Blind Handling

Чуя матерился и орал уже долгое время, что голова болела и трещала. Но Дазай не сдавался. Лишь хмурился и противился, не давая обработать свои раны. Брыкался, не подпускал к себе. Он бы без проблем позволил обработать тело в местах без бинтов. Проблема была в том, что они попали и туда.       Какое-то время назад он сам пришёл в квартиру Чуи. Потому что, во-первых, это Чуя. Во-вторых, Чуя мог его обработать. В-третьих, он был самым близким домом в районе, где находился Дазай. Еле добравшись без относительно сильных повреждений, он как только открылась дверь ввалился в прихожую, привалился к стене, сполз по ней, голову подпер ей же, как на подушке, поджал ноги, сжался в комок полубоком, локтем в пол. И не отлипал от своего нового друга. Благо Чуя тогда был в квартире и открыл дверь благодаря чему Дазай не мучился ещё и со взламыванием. Чуя, оказывается, только пришёл и потому был в своей обычной одежде.    Недалеко от квартиры Чуи Дазай выполнял приказ Мори один. И чуть-чуть, самую малость, просчитался. Получил немало ран — они болели и пульсировали. Дазай не любил боль, но дать кому-то посмотреть на то, что под бинтами, он не мог. Он знал реакцию людей на это. Он не хотел никому больше показывать это всё — потому что Дазаю это казалось чем-то неприятным, опасным, нечеловеческим.         На очередной возглас Чуи Дазай ответил лениво:        — Чуууя... лучше уж уйти на тот свет, чем это, — тянет Дазай, оттягивая гласные, как любит. Только сейчас — более страдальчески.    Он прикрывает глаза от усталости. Бинт сполз — теперь даже тусклый свет режет непривычно. Глаза слипаются, картинка двоится. Он не может понять, от чего: от усталости или от того, что второй глаз слишком долго был закрыт. Сильнее прижимается к стене в прихожей Чуи, сжимает руки, подтягивая ноги к груди. Плечи тянет. Остальная часть рук пульсирует и зудит — бинты мокрые, неприятные. Если много двигаться, наверное, сползут. Ноги болят и тоже тянут. Он будто пешком прошёл всю китайскую стену, и вдобавок его переехал камаз по дороге. Хотя лучше бы правда переехал.    Чуя ещё какое-то время матерился. Дазай перестал это слушать ещё с самого начала. Челка лезла в глаза. Он хмуро смотрел на Чую, который яростно ходил туда-сюда, сжимая свои драгоценные корни волос. И не отводил взгляда, хотя глаза все еще жгло. Как вдруг тот резко остановился и обернулся к Дазаю. Лицо, ранее злое, раздражённое, отчаянное, становится резко спокойным и таким, будто Чуе в голову что-то взбрело. Дазай лишь открывает один глаз полностью, приподнимая правую бровь. Туловище начинает неистово болеть: раны там тянут и шипят, будто мелких иголок понапихали. Дазай морщится.             — Осаму, — неожиданно спокойно говорит Чуя, оборачиваясь к Дазаю.         Тот вздрагивает, полностью открывая глаза, и смотрит на Чую ошарашенно. Всего мгновение — через секунду просто поднимает брови, делая вид, что и Чуя, и Дазай этого не знают. Он впервые произносит его имя. Да ещё и настолько серьёзно.       Чуя не реагирует и продолжает:             — Я закрою глаза, — говорит Чуя тихо, почти устало. — Не буду смотреть. Просто скажи куда. И дай мне это сделать.     — Чуя-      — Просто скажи «да». Или «нет». Если скажешь «нет» — я звоню Мори. Выбирай. Дазай молчит. Секунду. Две. — Ладно. — говорит Дазай, просто устав брыкаться. Лучше уж так, чем никак. И ненавидит себя за это. И Чую — за то, что тот не бьёт, а договаривается. Но сил ненавидеть открыто уже нет. Он перестаёт сжимать руки и пытается полувстать, чтобы можно было обработать раны. Чуя молча протягивает руку. Дазай смотрит на неё и почему-то это его бесит больше, чем всё, что было до этого. Но он берётся. Чуя сжимает его ладонь крепко, почти больно и тянет вверх. Дазай шипит, но поднимается. Чуя не отпускает, пока тот не находит опору.        Чуя ему помогает. И так, хоть и с матами и препирательствами, они обработали раны Дазая. Чуя сдержал обещание — глаз не открывал. Правда, Дазаю на миг показалось, что пальцы Чуи задержались там, где не стоило. Но сейчас у него не было сил думать об этом.