Правила игры.

Началось с пустяка — с затянувшегося ремонта в нейтральном порту, который держал «Айвери» в искусственной гравитации дока трое бесконечных суток. Команда растворилась в портовых притонах, оставив корабль звенеть пустотой, и Лирен чувствовала себя зверем, загнанным в слишком тесную клетку. Ашриэль, разумеется, нашёлся в своей временной каюте. Он восседал над развёрнутыми звёздными картами с таким видом, будто сама вселенная обязана отчитываться перед ним за каждую навигационную погрешность. Даже звук открывшейся двери не заставил его оторваться от расчётов. — Твоя привычка входить без стука однажды сыграет против тебя, — заметил он тоном, в котором угадывалась скорее усталая констатация факта, нежели раздражение. — Моя привычка плевать на условности пока только продлевает мне жизнь, — парировала Лирен, опускаясь в кресло напротив и закидывая ногу на ногу с нарочитой небрежностью. — Скучаешь по настоящему делу? — Работаю. — О, разумеется. Скучаешь, но маскируешь это под работу. — Она подалась вперёд, упираясь локтями в холодную столешницу, и позволила голосу зазвучать мягче, почти интимно. — Знаешь, в чём твоя главная проблема, Карн? Ты душишь себя контролем. Каждый жест, каждая интонация, каждый вдох — всё подчинено невидимой дисциплине. Ты продолжаешь держать спину прямо, даже когда остаёшься один в темноте. Это, должно быть, изматывает душу до дна. — Привычка, — он наконец отложил стилус и поднял на неё взгляд — колкий, внимательный, но где-то в глубине зрачков уже зарождалась та самая рябь, которую Лирен научилась распознавать. — Выживать значительно легче, если держать в узде всё, что поддаётся управлению. — А то, что не поддаётся? — Она наклонила голову к плечу, и в её улыбке промелькнуло нечто хищное. — Например, я. Тишина сгустилась, став почти осязаемой — как воздух перед грозой. Пальцы Ашриэля, лежавшие плашмя на столешнице, дрогнули едва заметно — движение, которое он сам, вероятно, не осознал. — Ты — досадное исключение, — признал он нехотя. — Ты отрицаешь любые правила, включая законы физики и здравого смысла. Это… выбивает из равновесия. — И заводит, не так ли? — подсказала Лирен. — Заводит? — Он приподнял бровь, но голос остался ледяным. — Не обольщайся. Усталость от твоего присутствия легко спутать с чем-то иным. — А я ничего не путаю. — Она откинулась на спинку кресла, рассматривая его с ленивым прищуром хищницы, уверенной в своей добыче. — Я просто замечаю, как ты на меня смотришь, когда полагаешь, что я не вижу. Взгляд голодный. Оценивающий. Ты раздеваешь меня глазами быстрее, чем я успеваю снять куртку. Ашриэль поднялся медленно — текуче, как разворачивающаяся пружина. Обогнул стол и остановился в полушаге от неё, нависая скалой. Лирен не шелохнулась, хотя внутри всё сжалось в сладком спазме предвкушения. — Ты балуешься с пламенем, Аверрис, — произнёс он, и низкие вибрации его голоса прошлись по её позвоночнику, как чужие пальцы. — Пламя — моя стихия, — выдохнула она, поднимая к нему лицо. — Тёплая. Живая. Такая, какой тебе отчаянно не хватает. Их лица разделяли жалкие сантиметры. Лирен физически ощущала жар его кожи, видела, как пульсирует жилка на шее над воротником, и ей стоило неимоверных усилий не сократить расстояние первой. — Давай заключим пари, — выдохнула она. Ашриэль замер, будто наткнулся на невидимую стену. — Какое именно? — Ты утверждаешь, что контролируешь каждый аспект своего существования. Я же утверждаю, что существует нечто, над чем твоя хвалёная дисциплина не властна. — Она медленно, давая ему возможность остановить её, подняла руку и провела кончиком пальца по линии его воротника, едва касаясь нагретой кожи. — Твоё желание. Твой голод. То, что ты хоронишь под толщей льда. Он перехватил её запястье — сильно, но без боли, останавливая движение. — И что ты предлагаешь? — Простые условия. Мы продолжаем совместную работу. Спорим, препираемся, существуем бок о бок. Но ты не смеешь меня касаться. Не целуешь. Не позволяешь себе ни единого жеста, который можно истолковать двояко. — Она наклонила голову, и в её зрачках заплясали бесенята. — А я… я буду делать всё, чтобы ты сорвался. В рамках разумного, разумеется. — А если я устою? — Тогда ты докажешь, что твой самоконтроль — абсолют, а не иллюзия. И я месяц беспрекословно выполняю любой твой приказ. Без торгов, без сарказма, без попыток вывернуться. Его глаза сузились, превратившись в щёлочки льда. — А если сорвусь я? — Тогда ты признаёшь мою правоту. И на месяц становишься исполнителем моих капризов. — Она облизнула пересохшие губы, и его взгляд мгновенно метнулся к её рту. — Например, научишься смеяться над шутками. Или хотя бы перестанешь носить эту траурную мину, от которой у команды портится аппетит. Ашриэль молчал — долго, мучительно долго. Лирен уже мысленно готовилась к отказу, когда он вдруг разжал пальцы, отпуская её запястье, и отступил на шаг. — Твоя самоуверенность граничит с глупостью, — произнёс он, возвращаясь к картам и беря в руки стилус. — Это не самоуверенность. Это Анархия в действии, Карн. — Лирен поднялась, поправляя куртку. — Так что? Ты принимаешь вызов? Он не обернулся, но в его голосе она расслышала ту самую стальную нотку, которая предвещала интересную игру. — Принимаю. Лирен уже взялась за дверную ручку, когда её настиг его голос — спокойный, как водная гладь, под которой прячется водоворот: — И да, Аверрис… Удачи. Она тебе пригодится.

★★

Первые двое суток Лирен демонстрировала чудеса сдержанности — никаких двусмысленных намёков, никаких случайных касаний, никаких взглядов, задерживающихся дольше положенного. Команда, не посвящённая в детали, наслаждалась относительным затишьем, не подозревая, что корабль превратился в арену для психологической дуэли. Ашриэль, впрочем, не расслаблялся ни на секунду. Он слишком хорошо изучил свою противницу, чтобы поверить в её внезапное перевоспитание. Затишье перед бурей — вот что это было. На третий день, когда «Айвери» наконец вырвалась из цепких объятий дока и нырнула в гиперпространство, Лирен решила, что время пришло. Восемь часов полёта до следующей точки — идеальный полигон для первой атаки. Она нашла его в рубке — он стоял к ней вполоборота, внося последние корректировки в маршрут, и даже не обернулся на звук шагов. — Кофе? — Она возникла рядом, протягивая дымящуюся кружку. — Настоящий. С контрабандной плантации, где его выращивают монахи-отшельники, принявшие обет молчания и отказавшиеся от мирских благ. — Ты пьёшь только бурду́ из автомата, — заметил он, не отрываясь от консоли. — А для тебя я расстаралась. Сварила, как ты любишь — чёрный, без сахара, с горчинкой. — Она вложила кружку в его пальцы, намеренно задержав прикосновение на долю секунды дольше необходимого. — Как тебе такое проявление заботы? Или ты полагал, что я буду только подначивать? Он поднёс кружку к губам, не сводя с неё глаз. Сделал глоток — медленный, оценивающий. — Спасибо. — Не за что. — Лирен не уходила. Она прислонилась бедром к пульту, оказываясь в опасной близости от его локтя. — Тебе не кажется, что ты нарушаешь мои личные границы? — Это ты о физических или об эмоциональных? — Она чуть наклонилась, и её дыхание коснулось его щеки. — Потому что физически я на расстоянии вытянутой руки. А эмоционально… ты сам впустил меня внутрь, когда принял пари. — Я принял пари, потому что был уверен в исходе. — А сейчас? Сейчас ты по-прежнему уверен? Он поставил кружку на консоль — медленно, почти ритуально — и развернулся к ней лицом. Расстояние между ними сократилось до опасного минимума. — Абсолютно. — Жаль, — вздохнула она, отстраняясь. — Сомнения добавили бы тебе человечности. И ушла, оставив его наедине с остывающим кофе и пульсом, который предательски участился.

★★

Пятый день пари. Ашриэль стоял под обжигающими струями воды, уперевшись лбом в холодную кафельную стену, и пытался вспомнить, когда в последний раз чувствовал себя настолько… разобранным. Собранность — его вторая кожа, его броня, его единственное оружие против хаоса — дала первую трещину ещё вчера, когда он поймал себя на том, что запоминает, как именно она облизывает ложку после ужина. А сегодня, когда она проходила мимо в коридоре и «случайно» задела его бедром, он едва не впечатал её в переборку. Вода барабанила по плечам, стекала по напряжённым мышцам спины, по животу, но не приносила облегчения. Жар, скопившийся внутри, требовал выхода, и Ашриэль знал — если он не даст ему выплеснуться сейчас, контролируемо, то завтра сорвётся по-настоящему. При ней. Он закрыл глаза — и она возникла перед внутренним взором с пугающей отчётливостью. Не в привычной походной одежде — в том красном платье, которое мелькнуло в его каюте пару дней назад, когда она забегала за документами. Ткань облегала каждый изгиб её тела, подчёркивая бёдра, талию, грудь, и он тогда отвернулся к иллюминатору, чтобы не выдать себя. Сейчас он позволял себе смотреть. Его ладонь скользнула ниже — по животу, туда, где пульсировало горячее, болезненное напряжение. Он представил, как подходит к ней со спины, как его пальцы ложатся на её плечи, сминая тонкую ткань платья. Как она поворачивает голову, и в её глазах — не испуг, а тот самый азарт, который сводил его с ума все эти дни. «Ты сам этого хотел», — шепчет она в его фантазии, и он слышит этот шёпот так ясно, будто она действительно стоит за его спиной. Движения стали резче, ритмичнее. Вода заглушала его прерывистое дыхание. Он представил, как опускает её на кровать — не грубо, но настойчиво, как разводит в стороны её бёдра, как наклоняется и касается губами самой чувствительной точки, как она выгибается ему навстречу, впиваясь ногтями в его плечи. Её стон — низкий, гортанный, сорвавшийся с приоткрытых губ — прозвучал в его голове так реально, что он едва не застонал в ответ. Он представил, как входит в неё — медленно, позволяя ощутить каждый сантиметр, — и как она смотрит на него снизу вверх, прикусив губу, с этим выражением абсолютного, безоговорочного доверия пополам с вызовом. Разрядка настигла его резко, почти болезненно — тело выгнулось дугой, лоб вжался в холодный кафель, и сквозь стиснутые зубы вырвалось одно-единственное слово: — Лирен… Он стоял так несколько минут, пока вода не начала остывать, смывая с его пальцев все улики. А потом выпрямился, выключил воду и посмотрел на своё отражение в запотевшем зеркале. В глубине собственных глаз он увидел то, чего боялся больше всего: сомнение. Она побеждала.

★★

Седьмой день начался с перестрелки и едва не закончился катастрофой. Они возвращались с разведки, когда напоролись на патруль. Адреналин до сих пор гудел в крови, а в ушах ещё стоял свист пролетевших мимо зарядов. Лирен ввалилась в его каюту без стука — обсуждать детали следующего задания, только и всего — и опустилась на край его кровати, потому что ноги уже не держали. Ашриэль стоял у иллюминатора, глядя в бесконечную черноту гиперпространства, и его плечи казались высеченными из камня. — Твоё сегодняшнее поведение было безрассудным до идиотизма, — произнёс он, не оборачиваясь. — Это часть моего неотразимого шарма. — Ты могла погибнуть, Лирен. — Он впервые за вечер назвал её по имени, и от этого по спине Лирен пробежал холодок. — Тебя могли убить у меня на глазах. — Но не убили. Благодаря тебе, кстати. — Она поднялась и подошла к нему, останавливаясь в шаге. — Ты прикрыл меня. Рисковал собственной шкурой. Зачем? Я для тебя — всего лишь контрабандистка, временный попутчик, замена… — Ты не замена! — Он резко развернулся, и его глаза полыхнули такой яростью, что Лирен на мгновение отшатнулась. — Ты… ты… Он осёкся, будто слова застряли в горле, и тогда она сделала шаг вперёд — прямо в его личное пространство, туда, куда он никого не пускал. — Я — что? — тихо спросила она. Ашриэль смотрел на неё сверху вниз, и в его взгляде кипело что-то тёмное, опасное, долго подавляемое. Его грудная клетка вздымалась часто, как после долгого бега. — Ты хочешь знать, почему я рисковал? — Голос сел до хрипоты, до почти звериного рыка. — Ты хоть отдалённо представляешь, каково это — стоять с тобой в одной комнате и не прикасаться? Смотреть, как ты облизываешь ложку, и не думать о том, каково это — целовать твои губы? Ловить твой запах в коридоре и не сходить с ума от желания? Он схватил её за плечи — не грубо, но крепко, почти отчаянно — и прижал спиной к холодной переборке. Лирен не сопротивлялась. Она смотрела на него снизу вверх, и в её глазах плескалось торжество, смешанное с чем-то гораздо более глубоким и тёплым. — Сорвался, — выдохнула она. — Да, — он выдохнул это слово с таким облегчением, будто сбросил с плеч многолетний груз. — Да, будь ты проклята. Ты выиграла. Она медленно, почти благоговейно подняла руку и провела подушечками пальцев по его щеке, по шраму, пересекающему веко, по острой скуле, по линии челюсти. Он вздрогнул от прикосновения — не отдёрнулся, а именно вздрогнул, как человек, давно лишённый простого тактильного контакта. — Тогда слушай мой первый каприз, — прошептала она, и её дыхание коснулось его губ. — Поцелуй меня. Сейчас. Так, как мечтал все эти дни. Он смотрел на неё долгую, бесконечную секунду. А потом наклонился и сделал именно то, о чём она просила. Поцелуй не был нежным. Он не был осторожным или пробным. Это был поцелуй человека, который слишком долго отказывал себе в праве хотеть — и наконец сломался под тяжестью собственного голода. Ашриэль вжал её в переборку всем телом, одной рукой зарываясь пальцами в её волосы на затылке, другой — сжимая талию до хруста рёбер. Его губы были жёсткими, требовательными, ненасытными, и Лирен отвечала тем же — кусала, втягивала, впускала его язык, глухо постанывая в поцелуй. — Ты… — выдохнул он, отрываясь на миллиметр, чтобы глотнуть воздуха, — ты даже не представляешь, что творишь со мной. — Представляю. — Она провела носом по его щеке, вдыхая терпкий запах — озона, металла, разгорячённой мужской кожи. — Ты потерял контроль. Впервые в жизни. — Ты невыносима. — И ты это обожаешь. Вместо ответа он подхватил её под бёдра, отрывая от пола, и Лирен инстинктивно обхватила его ногами за талию, скрещивая лодыжки за его спиной. Он перенёс её на кровать — опустил на сбитые простыни и навис сверху, опираясь на локти, заслоняя собой весь мир. — Если ты хочешь, чтобы я остановился... — начал он, и в его голосе, таком обычно стальном, прорезалась почти уязвимость. — Я хочу, чтобы ты наконец перестал себя сдерживать, — перебила она, расстёгивая пуговицы на его воротнике одну за другой. — Полностью. Без остатка. Он зажмурился на мгновение, будто собирая волю в кулак. А когда открыл глаза — в них не осталось ни крупицы льда. Только пожар. — Будь по-твоему. Ты сама напросилась. Он раздевал её медленно, почти мучительно — с тем сосредоточенным, ритуальным вниманием, с каким делал всё в своей жизни. Сначала стянул куртку через голову, затем принялся за пуговицы рубашки, и его пальцы — обычно такие твёрдые и точные — заметно подрагивали. Лирен накрыла его ладони своими, останавливая. — Не спеши, — сказала она тихо. — Я никуда не исчезну. Он поднял взгляд — и в нём было столько неприкрытой, обнажённой благодарности, что у неё перехватило дыхание. Последняя пуговица поддалась, и он развёл полы рубашки в стороны, открывая её грудь. Замер, впитывая увиденное, как умирающий от жажды — воду. — Ты прекрасна, — выдохнул он, и это прозвучало не комплиментом — признанием факта, в котором он наконец позволил себе убедиться. Он наклонился и прижался губами к впадинке у основания её шеи — туда, где бешено колотился пульс. Лирен выгнулась навстречу, запуская пальцы в его волосы, и тихий стон сорвался с её губ. Он спускался ниже — поцелуи становились всё более откровенными, язык проводил влажные дорожки от ключицы к груди, обводя сосок по кругу, прежде чем вобрать его в рот полностью. — Аши… — её голос дрогнул. — Тише. — Он поднял голову, и в полумраке каюты его глаза блестели влажным, хищным огнём. — Я ещё даже не начинал. Одним движением он стянул с неё штаны вместе с бельём, оставляя совершенно обнажённой. Лирен почувствовала себя вдруг абсолютно уязвимой — не физически, но душевно, словно он видел сейчас не только её тело, но и всё, что она прятала за бравадой и сарказмом. И от того, как он смотрел — с голодным благоговением, — ей хотелось плакать и смеяться одновременно. — Не двигайся, — велел он, и его голос прозвучал низко, почти опасно. Она подчинилась — не потому, что приказ, а потому, что до дрожи хотела узнать, что будет дальше. Ашриэль опустился на колени у края кровати. Его ладони легли на внутреннюю сторону её бёдер, мягко, но настойчиво разводя их в стороны. Лирен вздрогнула всем телом, когда его дыхание — горячее, прерывистое — коснулось самого сокровенного места. — Смотри на меня, — приказал он. Она приподнялась на локтях и посмотрела вниз. Их взгляды встретились — её затуманенный предвкушением и его потемневший, полный такого откровенного, всепоглощающего желания, что у неё пересохло во рту. Первый прикосновение языка было почти невесомым — он лишь скользнул по влажным складкам, пробуя её на вкус, и Лирен вцепилась в простыни, до побелевших костяшек. Второе — более уверенное, с нажимом, проходящее по всей длине, заставило её выгнуться дугой и застонать в голос. Третье — медленное, обводящее, задерживающееся на самых чувствительных точках, — превратило её стон в сдавленный вскрик. Ашриэль действовал с той же методичностью, с какой изучал звёздные карты, — но теперь в его движениях не было и тени отстранённости. Он наслаждался ею, впитывал каждый звук, каждый спазм её тела, и его собственное дыхание становилось всё более рваным. Его язык чередовал быстрые, дразнящие движения с медленными, тягучими, доводя её до исступления, а когда она уже была готова сорваться за грань — останавливался, позволяя напряжению немного схлынуть, и начинал заново. — Не смей… — прохрипела она. — Не смей — что? — В его голосе прорезалась та самая усмешка, которую она так мечтала услышать. — Останавливаться? И он наклонился снова, на этот раз добавив пальцы. Один — медленно, осторожно, позволяя привыкнуть к вторжению. Второй — почти сразу, когда её тело расслабилось и приняло его. Он двигал ими в такт движениям языка — внутрь и наружу, сгибая, находя ту самую точку, от которой перед глазами вспыхивали звёзды. Лирен больше не контролировала ни звуков, ни движений. Она вжималась бёдрами в его лицо, сжимала простыни так, что трещала ткань, и с её губ срывались бессвязные мольбы, перемежающиеся его именем. Мир сузился до одной-единственной точки — до его языка, его пальцев, его жадного, ненасытного голода. Оргазм накрыл её внезапно — мощной, ослепляющей волной, вырвавшей из горла хриплый крик. Тело выгнулось дугой, пальцы вцепились в его волосы, удерживая на месте, и он не останавливался — продолжал ласкать её языком, пока последние судороги удовольствия не затихли, оставив её обессиленной и опустошённой. Ашриэль поднял голову. Его подбородок влажно блестел в полумраке, а в глазах читалось откровенное, неприкрытое торжество. — Ты… — она пыталась восстановить дыхание. — Ты тянул нарочно. — Терпение вознаграждается, — он поднялся на ноги и начал расстёгивать ремень. — А теперь моя очередь. Он разделся быстро, без лишней театральности, но она успела заметить, как дрожат его руки, когда он стягивал рубашку через голову. Его тело оказалось именно таким, каким она его рисовала в своих фантазиях, — жилистым, поджарым, покрытым россыпью старых шрамов, каждый из которых был историей выживания. И возбуждённым — до предела, до болезненного напряжения. Он опустился на неё, и она ощутила его жар, его тяжесть, его твёрдую, пульсирующую плоть, прижавшуюся к её животу. — Последний шанс отказаться, — прошептал он в самые губы. — Заткнись и трахни меня уже, — выдохнула она, и он подчинился. Он вошёл резко, одним движением заполняя её до предела, и Лирен ахнула, вцепляясь ногтями в его лопатки. Ашриэль замер, давая им обоим привыкнуть, и его лоб прижался к её лбу. Их дыхание смешалось. — Боги… — выдохнул он, и в этом слове было больше чувства, чем во всех его прежних фразах вместе взятых. — Ты такая… тёплая. Живая. Настоящая. — Двигайся, — приказала она, вжимаясь бёдрами навстречу. Он начал медленно — раскачиваясь, входя и выходя, словно пробуя каждое движение на вкус, запоминая её реакции. Лирен водила ладонями по его спине, по напряжённым мышцам, по ягодицам, сжимая их и притягивая глубже, заставляя его ускоряться. — Быстрее, — выдохнула она, и он подчинился. Ритм стал жёстче, отрывистее. Теперь он вбивался в неё с каждым толчком всё глубже, и она вскрикивала в такт, не в силах и не желая сдерживаться. Их тела сталкивались с влажными шлепками, кожа горела, простыни сбились в ком у изножья кровати. Ашриэль вдруг перекатился на спину, увлекая её за собой, и теперь она оказалась сверху, глядя на него сверху вниз. В этой позе — с растрёпанными волосами, раскрасневшимися щеками, с его плотью, всё ещё глубоко внутри неё, — она была похожа на древнюю богиню, сошедшую с небес, чтобы покарать или наградить. И он смотрел на неё снизу вверх с таким выражением, что у Лирен сжалось сердце. — Твоя очередь, — хрипло сказал он. — Покажи мне. Она улыбнулась — той самой безумной, пьянящей улыбкой, от которой у него всегда перехватывало дыхание, — и начала двигаться. Медленно, плавно, чувствуя, как он заполняет её целиком при каждом опускании бёдер. Подняла руки и провела ими по своим волосам, откидывая их назад, открывая шею и грудь его жадному взгляду. Его ладони скользнули по её бёдрам, животу, груди — сжимали, гладили, мяли, не в силах насытиться. Он смотрел на неё, как заворожённый, и в его глазах плескалось что-то, чему она пока боялась дать имя. — Ты уничтожишь меня, — выдохнул он. — Таков был план, — ответила она, ускоряясь. Она двигалась быстрее, чувствуя, как внутри нарастает знакомое, неумолимое давление. Его дыхание сбилось окончательно, пальцы впились в её бёдра с такой силой, что наутро там наверняка расцветут синяки. Ей нравилось — нравилось видеть его таким, слетевшим с катушек, потерявшим свой драгоценный контроль именно из-за неё. — Лирен… — его голос сорвался на рык. — Я сейчас… — Давай, — прошептала она, наклоняясь и накрывая его губы своими. — Со мной. Вместе. Оргазм настиг её второй раз за эту ночь — уже не ослепляющей вспышкой, но глубокой, тягучей волной, прокатившейся от кончиков пальцев до самой макушки. Она закричала ему в рот, выгибаясь дугой, и он последовал за ней через несколько мгновений — судорожно, сдавленно, прижимая её к себе так крепко, будто боялся, что она растворится в темноте, как сон.

★★

Они лежали в тишине, переплетённые, влажные от пота, и слушали, как где-то в недрах корабля мерно гудит гипердвигатель. Время остановилось, сжавшись до размеров этой каюты, этой кровати, их общего дыхания. Лирен лежала головой на его груди, слушая, как постепенно выравнивается бешеный стук его сердца. Её пальцы рассеянно выводили узоры на его коже, обводя контуры старых шрамов. — Ты проиграл, — произнесла она в темноту. — Знаю. — Голос Ашриэля был низким, хриплым и непривычно мягким, лишённым привычной стали. — Месяц твоих капризов. Что прикажешь делать дальше? — Дальше… — она пошевелилась, устраиваясь удобнее. — Дальше я хочу, чтобы ты снял кольцо с шеи. Он замер под ней. Напрягся всем телом, и Лирен физически ощутила, как между ними снова вырастает невидимая стена. — Лирен… — Я не прошу его выбрасывать. — Она приподнялась на локте и заглянула ему в лицо. В полумраке его глаза блестели — её с лукавым вызовом, его — с холодной настороженностью. — Просто спрячь. В ящик стола. Убери с глаз. Чтобы оно больше не висело между нами, как напоминание о том, кого ты до сих пор оплакиваешь. Он молчал так долго, что Лирен уже мысленно приготовилась к отказу — к тому, что он встанет, оденется и уйдёт, оставив её одну в смятых простынях. — Хорошо, — сказал он наконец, и в его голосе прозвучало что-то, похожее на смирение. — Это… разумное требование. — Я знаю. — Она снова опустила голову ему на грудь. — Я вообще полна разумных идей. Например, следующая: давай повторим. Прямо сейчас. Ашриэль издал звук, подозрительно похожий на смешок. — Ты ненасытна. — А ты только начинаешь это осознавать. — Она коснулась губами его ключицы. — Но ничего страшного. У нас впереди целый месяц. Я научу тебя смеяться над шутками. И улыбаться, когда смешно. И, возможно, даже расслабляться — иногда, по праздникам. — Месяц, — повторил он задумчиво. — А что будет потом? Когда месяц закончится? Лирен задумалась — по-настоящему, а не для красного словца. — Не знаю, — честно ответила она. — Может быть, я придумаю новые правила. А может быть, просто… останусь? Посмотрим. Он ничего не ответил. Но его рука, лежавшая на её спине, чуть крепче прижала её к себе — и этого было достаточно. За бортом «Айвери» бесновалось гиперпространство, где-то в портовых притонах команда спускала заработанное, а в маленькой каюте два человека, привыкшие выживать в одиночку, впервые за долгое время позволили себе просто… быть. Вдвоём. Игра закончилась. Начиналось что-то другое — то, для чего ни у одного из них пока не находилось названия.