Алая ягода в Эред Луин

Бильбо Бэггинс давно привык быть чужим в собственном доме. После того как лихорадка унесла его мать, Белладонну, в один из самых суровых мартов, Бэг Энд перестал быть норой, полной смеха и запаха свежей выпечки. Лобелиа Саквилль-Бэггинс не была злой мачехой в том смысле, какой вкладывают в это слово люди, — она не била хоббита и не морила голодом. Это было бы слишком просто и грубо. Её оружием было медленное, методичное удушение личности. Она конфисковала фамильное серебро Тукков, ссылаясь на «долги покойной матери». Она запретила Бильбо носить яркие жилеты — «это неприлично для сироты в трауре, который длится вечно». Она выкорчевала сад Белладонны и засадила его ровными, бездушными рядами капусты и репы. С каждым годом Бильбо становился всё тише, прозрачнее, словно выцветал вместе с гобеленами на стенах. Но в нём ещё теплилась искра Тукков. Когда Лобелиа среза́ла последний куст алых роз, посаженных матерью у порога, Бильбо не заплакал. Он просто посмотрел на срез стебля, и внутри него что-то затвердело, превратилось в острый кристалл обиды, спрятанный глубоко под сердцем. Он понял, что либо сбежит, либо сгниёт здесь заживо, став призраком в собственной кладовой. Именно в таком состоянии — на грани отчаяния и полного безразличия к жизни — его и нашёл Гэндальф. Серый Странник не обещал ему приключений. Он обещал побег.

***

Гномы ворвались в жизнь Бильбо, как горный обвал. Их было не семеро, а тринадцать — дикая, лохматая орда, пахнущая железом, по́том и дорожной пылью. Для тихого Шира это было равносильно вторжению варваров. Бильбо, наученный годами унижений, поначалу метался между ними, как перепуганный заяц, натыкаясь на их огромные сапоги и получая тычки в спину: «Эй, малыш, подай эля!». Но самым страшным и завораживающим был тот, кто стоял особняком. Торин Дубощит. Он не пил, не ел и не шутил, как остальные. Он стоял у камина, и пламя, казалось, отшатывалось от него, не в силах осветить ту бездну, что клубилась в его глазах. Он смотрел на Бильбо так, словно пытался разглядеть трещину в стене. Хоббит с его бледной, почти прозрачной кожей жителя нор, румянцем, проступавшим лишь от волнения, и золотыми кудрями вызывал у Торина глухое раздражение. — Он слишком чист для этого мира, Гэндальф, — прорычал Торин, и голос его был похож на скрежет точильного камня. — Грязь дорог сожрёт его в первую же неделю. У него глаза как у дикого зверька, которого уже затравили, но ещё не добили. Торин не знал, насколько он прав. Бильбо и правда был затравлен, но не дорогой, а собственной жизнью. И в этой затравленности таилась сталь, которую Торину только предстояло узнать.

***

Лобелиа не могла смириться с бегством племянника. Не потому, что скучала по нему, — о нет. Соседи начали шептаться. «Почему молодой Бэггинс сбежал из-под опеки?» — спрашивали в «Зелёном Драконе». Её репутация, выстроенная на лжи о добродетели, трещала по швам. И тогда она отправилась не в погоню, а к тем, кого хоббиты боялись называть по имени. На севере, в руинах Форноста, ещё водились твари, что служили Ангмарскому Королю-Чародею в древние времена. Лобелиа не была ведьмой, но зависть — это та же чёрная магия, она открывает двери, которые лучше держать на запоре. Она отдала фамильную брошь с изумрудом — последнее, что осталось от матери Бильбо, — и получила взамен нечто, завёрнутое в саван из паутины. Это была ягода. Одна-единственная. Чёрная с алым отливом, сочащаяся липким соком, похожим на свернувшуюся кровь. Моргульский плод. — Он уснёт, — прошелестел голос из тьмы. — И будет спать, пока камень не врастёт в его плоть, а плоть не станет прахом. Но он будет всё слышать и чувствовать. Такова милость Тьмы. Лобелиа выслеживала Компанию неделями. Она была осторожна, как крыса, крадущаяся за обозом. Она настигла их в предгорьях Эред Луин, когда гномы разбили лагерь, чтобы дать отдых пони и проверить оружие перед долгим переходом на восток. Бильбо отошёл к ручью, чтобы набрать воды для чая, — привычка, от которой он не мог отказаться даже в глуши. Старуха в грязном плаще не вызвала у него подозрений. В Средиземье хватало одиноких странников. Когда она протянула ему на сморщенной ладони горсть спелых, истекающих соком ягод, он даже поблагодарил её — вежливость, вбитая матерью, оказалась сильнее инстинкта самосохранения. Он съел только одну. Вкус был сладким, как первый поцелуй, и холодным, как могильная земля. — Умри с миром, «Белоснежка», — прошипела Лобелиа, сбрасывая капюшон. В её глазах горело торжество безумной жабы, заполучившей стрекозу. — И пусть твои грязные гномы сдохнут от тоски над твоим трупом. Она исчезла в сумерках, а Бильбо сделал ещё один шаг к лагерю. Ему вдруг стало очень холодно, так холодно, что пальцы перестали чувствовать флягу с водой. Краски мира начали гаснуть, как свечи на сквозняке. Золото заката стало пеплом, зелень травы — серой пылью. Он упал лицом в вереск, и дыхание остановилось. Не просто остановилось — оно застыло, превратилось в ледяную иглу где-то глубоко в груди.

***

Когда Торин нашёл его, он сначала не понял, что произошло. Он решил, что хоббит просто споткнулся. Он грубо перевернул его на спину, готовясь рявкнуть за нерасторопность, но слова застряли в горле. Бильбо был мёртв. Но это была странная, нечеловеческая смерть. Его кожа стала белой, как каррарский мрамор, а на губах запеклась алая капля ягодного сока, похожая на поцелуй смерти. Он был прекрасен и ужасен в этом посмертном покое. Гномы сгрудились вокруг, их весёлость испарилась без следа. — Он не дышит, — сказал Оин, старый лекарь, приложив ухо к груди хоббита. — Сердце бьётся... но раз в сто лет. Это не смерть, мой Король. Это хуже. Это колдовство Ангмара. Яд, который сковывает дух, оставляя тело нетленным, как у тех, кто лежит в Курганах. Торин молчал. Двалин видел, как его кулаки сжались с такой силой, что ногти проткнули кожу ладоней, и кровь закапала на безмятежное лицо хоббита. Красные капли на белой коже — жуткое, ритуальное подношение. — Сделайте носилки, — приказал Торин, и голос его был тих, как шёпот клинка, вынимаемого из ножен перед убийством. — Мы не бросим его здесь. Они не пошли дальше на восток. Торин развернул Компанию обратно, в сердце гор Эред Луин. Двалин и Бофур, лучшие камнетёсы, за три дня вырубили в толще скалы пещеру. Это был не склеп — это был чертог. Хрустальные жилы, пронизывающие камень, преломляли свет одинокой звезды, что светила сквозь узкую расселину в своде. Луч падал ровно на каменное ложе, словно древние Валар сами указали место для упокоения. Они уложили Бильбо на холодный камень. Одели его не в саван, а в лучший бархатный жилет, который сумели найти в его заплечном мешке — изумрудного цвета, цвета травы Шира. Фили и Кили принесли охапки серебристого мха, который рос только на северных склонах, и устлали им ложе. Балин, самый старый и скорбный, положил в изголовье цветок бессмертника. — Он не должен лежать в темноте, — сказал Балин. — Он боялся темноты подземелий, хоть и не признавался в этом. Торин стоял на коленях у изголовья. Остальные двенадцать гномов выстроились полукругом за его спиной, опустив головы. Они не плакали. Гномы плачут редко, и слёзы их тяжелы, как ртуть. Но воздух в пещере стал плотным, солёным от невыплаканного горя.

***

То, что произошло потом, не было описано ни в одной летописи Эребора. Торин Дубощит, наследник трона, одержимый золотом и местью, забыл о драконе. Он забыл об Аркенстоне. Он остался в пещере. Он сидел на холодном камне, положив огромную, мозолистую ладонь поверх маленькой, безжизненной руки хоббита. Его глаза, всегда горящие огнём битвы, теперь были двумя провалами в бездну отчаяния. Он говорил с мёртвым. Он говорил не о величии Эребора и не о сокровищах Трора. Он говорил о том, как его бесило, что хоббит чихает от дыма походного костра. Как он тайком смотрел, когда Бильбо расчёсывал свои золотые кудри у ручья. Как в битве с троллями он впервые испугался не за себя и не за племянников — он испугался, что грязная лапа раздавит это маленькое, хрупкое тело. — Я вырос в ненависти, — шептал Торин, и его низкий голос гудел в тишине пещеры, отражаясь от хрустальных сводов. — Я дышал пеплом и спал на камнях изгнания. Я думал, что моё сердце — это кусок руды, годный лишь на то, чтобы ковать из него мечи. Но ты... ты, глупый, нежный хоббит, который боится собственной тени... ты заставил эту руду треснуть. И теперь в трещинах прорастает не золото, а боль. Я не знал, что могу так болеть за кого-то, кто даже не гном. На четвёртую ночь в пещеру пришёл Гэндальф. Он долго стоял в тени, опираясь на посох, и смотрел на эту картину: могучий король, похожий на сломленную гору, и спящий хоббит, прекрасный в своей уязвимости. Гэндальф видел магию, опутавшую тело Бильбо чёрными нитями. — Его может пробудить только свет, равный по силе той тьме, что его сковала, Торин, сын Траина, — сказал маг. — Не свет звезды. Свет сердца. Но я не знаю никого в этом мире, чьё сердце было бы достаточно горячо и достаточно чисто. Торин ничего не ответил. Он просто склонился ниже, так что его лоб почти касался лба хоббита. Дыхание Короля, горячее, как кузнечный горн, смешивалось с ледяным безмолвием Моргульского сна. — Я не отдам тебя Мандосу, — прорычал Торин прямо в безжизненные губы Бильбо. — Ты слышишь меня, полурослик? Ты обещал увидеть гору. Ты обещал мне... дом. Ты и есть мой дом. Вернись. И Торин, тот самый гордый Торин, который никогда ни перед кем не склонял головы, сделал то, что было немыслимо для потомка Дурина Бессмертного. Он поцеловал Бильбо. Не как воин трофей, а как мужчина — единственную надежду на спасение. Губы его были солоны от слёз, которые он не замечал, а поцелуй был нежным и отчаянным, словно он пытался вдохнуть свою жизнь в это холодное тело.

***

В тот момент, когда губы Торина коснулись губ Бильбо, в пещере произошёл надлом реальности. Луч звезды, что падал на лицо хоббита, вдруг вспыхнул ослепительно белым, чистым огнём, в котором не было жара, но была невыносимая для тьмы сила. Чёрные нити Моргульского заклятья, видимые теперь даже гномам, задрожали и начали лопаться с тихим звоном, словно струны арфы, натянутые до предела. Бильбо вздохнул. Это был не просто вздох — это был судорожный, рваный вдох утопающего, которого вытащили на берег в последний миг. Его спина выгнулась дугой, и с губ сорвался крик — крик ужаса, боли и возвращения. Из его рта, носа и глаз потекла тонкими струйками чёрная слизь — остатки яда, изгнанные светом истинной любви. Это было отвратительно и одновременно священно. Он задыхался и кашлял этой тьмой, а Торин держал его за плечи, не давая биться о камень. Когда последняя капля чёрной отравы упала на серебристый мох и превратилась в горстку пепла, Бильбо открыл глаза. Взгляд был мутным, непонимающим, но живым. Горячим. Человеческим. Он посмотрел на Торина, на его осунувшееся, заросшее чёрной щетиной лицо, на красные от бессонницы глаза, на кровоподтёки под ногтями от долгого сжимания камня. Бильбо протянул дрожащую руку и коснулся щеки гнома. — Ты похож на тролля, который не спал сто лет, — прохрипел Бильбо. Голос был слабым, надтреснутым, но в нём звенела ирония, та самая, которую Торин так ненавидел и так любил одновременно. — И от тебя пахнет дымом. Как всегда. Торин не рассмеялся. Он схватил хоббита в охапку и прижал к своей груди с такой силой, что Бильбо пискнул. Гном уткнулся лицом в золотые кудри, вдыхая запах жизни, прогоняя остатки смрада колдовства. Его плечи дрожали. Впервые в жизни Торин Дубощит плакал открыто, не стыдясь своих воинов, которые стояли вокруг, отвернувшись, делая вид, что протирают и без того блестящие топоры.

***

Лобелиа Саквилль-Бэггинс не вернулась в Шир. Той же ночью, когда чары рассеялись, каменный великан, спавший в горах Эред Луин, перевернулся во сне. Огромный валун сорвался с карниза и рухнул в ущелье, где старая хоббитянка устроила привал, мечтая о том, как скоро станет хозяйкой Бэг Энда. Её тело так и не нашли. Лишь изумрудную брошь Белладонны вынесло весенним паводком к ногам странствующего следопыта-дунэдайна, который передал её Элронду как диковину. Когда Компания наконец вышла к границам Эребора, много дней спустя, Торин уже не выпускал руку Бильбо из своей. Хоббит всё ещё был бледен и слаб, он часто засыпал прямо в седле, и тогда Торин пересаживал его впереди себя, придерживая за талию, словно величайшую драгоценность. — Что ты будешь делать, когда мы вернём Гору? — спросил как-то Бильбо, глядя на заснеженные пики. — Посажу у трона куст роз, — мрачно ответил Торин. — Алых. Как те, что росли у твоей матери. И горе тому гному или человеку, кто посмеет срезать хоть один бутон. Бильбо улыбнулся. В его груди больше не было кристалла обиды. Там расцветало что-то другое — опасное, огромное и тёплое, как дыхание спящего дракона, которого им ещё предстояло разбудить. Но теперь Бильбо знал точно: какие бы ужасы ни ждали их в Одинокой Горе, он больше не один. И его сердце, однажды остановленное колдовством, теперь билось в два раза сильнее, чтобы успеть за сердцем Короля-Под-Горой.