которую он завёл ещё в детстве: когда хочешь казаться уверенным, займи руки. Он пересекает ту черту, когда мир вокруг становится плотной тишиной. И впереди остаётся дверь — высокая, каменная, та самая, за которой ждет испытание. Ллойд опускает ладонь на холодную поверхность. Рука не дрожит. Он сам не знает — потому что не боится, или потому что разучился бояться по-настоящему. Или потому что всё ещё шепчет про себя, на грани слышимости, как мантру. Не думай. Не думай. Не думай. Дверь открывается.