Tame puppy

      Боль.              Мучительная, всепоглощающая, беспощадная, но бесконечно заманчивая и необходимая, казалось, вгрызалась в каждый атом, каждую молекулу, каждую клеточку бьющегося в сладкой агонии тела, наполняя его предельным морально-физическим безрассудством и извращенным патологическим экстазом. Один-единственный рывок поводка вперед – и она сковала без того охваченные спазмом дыхательные пути, не позволяя больше сделать ни вдоха и вынуждая ослабленное безвольное тело машинально дернуться и упасть наземь. Девушка закашлялась, с трудом оставаясь в сознании и больше не сдерживая жгучие слезы на глазах, но упорно продолжила вспомогательно оттягивать тугой кожаный атрибут, чтобы зажать в нем свою уставшую, тонкую, натертую уже почти до крови шею сильнее.              – Прошу, еще... еще... вот так, сожмите меня крепче, саджанним, – прохрипела она и сама подалась чуть в сторону, дабы оттянуть жесткую, доминантную, контролирующую ее привязь до максимума. – Я хочу, чтобы вы душили меня... чтобы не давали возможности мне вздохнуть, чего я и так не могу без вас сделать, потому что вся моя жизнь и мой воздух – это вы...              Сидящая напротив нее красивая молодая брюнетка в черном коротком платье невозмутимо притянула задыхающуюся рабыню к себе и, погладив ту по покрытой пылью и ссадинами щеке, грязно погрузила ей в рот свой большой палец, заставив его активно облизывать и сосать.              – Гнусная и дрянная девчонка, – хищно и совсем не дружественно улыбнулась она, но Ким мысленно утопила и уничтожила саму себя в этой улыбке, ради которой готова была встать и пойти убить. – Щенок! Как же мне нравится смотреть на тебя такую: жалкую, убогую и ничтожную. Думаешь, ты заслуживаешь такую, как я? Думаешь, я когда-нибудь смогу ответить тебе взаимностью? Я даже не знаю, что еще мне сделать, чтобы сильнее унизить и опошлить тебя!              Ким тяжело сглотнула мутную, вязкую, скудно выделяемую во рту слюну и потресканными и иссушенными от недостатка влаги губами шепнула:              – Сделайте меня своей, Джимин-щи... Пожалуйста... Умоляю...              И хоть она знала, что прямое обращение по имени к вышестоящему коллеге и тем более руководителю в их стране считалось бестактным и неприемлемым, безнадежно плененная и влюбленная в ту, кого нельзя было любить, девушка уже не могла ничего с собой поделать. Не сейчас, когда Ю Джимин, любовь всей ее жизни, ее влажная мечта, самый тяжкий на свете грех и строгая сверхтребовательная начальница, властно возвышалась над ней в своем роскошном кожаном кресле и держала у самого основания шнур от собачьего ошейника, в котором лежащая на полу Ким задыхалась, пыхтела, страдала, маялась и сходила с ума, не веря в то, что эта изумительная, красивейшая и всевластная женщина наконец решила подчинить ее себе так, как она всегда этого хотела.              Как глупую дворовую собачонку, об которую легко могла вытереть свои обутые в туфли за пять тысяч долларов ноги и заставить выполнить абсолютно любую свою прихоть или каприз.              И она правда бы выполнила – каким угодно методом и ценой.              Пот градом стекал по красному напряженному лицу вниз, в горле раскинулась безбрежными песками пустыня Сахара, а руки, слабые и дрожащие, жалостливо вцепились в обтянутые темными колготками щиколотки, следом спускаясь к высоким металлическим шпилькам-стилетам, которые старшая брезгливо высвободила, а затем не преминула ими безжалостно на пальцы девушки наступить.              – Ты и так моя, Ким. Была, есть и всегда будешь, – процедила она и поставила одну ногу на тяжело вздымающуюся и опускающуюся грудь девушки. – И лучше тебе не знать, чтó я с тобой сделаю, если у тебя посмеет появиться кто-то еще. В сравнении с этим смерть дворовой псины покажется тебе раем.              Теплая женственная ладонь наклонившейся к ней вперед женщины скользнула под пояс узких приталенных брюк, находя самое чувствительное и нуждающееся в ней место, и Минджон выгнулась ей навстречу, скуля и хныча от удовольствия и взаимно потираясь пахом об начавшие ублажать ее пальцы. Два из них вошли сразу и глубоко, вызвав сноп искр перед закрывающимися в бреду глазами и спровоцировав первый судорожный мини-оргазм, пока подушечка большого принялась растирать и теребить набухщий клитор, выбивая из девушки глухие обреченные стоны с беспрестанными мольбами о большем. Ни с кем и никогда прежде ей не было так славно и хорошо, равно как и так больно, и Минджон билась, извивалась, плавилась в чужих руках, пока поводок на ее шее затягивался до опасного критического предела, а владеющая ею ладонь сжимала и проникала в ее промежность, доводя измученную девушку до животного, почти первобытного экстаза.              – Похотливая сучка. Даже не успела притронуться к тебе, а ты уже готова сдаться, как последняя девственница. По-твоему, ты заслужила оргазм?              Нет, она ни разу не заслужила, будучи просто жалким и негодным питомцем, не знающим, как сделать так, чтобы хозяйка была ею довольна, однако через секунду тягостно кончила на ладонь Джимин так сильно, мокро и горячо, что тупой пульсирующей болью свело абсолютно всю нижнюю часть тела. Подскочив на смятых сбившихся простынях, Минджон наконец проснулась, обливаясь пóтом и силясь втолкнуть в упрямые легкие воздух, который под действием воображаемой кожаной петли никак не желал туда проходить. Уставшая занемевшая рука продолжала хаотично двигаться под тугой резинкой мокрых пижамных штанов, собирая и размазывая обильно текущую между ног влагу, и девушка лишь спустя долгую пограничную минуту сообразила, что увидела очередной откровенный сон с участием любимой начальницы и самой себя, что хрипела, потела, сходила по ней с ума и в прямом смысле валялась у той в ногах, пока старшая в грубой форме демонстрировала всю свою единоличную и безоговорочную над ней власть.              Злостная порочная греза и дьявольская мечта, воплотить которую было возможно только в мыслях или же безумных навязчивых видениях по ночам. Вернувшись в холодную черствую реальность в пустой невзрачной съемной квартире и еще более пустой постели, уставшая от собственных изматывающих чувств девушка бессильно рухнула назад на подушки. На часах – без двадцати пять утра, в голове – хаос из обрывков похабных образов и воспоминаний, а в сердце – пожар, потушить который не смогли бы все пожарные мира. Чертова Ю Джимин, красивая, как греческая богиня, и чувственная, как тысячи небесных наложниц бога Эроса, лишала ее рассудка одной лишь мыслью о себе, а уж видеть ее воочию каждый день подавно было для безнадежно влюбленной девушки сущим адом.              Ким Минджон работала в ее частной развлекательно-мультимедийной фирме уже почти год и за это время из простой рядовой сотрудницы успела превратиться в тайную воздыхательницу и сасэн-фанатку главы компании, что при малейшем появлении той в поле зрения готова была падать ниц и молиться на нее хлеще, чем сумасшедшие религиозные последователи бьются лбом об иконы и молятся на распятого за них на алтаре Христа. Нежная, обаятельная и цветущая Ю Джимин лишила ее покоя и привычного ритма жизни, однажды всего лишь улыбнувшись на одной из утренних планерок ей, а после похвалив за безупречно выполненный по заключенным с партнерскими организациями договорам отчет, и попавшаяся, как птица, в будто специально расставленные для нее силки девушка окончательно поняла, что пропала, когда на следующий день вместо начальницы увидела волшебную несбыточную мечту, которая стояла на пороге офиса и смотрела на нее так, словно вокруг не было никого больше.              Конечно, это был всего лишь визуальный обман и уловка наполненного запретными чувствами сердца. Любовь ко взрослой, состоявшейся, тридцатидвухлетней женщине была похожа на морок, наваждение и чей-то злой смертоносный сглаз, от которого павшая жертвой обольстительной темноволосой красотки девушка никак не могла найти защиту, и так день за днем пребывания на престижном высокооплачиваемом месте превратился для нее в нескончаемую борьбу с самой собой, своими пороками, желаниями и страстями, душащими и сжирающими ее изнутри, в отличие от обидно не трогающей ее и пальцем леди-босса.              И Ким Минджон честно не знала, сколько еще сможет терпеть и делать вид, что она в порядке, пока внутри все горело, разламывалось и летело в тартарары, превращая ее некогда мирную лучезарную душу в Ад.              В то пасмурное июньское утро она пришла на работу сонной, подавленной и разбитой, едва переставляя ватные ноги и очень стараясь не сталкиваться ни с кем безжизненным и потухшим взглядом. Ударная доза кофе из автомата проснуться и взбодриться не помогла, зато небрежно осела из пролитого стакана уродливыми пятнами на рукаве и подоле белоснежной блузки, которые Ким добрых сорок минут оттирала мылом, склонившись над раковиной в дамской комнате. Трудный день и так был безнадежно испорчен незадавшимся гиперсексуальным утром, так еще и собственная неловкость добавила ему драмы, оставив грязный след на некогда опрятном и прилежном образе девушки.              Ее коллеги по цеху Эри с Ниннин взволнованно между собой шептались, то и дело бросая из-за мониторов недоуменные взгляды на понурую и отрешенную Ким, но на все их вежливые вопросы она отвечала поверхностно и односложно, естественно, не вдаваясь ни в какие в подробности относительно своего убитого, фактически разобранного по частям состояния.              А вот от последующих логичных расспросов куда более серьезного уровня ей скрыться уже не удалось, когда после обеденного перерыва девушка двигалась по коридору в сторону опенспейса и так задумалась, что не заметила, как на повороте с кем-то столкнулась. Мягкие, женственные, до боли знакомые руки аккуратно подхватила ее за талию, не позволяя упасть, а после машинально привлекая к их обладательнице, на редкость высокой и стройной для кореянки, чей головокружительный восточно-древесный аромат кедра, ветивера и шафрана едва не выбил землю из-под худых заплетающихся ног Ким.              – Минджон? Привет... Все в порядке? Ты какая-то задумчивая и грустная в последнее время. У тебя точно все хорошо?              Темные и затягивающие, как два бездонных омута, глаза уставились на нее с такой неподдельной обеспокоенностью и тревогой, что на миг Минджон показалась, будто она снова попала в сон, где ее начальница смотрела на нее так же сосредоточенно, пристально и неравнодушно. Смотрела на нее так, будто из всех находящихся в большом тридцатиэтажном рабочем здании людей она видела, замечала и признавала только одну ее. Так, словно ей правда было не все равно. Ю Джимин собственной персоной, ничуть не злая и не стервозная, стояла напротив со стаканчиком ароматного свежесваренного кофе, который она любезно передала ей, и терпеливо ждала ответа, ложность которого, в отличие от недальновидных Эри с Ниннин, могла легко сосчитать по одним губам.              – Да, саджанним... Госпожа... Благодарю вас, – запинаясь, пробормотала тем не менее девушка и залилась краской, проклиная себя за то, что в ее нездоровом воспаленном воображении данное слово давным-давно перестало носить деловой характер и приобрело сугубо личные, созависимые и садо-мазохистские нотки.              Ведь ни единая душа в мире не знала, как сильно ей хотелось, чтобы эта женщина на самом деле стала для нее Госпожой. Поставила ее на колени, выпорола, а потом заставила ублажать ее до самого утра.              Бдительная и дипломатичная Ю Джимин ожидаемо не поверила ее слабой поверхностной отговорке и, наклонившись к сжавшейся перед ней в комок девушке, вкрадчиво пояснила:              – Если тебе нужен отпуск или отгул, то, пожалуйста, скажи мне об этом. Ты же знаешь, что я всегда пойду навстречу и отпущу тебя, если что. Мы все ведь живые люди, Минджон. И еще, – она сделала паузу, внимательно глядя в опущенные под длинными темными ресницами глаза подчиненной. – Не хочу прозвучать глупо или фамильярно, но мне ты правда можешь доверить все.              Ким кивнула, с трудом борясь с неистовым желанием разрыдаться, броситься к этой восхитительной богоподобной женщине в ноги и целовать их, пока мышцы не сведет от переутомления, а перед глазами не сгустится чернильная смертоносная тьма. Рядом с ней хотелось умереть, лишь бы больше не оставаться одной в давящей ледяной пустоте, где никто более не мог бы утешить и согреть ее. Где никто не мог оказать на нее настолько всеобъемлющего влияния, помочь отрастить крылья и подарить жизненный смысл и ориентир. И если бы Ким на самом деле могла доверить ей все! Несмотря на гуманный и понимающий нрав начальницы, брюнетка прекрасно знала, что ни за что на свете не сможет рассказать ей о том, что уже столько месяцев подряд терзает и мучает ее сердце, не находя выхода, а долгими непроглядными ночами изводит до слез и изнеможения в приступах жесткого безрассудного самоудовлетворения.              Солидная и представительная Ю Джимин не знала и знать не могла о том, что юной, безответно влюбленной, морально и физически зависимой от нее брюнетке был нужен не отгул, а выгул – в самом прямом и чистом смысле этого слова: на поводке и на четвереньках, раздетой догола, как маленькой послушной собачке, преданно следующей за своей хозяйкой и готовой исполнить любое ее требование и приказ.              Вместе с тем, как бы ни были заманчивы и приятны для нее эти раболепные унизительные перспективы, Минджон понимала, что она больна и должна лечиться; понимала, что подобные фантазии и мечты о недоступной для нее женщине на восемь лет старше недопустимы и неприемлемы на рабочем месте, делая невозможным весь ее дальнейший труд здесь. Но страсть, жгучая и непреодолимая, сладкая, как райский запретный плод, вновь и вновь гнала ее в проклятый опенспейс, чтобы хоть краем глаза зацепиться за высокий фигуристый силуэт, следующий в свой кабинет, и услышать неторопливый стук шпилек по начищенному до блеска полу.              Полу, в который девушке до боли хотелось превратиться, чтобы Ю Джимин так прошлась однажды по ней.              В четверг Минджон закончила работу позже обычного, вспомнив о времени, лишь когда часы показывали без десяти минут девять. Опять засиделась допоздна, пытаясь перебить кипящие непристойностями и сексом мысли работой. Возможно, Джимин-щи была права, когда предложила ей взять отпуск: пара-тройка дней вдали от нее действительно позволили бы чуть-чуть расслабиться и отвлечься, заняться любимыми делами, сделать генеральную уборку дома, а в идеале даже выехать за город навестить родных.              Собрав личные вещи в небольшую дамскую сумочку и выключив компьютер с оргтехникой, девушка по обыкновению зашла сказать до свидания Ю Джимин, что всегда покидала офис последней, а в период авралов или дедлайнов вообще могла заканчивать рабочий день далеко за полночь.              Постучавшись к ней в кабинет, Ким осторожно открыла дверь и, поклонившись сидящей за массивным дубовым столом женщине, почтительно сообщила:              – До свидания, Госпожа. Хороших вам выходных. Я сделала табличную сводку по грядущим мероприятиям до конца года и скинула вам на электронную почту итоговый вариант.              Оторвавшаяся от своих бумаг брюнетка с длинными распущенными волосами подняла голову и вдруг как-то странно на нее взглянула. В темных накрашенных ониксовых глазах мелькнуло нечто похожее на интерес, смутно смешанный с озарением, после чего леди-босс, отложив ручку, поманила припозднившуюся коллегу к себе.              – Хорошо, спасибо, Минджон. А теперь закрой, пожалуйста, дверь и подойди ко мне.              Ким опешила от неожиданности, но не посмела ослушаться старшую и сделала, как ей было велено. Колкое тревожное чувство тут же заскреблось острыми коготками с той стороны груди, стоило Джимин с чего-то не отпустить ее, а потребовать задержаться, и она, сжимая ремешок сумки вмиг заледеневшими пальцами, приблизилась к своему боссу, по привычке преклоняя перед ней голову и стараясь лишний раз не смотреть в глубокие, выразительные, подведенные идеальными стрелками глаза.              – Нет, ближе, – указала Ю на место рядом с собой. – Не бойся, я не кусаюсь. Иди сюда.              Теряясь в догадках и переживаниях о том, что и зачем ей могло понадобиться, Минджон обогнула стол и встала рядом с женщиной ровно там, где она сказала. Но не успела она замереть и пропустить следующую мысль, как Ю вдруг резко подалась к ней и, обхватив обеими руками за талию, усадила девушку к себе на колени. Младшая выдохнула, не понимая, что происходит, и машинально обвила украшенную золотой цепочкой шею, о которой столько времени грезила и мечтала, представляя, как покрывает всю ее поцелуями, а затем не оставляет ни одного свободного от багровых засосов участка.              Горячее размеренное дыхание моментально обожгло открытую под воротником белой офисной рубашки кожу, устроив по ней забег мириад взбешенных мурашек, и Минджон тяжело сглотнула, в панике обнаруживая себя в состоянии, близком к тому, с которого начинался ее неистовый, жаркий, полный нестерпимой боли и страсти сон.              Что она, черт подери, творит?!              – Эй, ну что такое? – промурлыкала старшая куда-то в область между ее плечом и ухом, и Ким еле сдержала блаженный стон от того, насколько это было здорово и приятно. – Я же вижу, тебя что-то гложет. Давай ненадолго отложим деловой этикет и просто поговорим... как два равноправных человека? Ты и я. Без всех этих глупых условностей и правил. Расскажи мне все, Минджон-и, прошу тебя.              Ошеломленная и напуганная выбивающимся за рамки обычного поведением девушка завозилась на чужих коленях, не представляя, что теперь делать и как ей себя вести, но сильные женские руки лишь сильнее стиснули ее тонкий субтильный стан и прижали к их обладательнице, что явно услышала-таки ее обращенные к сердцу Вселенной мысли и, нацелившись воплотить их в жизнь, не собиралась никуда ее отпускать.              – Саджанним, нет... Я... не могу... Не смею тревожить вас...              Минджон замолкла, смущенная непозволительной близостью и настойчивыми прикосновениями своей начальницы, все меньше похожими лишь на дружеские, и мелко затряслась, когда Ю мягко убрала с ее прелестного девичьего лица упавшую челку и как ни в чем не бывало продолжила:              – Если ты считаешь, что я совсем дура и не вижу, что с тобой происходит в моем присутствии, то ты глубоко ошибаешься. Ты теряешься, заикаешься, краснеешь, путаешь слова и прячешь взгляд, стоит тебе всего лишь меня заметить. Ходишь по стеночке, наивно веря, что я не вижу тебя, хотя сама так и стремишься превратиться в мою тень. А еще ты совершенно не умеешь врать. Хочешь казаться тайной, но по факту открыта, как книга, прочесть которую, тем не менее, дано далеко не всем.              Довольная шокировавшим младшую откровением, которое та вряд ли рассчитывала когда-либо от нее услышать, Джимин поддела пальцами подбородок Ким и заставила ее посмотреть на себя. Густая алая краска залила щеки застенчивой и беспредельно примерной хубэ, в бегающих раскосых глазах которой старшая могла прочесть все ее истинное отношение и благоговение перед ней, и в этот самый момент, в расслабляющей и располагающей тишине и приватности залитого приглушенным светом кабинета, девушка с содроганием поняла, что Ю Джимин знает... знает о ней абсолютно все.              – Госпожа, я просто...              – Вижу, я угадала, да? – невозмутимо перебила Джимин, и ее красивое утонченное лицо озарила польщенная улыбка. – Сложно не замечать твоих преданных и тоскливых глаз, стоит мне возникнуть в поле твоего зрения. Ты как маленький преданный щенок, жаждущий внимания, но боящийся привязываться к людям, которые могут приласкать, а потом ударить. И это правильно, потому что не всем из них можно доверять.              Минджон вспыхнула и сглотнула, не веря своим ушам и до последнего отказываясь признавать, что эта эмпатичная проницательная женщина, руководитель крупного развлекательного агентства и кандидат экономических наук, может оказываться настолько близка к истине. Мелкие капельки пота начали собираться на ее разгоряченном и температурящем лбу, пока чужие, поглаживающие ее талию руки сместились к бедрам, а обведенные сочной помадой губы игриво захватили и стали посасывать мочку уха, и зависимая, обреченная, попавшаяся в ловкий социальный капкан Ким Минджон поняла, что просто не вправе продолжать ломаться и скрывать от Ю Джимин то, что и так уже было практически написано поперек ее бледного опечаленного лица горящими красными буквами:              «Я ХОЧУ ТЕБЯ».              – Но я доверяю, саджанним, и я… восхищаюсь вами, – робко пролепетала она, сжимая пальцами плотную твидовую ткань черного пиджака, пахнущего ее любимым парфюмом и грехом, который ей уже не удастся с себя никогда и ни за что смыть. – И мне сложно совладать с собой, если вы проходите мимо или просто смотрите на меня, потому что...              Она запнулась, стесняясь выдать окончание фразы, после которой уже не сможет повернуть назад и наверняка разрушит все тщательно выстроенное между ней и ее начальницей доверие, однако последняя мягко накрыла ладонью зардевшуюся девичью щеку и развернула упорно отворачивающееся лицо к себе, призывая его не бояться и смотреть только на нее.              – ...потому что? – тихо подтолкнула она ее к завершению реплики.              – Потому что... – Ким наконец отважилась поднять взгляд, а после зажмурилась, снедаемая невыносимым чувством вины и стыда, словно она совершает нечто преступное и непростительное, – я зависима от вас, Джимин-щи. Каждую секунду, каждую минуту, каждый час прожитого лишь с мечтами о вас времени. Я постоянно думаю и вспоминаю вас, вижу вас во сне, в транспорте и в толпе на улице... А еще я без конца представляю, как вы ставите меня на колени, надеваете на меня ошейник, наказываете, а потом заставляете делать все, что вам хочется.              Слова, точные и прямые, как стрелы, вонзились в чуткую слуховую мембрану, на мгновение оглушив ее, после чего Джимин, подняв аккуратно оформленные брови, прочистила горло и, дабы убедиться, что она не ослышалась, чуть слышно переспросила:              – Ошейник?              – Да... потому что мне важно чувствовать вашу власть, – в хмельном, спутанном, лишенном адекватности сознании зажглась красная экстренная лампочка, взывающая к благоразумию хозяйки и силящаяся ее заткнуть, но ту уже было не остановить, потому что чертова Ю Джимин, этот змей-искуситель и демон Асмодей в женском обличье, безбожно соблазняющий ее и держащий на своих коленях, действовала на нее, как наркотик, без которого организм Ким стремительно чах и погибал. – Потому что я хочу стать вашей личной игрушкой, саджанним. Питомцем, если хотите. Вашей покладистой и ручной девочкой, готовой делать ради вас все. Кем угодно готова стать ради вас, лишь бы... быть всегда рядом с вами и быть вашей.              Минджон выпалила это горько, исповедно, отчаянно, на одном дыхании, цепляясь за чужие узкие плечи и чувствуя, как весь ее маленький бедный мирок, посвященный одной-единственной, трещит и рассыпается от ее чар, как жалкий карточный домик, являя сокрытую внутри него грязную порочную тайну. Всхлипнув, она наконец замолкла, готовая к любому исходу дела: к осуждению, к увольнению и к тому, что Джимин поднимется, выгонит ее и скажет, как сильно разочарована в том, что взяла к себе в компанию больную на всю голову извращенку.              Однако вместо этого, к своему безграничному изумлению и шоку, она услышала нечто совершенно иное. То, что, как ей казалось, женщина по имени Ю Джимин могла задумать и произнести лишь только в ее откровенном, патологичном, лишенном любых запретов, условий, правил и ограничений сне.              – Как интересно. Ты в самом деле этого хочешь?              Глядя ей в глаза, Ким честно кивнула и одними губами промолвила:              – Вы не представляете себе, как...              Не сводя с наблюдающей за ней девушки горящего взора, Минджон потянулась за своей сумочкой и достала из нее широкий кожаный ошейник с цепью и небольшими шипами на внешней стороне, какие обычно надевают на немецких боксеров и других крупных служебно-сторожевых собак. Вещь, которую всегда украдкой носила с собой на случай, если в течение долгого рабочего дня вдруг станет невмоготу и ей придется затянуть на себе удавку самой, уединившись хотя бы на четверть часа в туалете. Длинный и прочный поводок тянулся от него на добрых полтора-два метра, намекая на возможность полноценного выгула сабмиссива при желании обеих сторон ролевой игры, и при виде этого грубого, внушительного, ни разу не подходящего хрупкой женственной девушке атрибута Джимин не сдержала удивленного вздоха, отозвавшегося в сердце преданно ждущей ее решения Ким целой ангельской песней.              Она оценила ее преданность, ее любовь и готовность пойти ради нее на все, а значит, шанс на исполнение ее заветной мечты все же есть.              – Это... неожиданно, Минджон, – признала старшая и пробно провела пальцами по твердой, шероховатой, покрытой острыми стальными шипами кожи. – Очень. Не каждый день встречаешь людей с такими... ммм... необычными склонностями. Но я ценю твою прямоту и честность. Равно как и твое доверие. И, если это правда твой выбор и твоя воля, я готова разделить их с тобой и немного... поиграть. Я прекрасно вижу, как давно ты хочешь быть послушной девочкой, хочешь быть со мною и быть моей, и я не вправе тебе отказывать в этом удовольствии. Поэтому давай, малыш. Вставай на колени.              Она слегка отъехала в кресле назад, освобождая под столом место, и девушка, тотчас соскользнув с коленей Джимин, покорно опустилась перед ней на пол, преклонив голову и складывая руки перед собой в ожидании начала их небольшой импровизированной садо-мазо игры. Минджон шумно сглотнула и задышала, стоило женщине ее коснуться и защелкнуть сзади на тонкой изящной шее увесистую металлическую застежку ремня. Аккуратно убрав из-под него волосы и воротник рубашки, чтобы они не мешали, Джимин выпрямилась в кресле и удовлетворенно потянула поводок ошейника на себя: недостаточно, чтобы придушить девушку, но достаточно, чтобы позволить ей ощутить давление и единолично-безоговорочную власть над ней.              Так, как находящаяся в полном эмоциональном раздрае и физической зависимости Ким Минджон всегда об этом мечтала. Жесткий холодный материал, утяжеленный стальными вставками, приятно сдавливал чувствительное женское горло, вынуждая Ким ровнее и глубже дышать для нормального поступления кислорода к легким, и девушка находила себя на седьмом небе от счастья уже сейчас, милостиво допущенная к телу ее Госпожи и ниспосланная не иначе как Небесами прямиком к ней под ноги.              – А теперь давай, Минджи-я, – намотав на руку гибкий кожаный поводок и натянув его до предела, Ю Джимин улыбнулась. – Покажи мне, как много я для тебя значу. Чем лучше будешь стараться, тем сильнее будет натягиваться поводок. Я прошу только об одном: если станет совсем больно и тяжело, просто скажи мне «Стоп», ладно?              Ждущая этих слов больше, чем признаний в любви или предложения руки и сердца, Ким несколько раз кивнула, вслед за чем, склонившись перед старшей к самому полу, судорожно припала губами к ее открытой над носком туфли стопы. Черные полупрозрачные чулки, обтягивающие изумительные стройные ноги женщины, не позволяли дотронуться до гладкой бархатистой кожи напрямую, но Ким, нисколько не стесненная этим естественным текстильным барьером, обняла свою Госпожу за щиколотки и медленно двинулась томными ласкающими поцелуями вверх по всей поверхности ее голеностопа, голеней, икроножных мышц и колен. Жгучая эйфория выплеснулась в кровь вместе с ударной дозой эндорфина и окситоцина, туманя без того поехавшее сознание и делая текущую кондицию молодой девушки схожей с самым настоящим наркотическим опьянением, и хотя стягивающая ее удавка все еще недостаточно туго обхватывала нуждающуюся в полноценной асфиксии шею, Минджон сама незаметно пыталась натянуть ее, чтобы усилить доставляемые ощущения, а в идеале войти в полный и абсолютный сабспейс.              – Вот так, моя хорошая... Умница, – прохладная ладонь зарылась в темные волосы и легонько их потрепала, поощряя младшую девушку к дальнейшим действиям. – Мне так нравится, как ты делаешь это.              Расслабившись в удобном кожаном кресле, Джимин откинулась на спинку и натянула регулирующий чужое дыхание поводок, сконструированный таким образом, чтобы при малейшем им управлении сужался и сдавливался сам ошейник. Она видела, что юная, одурманенная, мигом впавшая в особое пограничное состояние Ким Минджон уже с трудом оценивает обстановку вокруг себя, всецело сосредоточившись на подчинении старшей, а потому бдительно следила за вздувшейся и пульсирующей венкой на ее шее, готовая сразу же прекратить чреватую дурными последствиями экзекуцию и освободить девушку, если той вдруг сделается невмоготу. Юная и неопытная Минджон двигалась неловко, неуверенно, неумело, но так старательно, вкладывая в каждый свой жест максимум участия и теплоты, что Джимин в который раз умилилась ее честному и прямолинейному к ней подходу, который младшая не только не побоялась ей озвучить, но еще и решилась реализовать его на деле вместе с ней.              Нежные лелеющие поцелуи тем временем переместились выше, и женщина подтянула подол узкой деловой юбки-карандаша вверх, дабы шире расставить ноги и пустить Минджон ко внутренней стороне своего бедра. Продолжая поглаживать ее затылок и не забывая держать натянутым поводок, она с упоением наблюдала за тем, как девушка жадно приникает губами к ее упругим спортивным бедрам и как впивается тонкими дрожащими пальцами в элегантные фигурные икры ног, блестящие от ее пота и ее слюны.              Такая славная. Такая хорошая. И так сильно хочет слушаться свою Госпожу.              Возбуждение и нетерпение отдаться Ким Минджон полностью достигли своего апогея, когда та оттянула зубами кромку ее чулок с широкой ажурной резинкой и робко глянула на Джимин снизу вверх, прося разрешения двинуться дальше. Похотливый лихорадочный блеск в чужих гипнотизирующих глазах безошибочно дал понять, что ей можно делать все, и девушка, дрожа от желания, освободила бедра любимой женщины от юбки, просто стянув мешающую ей ткань к талии. Восхитительные черные кружевные трусики, наглядно просвечивающие чужую, влажную, просящую близости промежность, предстали ее нечеткому замутненному взору, и девушка, подобно щенку, жалобно заскулила, больше жизни мечтая к ней припасть и сделать своей начальнице по-настоящему хорошо.              Так, как она этого и заслуживала от своей рабыни.              – Вы так прекрасны, моя Госпожа, Джимин-щи... – пролепетала она, и в ее расфокусированных закрывающихся глазах старшая отчетливо уловила граничащее с безумием наваждение. – Спасибо, что позволили мне это сделать для вас.              Не ожидавшая от нее мгновенных оральных действий Ю Джимин подалась вперед и нечаянно дернула злосчастный ошейник, чуть не придушив Ким, когда та прикоснулась к ней прямо через белье и немного поласкала губами и языком набухшую разгоряченную плоть. Мощный поток воздуха надрывно ворвался в ее легкие, в то время как Минджон, напротив, его лишилась, и старшая в страхе лишь в последний момент заметила, как нервно метнулся вверх-вниз по стянутому тугой искусственной кожей горлу ее маленький девичий кадык. Минджон застонала, испытав первую слепящую странгуляционную вспышку, сопроводившую острый приступ болезненного наслаждения, после чего, поглаживая обеими руками бедра Джимин, отодвинула ненужную полоску трусиков в сторону и наконец приникла к ее горячему, гладкому, сочащемуся влагой лону, о котором бесстыдно думала с тех самых пор, как впервые увидела его яркую эффектную обладательницу.              – Тише, зайка, не торопись, – томно шепнула босс, придерживая собачий ошейник девушки и призывая ее двигаться чуть помедленнее. – Позволь мне насладиться тобой сполна. Ты ведь так долго шла к этому, правда? Давай продлим для нас двоих этот момент.              Ким глухо пробормотала что-то невнятное, но покорно сбавила темп, с трудом сдерживая слепой иррациональный порыв, чтобы не довести горячо обожаемую ею Госпожу до сокрушительной и взрывной кульминации сразу. Насыщенные, шумные, полные чистейшего телесного удовольствия стоны заполнили просторный кабинет главы компании, пока стоящая перед ней на коленях девушка исправно делала для нее то, что большинство людей стеснялись озвучивать вслух и что Джимин ни за что бы не дала сделать для нее кому-то другому. Она давно заметила, как эта вежливая и скромная девочка, готовая ночами сидеть с ней в офисе и исполнять любое, даже самое тщетное и нелепое задание, на нее смотрит. Как провожает издалека томным и грустным взглядом, что тотчас падал и метался из стороны в сторону, стоило Ю Джимин попытаться его поймать. Как безропотно и смиренно принимала замечания и упреки по поводу ошибок в своей работе, даже не пытаясь защитить и оправдать их. Как усаживалась в самом последнем ряду на утренних планерках в надежде, что босс ее там не видит, и как стеснялась лишний раз с ней заговорить, будто боясь, что та рассердится на нее за это и даже ударит.              Пустить ее к себе было самой малой мерой уважения и признательности, которой Ю Джимин могла одарить ее в награду за ее терпение, преданность и любовь, и сейчас, властно возвышаясь над Ким Минджон в кресле с раздвинутыми ногами и сжимая в руке ее контрольный поводок, она находила себя самым удачливым и счастливым человеком в мире, однажды правильно выбравшим себе сотрудника в отдел.              И, как теперь выяснилось, еще и в свою постель.              Безостаточно погружаясь, утопая и растворяясь в щедро производимых в промежности Джимин ласках, Ким Минджон полностью утратила ощущение времени и пространства вокруг себя. Удовольствие сидящей с ней рядом женщины было всем, что имело для нее значение, и слабая, поверженная, морально и физически зависимая от нее девушка сильнее льнула к раскрытому для нее центру своей Госпожи, выбивая из той все новые и новые мелодично-музыкальные стоны. Грубый тесный ошейник сковывал движения и больно колол шипами подбородок, ограничивая подвижность головы и вынуждая девушку чаще сглатывать и дышать, и по мере приближения к долгожданной разрядке Джимин, как и обещала, все туже затягивала его, взаимно толкая младшую к жизненно важному и горячо желанному ею финалу.              Чужие деликатные губы с размазанным по ним тинтом двигались вдоль набухшей, истекающей смазкой вульвы с такой нежностью, старательностью и обожанием, что сходящая с ума женщина за всю жизнь не могла припомнить никого, кто был способен подарить ей настолько сильные красочные эмоции. Ким Минджон не просто занималась любовью с ней: она окрыляла, одухотворяла, наполняла и полностью отдавала ей саму себя. Дрожащая в предвкушении подступающего оргазма Джимин немного сползла на сиденье вниз, запустив одну руку в длинные темные волосы Ким, и принялась поглаживать голову девушки в одобрительно-поощряющем жесте и тем самым сильнее прижимать ее мокрое задыхающееся лицо к себе.              – Да, Минджон-и... да. Еще чуть-чуть, детка. Вот так. Какая же ты умница...              Нежась в удобном кожаном кресле, молодая женщина не сдерживала эмоций и в отчаянии закусывала объемные припухшие губы, с которых без конца срывались громкие грудные стенания и вздохи. Двигающийся сперва поверхностно и неторопливо рот Минджон постепенно усиливал темп и глубину воздействия, считывая предельное возбуждение Ю и ее потребность вот-вот щедро залить своим наслаждением ее хорошенькое невинное личико. Воодушевленная четкой вспомогательной командой девушка крепче обхватила ноги Джимин и мягко всосала в себя ее клитор, поддевая его кончиком языка за капюшон, а затем смачно по нему щелкая. Дрожащие и вспотевшие бедра едва не выскользнули из ее горячих влажных объятий в тот момент, когда мощный пронизывающий оргазм наконец настиг Ю и спустя мгновение нещадно затопил собой всю ее сущность. Джимин вскрикнула и, захваченная безжалостной эйфорией, машинально дернула поводок, стягивая ошейник младшей до предела и на несколько долгих рискованных секунд полностью перекрывая ей кислород. Искры посыпались из закрывающихся, не видящих ничего, кроме обнаженной перед ней плоти, глаз, а в груди что-то вспыхнуло и загорелось, и Минджон, захрипев, упала бы, если бы не зажавшие ее голову, как в тисках, бедра. Джимин нецензурно выругалась и в порыве страсти сдавила обеими руками ее затылок, не позволяя ей отстраниться и требуя, чтобы младшая продолжала свое занятие до конца: с той самой стопроцентной отдачей и посвящением, на какие была способна только она одна. И не смеющая ее ослушаться Ким покорно собирала и проглатывала обильную солоноватую влагу до тех пор, пока не стерла последствия оргазма своей Госпожи дочиста, а потом, ослабленная и обезвоженная, с трудом отстранилась и стала счастливо оседать на пол, теряя от пережатой сонной артерии сознание.              Ее заветное желание исполнилось даже лучше, чем она могла представить себе, и теперь отворившей райские врата девушке было уже все равно, что с ней будет.              Она очнулась от мягких отрезвляющих похлопываний по щекам и приставленному к ее губам стакану воды, живительные капли которой просачивались и увлажняли спазмированное пересохшее горло. Ю Джимин взволнованно суетилась рядом, держа голову младшей на своих коленях и силясь привести бездыханную сотрудницу в чувство, и от этой трогательной, непритворной, посильно проявляемой к ней заботы Ким ощутила, как на уставшие, плохо видящие глаза начинают наворачиваться слезы.              – Солнышко, пожалуйста, прости меня, – раздался прямо над ухом приглушенный и виноватый шепот. – Я не думала, что так сильно перестараюсь. Мне очень... очень жаль.              Придерживая Минджон за плечи, она помогла ей привстать и выпить до дна предложенную ей воду, а затем, не давая опомниться, наклонилась и припала к ее губам в долгожданном утешающем поцелуе. По факту ей хотелось с него начать, но удивительная, исключительная, готовая ради нее на все Ким Минджон почему-то решила иначе. Чужие губы отдавали мятой и ее собственным терпко-соленым вкусом, который Джимин быстро и жадно слизала весь, после чего поняла, как отчаянно хочет испробовать на вкус саму Ким Минджон.              – Ты очень хорошо постаралась для меня, Минджи-я, – призналась она, невесомо поглаживая скулы девушки большими пальцами и прокладывая щекотную дорожку из поцелуев от линии нижней челюсти вверх до ее прикрытого волосами виска. – А сейчас позволь мне тебя отблагодарить и показать, что я тоже к тебе неравнодушна. Такую красивую и яркую девушку трудно не заметить, а в своем служении и преданности мне ты подавно становишься еще прекрасней.              Она улыбнулась и, мазнув губами по горячей сухой щеке Ким, наконец сняла с нее унизительный собачий ошейник. Жесткий и грубый материал натер тонкую бархатистую шею девушки, оставив на ней видимый и заметно припухший след, и Джимин бережно растерла поврежденный участок пальцами, восстанавливая кровообращение и возвращая младшей способность нормально дышать. Начиная с завтрашнего дня, ей наверняка придется носить рубашки и кофты с закрытыми воротниками, дабы скрыть последствия их бурного сверхурочного взаимодействия, однако Джимин было лестно, что эти кричащие обладанием и собственничеством отметины довелось оставить на младшей именно ей. Несчастная влюбленная девочка так стойко и преданно этого ждала, так сильно пыталась ей понравиться, что заслужила свой маленький щедрый приз в виде ошейника и небольшого удушья, и с восхищением разглядывающая ее Джимин знала, сколько эта звездная, теплая, только начинающаяся для них двоих ночь еще приготовила им сюрпризов.              Понимая, что не вправе заставлять Минджон ждать второй части ее награды, Ю помогла ей подняться с пола, после чего провела к низкой кожаной кушетке с маленькими декоративными подушками, на которую Ким покладисто опустилась спиной, дрожа от волнения и страшась разорвать с завидной авторитетной начальницей едва установившийся между ними контакт. Теперь уже старшая встала перед ней коленями в пол и, полная признательности и энтузиазма за посильное внимание юной подчиненной, призвала:              – Расслабься, Минджон-и. Теперь моя очередь быть активной.              Ким не успела пикнуть, как оказалась прижата к подушкам одной сильной рукой, пока вторая ловко стягивала с нее насквозь промокшее нижнее белье и задирала короткую офисную юбку. Еще мгновение – и она громко выдохнула и завозилась от вожделения, когда чужие пухлые губы коснулись ее там, где прежде она могла прикоснуться к себе лишь сама, воображая самый головокружительный, бесподобный и неповторимый секс в ее жизни. Горячий юркий язык нежно обвел контуры наружных половых губ девушки, раздвинул плотные, влажные, не знавшие прежде оральных ласк складки и немного поиграл с набухшим бугорком клитора, посасывая, сжимая, теребя, кружа вокруг него и доводя измученную сладкой пыткой брюнетку до быстрого и сказочного финала.              Худые бледные пальцы с коротким маникюром вцепились в затылок Джимин, портя некогда идеальную укладку и небрежно впечатывая начальницу в себя, и старшая невольно задумалась, был ли у Ким хоть раз в постели кто-нибудь до нее. Трогал ли ее так, как она, целовал ли похожим образом и заботился ли об ее безопасности, удовольствии и комфорте, учитывая ее нестандартные сексуальные предпочтения. Чуткая и гиперчувствительная девушка с криком и стоном кончила на нее всего через пару минут, запачкав благородное лицо обильными липкими выделениями, в которых красивая и влиятельная начальница прочла больше, нежели в любых, даже самых проникновенных словах. Съежившись от смущения и стыда, Минджон пожалела, что под рукой не было салфеток, чтобы помочь Джимин убрать с лица оставленный ею беспорядок, и она легонько провела ладонью по ее щеке и губам, стирая с них остатки соленой влаги и обнаруживая, как от шквала пережитых благодаря Ю Джимин чувств готова еще раз рухнуть без сознания ей под ноги.              – Я люблю вас, саджанним... Джимин-онни, – больше не заботясь о субординации и деловых формальностях, прошептала она и юркнула в теплые, раскрытые для нее объятия, сжимая молодую женщину так крепко и неистово, словно боялась, что та растает или улетит. – Так сильно люблю и хочу быть всегда с вами...              Тронутая ее искренностью, радушием и этой очаровательной, по-детски невинной беспомощностью Ю присела рядом с девушкой на кушетку, и Ким забралась к ней на колени, обнимая обеими руками и утыкаясь носом в благоухающую дорогим парфюмом шею. Мысль о том, что пришло время расстаться и разойтись по домам, разбивало только-только начавшее по-настоящему биться сердце напополам и наполняло грустью познавшее сладость истинного экстаза нутро, но Минджон знала, что ни за что не станет просить продолжения у той, что и так незаслуженно дала ей сегодня больше, чем она смела рассчитывать, фактически освободив для нее весь свой вечер.              – Я знаю, солнышко... уже давно поняла. И тоже тебя люблю, – от этих слов обливающееся кровью сердце забилось чаще, и девушка счастливо затрепетала, мечтая остановить это мгновение и проживать его, как в фантастической временной петле, без остановки и без конца. – Прости, что пришлось делать это в моем кабинете вот так... стихийно и импульсивно. Но когда ты вошла сюда вся поникшая и расстроенная, я поняла, что не могу тебя отпустить, пока ты не скажешь мне, что случилось и почему ты так странно себя ведешь. Ну а потом, когда ты поведала про наказание и ошейник, я представила тебя в нем и... сама уже не смогла себя остановить.              Ким слабо улыбнулась и потянулась к ней, чтобы чмокнуть в щеку, но Ю повернула голову, и вместо щеки спонтанный порыв пришелся аккурат в губы. Они застыли, поглощенные новым чувственным поцелуем, – вдумчивым, томным, неторопливым, – наверстывая упущенную ранее прелюдию и ощущая повторный прилив возбуждения от нескромно скользящих друг к другу в рот языков. Спустя три или четыре минуты непрерывного губного контакта обе начали задыхаться, и Джимин нехотя отстранилась, дабы не душить младшую и не испытывать ее кондицию на прочность еще и сейчас. Изможденная и уставшая Минджон выглядела довольной, удовлетворенной, и женщина прикинула, как долго она сможет сегодня не спать, пробуя вместе с ней новые виды приватных развлечений, уже подробно нарисованных бурной творческой фантазией Ю.              – Я сильно вас задержала, да? – виновато осведомилась девушка, наматывая на пальцы и пропуская между них пряди чужих выпрямленных волос.              – Нисколько. Ведь я рада, что все между нами так сегодня сложилось. И сейчас предлагаю нам с тобой собраться и продолжить вечер у меня дома. В моей квартире полно места, где я смогу как следует выгулять тебя, а заодно обеспечить болью и наслаждением, которые ты так любишь. Думаю, полностью связанной и обездвиженной ты будешь смотреться в моей просторной постели особенно хорошо. Что скажешь?              Не веря своим ушам, младшая залилась краской и прикрыла глаза, едва только представив себя в обители босса, обмотанная веревкой, цепью или любым другим гибким приспособлением. Она до сих пор не отошла от чертового поводка с ошейником, который хотела бы напоказ носить отныне ради Ю Джимин вечно, а обещанные ею дальнейшие перспективы подавно обещали окончательно закрепить за ней статус ее персональной наложницы и рабыни.              Это точно сон.              – Я буду счастлива, моя Госпожа, – тихо отозвалась она, сжимая поглаживающие ее оголенное под юбкой бедро пальцы. – И взамен за это обещаю слушаться и хорошо работать на вас.              Они покинули офис, когда часы показывали почти половину одиннадцатого вечера, а на пустой служебной парковке остался только автомобиль Джимин. Ночь, звездная и глубокая, объяла их, пряча в своей спасительной темноте и обещая сохранить все их разделенные на двоих секреты, и впервые за долгое время находящаяся рядом с любимой женщиной Ким Минджон чувствовала, что она вновь обрела способность дышать. Не теми привычными, скованными и ограниченными инспирациями, что она механически делала из раза в раз, лишь бы поддерживать бесплодное, скудное, лишенное смысла и какой бы то ни было радости существование. А полными, глубокими и свободными вдохами, будто с ее груди наконец спали сдерживающие ее стальные оковы, впустив в изголодавшиеся без животворящего природного источника альвеолы пробуждающий все жизненно важные функции организма кислород.              Быть зависимым от кого-то многим кажется странным, нездоровым, аморальным, неправильным, однако теперь нашедшей свое личное счастье в своеобразной неволе Минджон было на это наплевать. Ведь лучше жить с кем-либо в тесной клетке, но по собственному желанию, чем волей равнодушной судьбы бродить свободным и одиноким, не зная, где твое место и почему. И если любовь предполагает аддикцию, девушка готова была стать зависимой хоть до конца жизни, лишь бы снова и снова находить себя в плену самых ласковых губ и рук, а на изящной женственной шее гордо носить ошейник, свидетельствующий о том, кому она безраздельно и единоправно принадлежит.              Любовь часто приносит с собой боль, для других тягостную и неприемлемую, а для Минджон искомую и заслуженную, являющуюся одним из основных принципов бытия и главным способом почувствовать себя живой и нужной. Сейчас, сегодня, завтра и всегда. И если бы кто-нибудь когда-нибудь у нее спросил, жалеет ли она о своем неординарном, вызывающем, выходящем за рамки привычного понимания выборе, она бы без раздумий и колебаний ответила:              «Никогда».