Golden canopy

Холодный мраморный пол отзывался в подошвах босых ног колючими искрами, но Дженни не чувствовала холода. В её груди, подобно загнанному зверю, билось сердце, выстукивая лишь одно имя. Бежать. Успеть. Ухватиться за ускользающую нить их общего «навсегда», которая истончалась с каждой секундой. Для принцессы Руби было немыслимо и несуразно метаться по дворцу в предрассветный час, задыхаясь от отчаяния. Огромные коридоры, залитые призрачным светом настенных фонарей, казались бесконечными лабиринтами. Со стен на неё взирали предки — чопорные короли и королевы, запертые в золоченых рамах. Их нарисованные глаза провожали беглянку холодным равнодушием, словно осуждая за этот безумный порыв. Снаружи мир еще не проснулся. В густых тенях сада не слышалось ни трели птиц, ни шелеста листвы — лишь робкий, хрустальный дождь едва касался травы, оплакивая судьбу, которую Руби отказывалась принять. Услышать, что твоя единственная, твоя Джису выходит замуж и навсегда уезжает в далекую Францию — это было всё равно что добровольно шагнуть в эшафот. Дженни бежала, судорожно подхватив подол тонкой ночнушки, проклиная и эти стены, и этот титул, и саму Францию. Наконец, перед ней выросла дверь с массивной золоченой ручкой. Дженни замерла. Её дыхание было рваным, сбивчивым, а в висках пульсировала кровь. Она робко постучала костяшками пальцев. Тишина. Еще раз, чуть настойчивее. И, не дождавшись ответа, она медленно толкнула дверь. Покои Джису были пропитаны тишиной и ароматом сушеной лаванды. Лунный свет, пробиваясь сквозь высокие окна, заливал комнату серебристым туманом. На огромной кровати под золотистым балдахином спала та, кто была смыслом её жизни. Джису лежала, отвернувшись к окну, и в этом лунном сиянии она казалась неземным видением, сотканным из света и печали. Помятые простыни обнимали её фигуру, а спокойное выражение лица заставило Дженни на мгновение задохнуться от нежности. Дженни замерла, боясь разрушить эту хрупкую идиллию. Она слушала, как мерно вздымается грудь Джису, как тихое сопение нарушает безмолвие ночи. Сама Дженни сейчас выглядела как полная противоположность этому спокойствию: волосы, спутавшиеся во время бега, торчали в разные стороны, каждый волосок жил своей мятежной жизнью, а подол ночнушки был испачкан пылью дворцовых залов. Но ей было всё равно. Ей нужно было лишь одно — быть рядом. Она сделала шаг, утопая босыми ногами в мягком ворсе ковра, и подошла к краю кровати. Закусив губу, чтобы не разрыдаться прямо сейчас, Дженни протянула руку и кончиками пальцев едва коснулась плеча спящей. — Джису... — едва слышный шепот сорвался с губ. Старшая чуть шевельнулась и медленно, словно нехотя, приоткрыла глаза. Сначала она прищурилась, пытаясь разглядеть силуэт в сумраке, а когда узнала родные черты своей «Джендык-и», её губы тронула слабая, болезненно-сладкая улыбка. — Ты пришла... — голос Джису, хриплый со сна, разрезал тишину, как тонкое лезвие. — Да... — Дженни присела на край матраса, опуская голову. Её плечи дрогнули. — Я услышала... о свадьбе. О Франции. — Ох, Дженни... — Джису приподнялась на локтях, её тонкие пальцы коснулись щеки младшей, заставляя её поднять взгляд. В уголках кошачьих глаз Дженни уже дрожали первые хрусталики слез. — Не плачь, моя куколка... Прошу тебя. Но плотину прорвало. Джису потянула её на себя, и Дженни рухнула в эти объятия, как в единственный спасательный круг. Она обхватила спину возлюбленной руками, словно пытаясь запереть её в этом капкане, спрятать от всего мира, от королей и от этой проклятой Франции. Она уткнулась лицом в плечо Джису, и её тихие всхлипы переросли в надрывный плач. Джису вздохнула, и в этом вздохе было столько же боли, сколько в слезах Дженни. Одной рукой она гладила растрепанные волосы младшей, а другой прижимала к себе это хрупкое, дрожащее тело. Их любовь была тайной, запретным плодом, который они вкушали в тени дворцовых интриг. Для всех они были лишь «не разлей вода» сводными сестрами, идеальным примером родственной привязанности. В мире, где их чувства презирались и клеймились, тишина была их единственным союзником. Ткань ночнушек намокла от слез, становясь холодной и неприятной для кожи, но они этого не замечали. Дженни плакала отчаянно, навзрыд, её голос осип, а Джису плакала почти беззвучно, лишь крупные горячие капли скатывались по щекам, исчезая в складках одежды. — Обещай мне... — Дженни отстранилась на секунду, глядя в глаза Джису с такой невыносимой мольбой, что та невольно вздрогнула. — Обещай, что не забудешь меня! Мой голос, наши ночи, то, как мы любили... Обещай! Её крик, полный боли, эхом разнесся по высоким покоям, разбиваясь о холодные стены. — Никогда, Дженни... Слышишь? Никогда, — Джису снова прижала её к себе, вжимаясь лицом в шею младшей, стараясь запомнить этот запах, это тепло. — Я могу уехать за тысячи миль, могу надеть чужое кольцо, но моё сердце... оно навсегда заперто в этой комнате. С тобой. В эту ночь луна была единственным свидетелем их негласного обета. Две принцессы, две сестры по закону и две души по велению судьбы, они цеплялись друг за друга, зная, что на рассвете этот сон закончится, оставляя после себя лишь мокрые от слез простыни и горький вкус несбывшейся мечты.