Разговоры о влажном

— Проклятое отродье! Громогласный крик, прошедшийся по лестничной клетке отдалённым тяжеловесным эхом и ударившийся о резко захлопнувшуюся обшарпанную дверь, Антоном воспринимается с глухим смирением. Простые факты: вода замерзает при температуре ноль градусов, в русском алфавите тридцать три буквы, а Антон жалкое ничтожество. Отец мечтал о сыне, с которым можно было бы рыбалить, охотиться и болеть за ЦСКА — заниматься альфьи-альфскими делами. Но — родила царица в ночь не то сына, не то дочь, из-за чего стены квартиры Шастунов регулярно сотрясаются отцовскими криками, полными ненависти к сыну-омеге, который теперь, одетый лишь в домашнюю тонкую футболку и лёгкие штаны, стоит спиной к только что запертой за ним двери, едва удерживая горестные слёзы, застывшие острым шпилем в слабом горле. Всеми брошенный. Никем не принятый. Никому не нужный. Не помня себя, он оказывается на ноябрьском воздухе: ветер кусает кожу, дорожки предательски покатившихся из глаз слёз стягиваются на мокрых щеках, мёрзлые мурашки пробегаются цыганским табором по спине. Негнущиеся ноги сами приводят его в незнакомый раён. Антон осматривается: неприглядного вида тёмный двор отпугивает и заставляет ускорить шаг, чтобы выйти на проезжую часть, освещаемую вереницей высоких фонарей, поближе к свету… Машины пролетают мимо одна за другой, оставляя после себя разлетающиеся в разные стороны брызги из мутных луж и неприятный звук скрежета колёс. Антон не знает, чего он ждёт, замерев на обочине, но потом видит, как один из автомобилей, сливающийся чернотой своего цвета с надвигающейся на город темнотой ночи, замедляет ход, а затонированное окно ползёт вниз: — Антон? Ты почему здесь и… в таком виде? Перед ним оказываются в чуть заметном удивлении холодно приподнятые брови Арсения Сергеевича, который ведёт у них в школе математику и заставляет Антона леденеть от одного только брошенного вскользь взгляда невероятно волшебных голубых глаз, похожих то ли на бесконечное сумеречное небо, то ли на бескрайние глубины Северного Ледовитого океана. Антон, теряющий рассудок уже только от них одних, готов сдаться им и их обаятельному в своей строгости обладателю без боя, утонув в пучинах прожигающих насквозь радужек, захлебнувшись в них и задохнувшись крепким, заставляющим подкашиваться коленочки запахом дурманящего кофе, источаемым их математиком. — А-армений Серг-геевич?.. Антон, вытянувшись в балалаечную тонкую струнку, чувствует, как из лёгких выходит весь воздух, когда вышеназванный змеем выползает из авто, с хищной медлительностью приближаясь вплотную к внезапно задрожавшему тельцу, которое некогда являлось собственностью Антона Шастуна из 11 Б. Глядя на поджатые тонкие губы и сощюренные жгучие глаза склонившегося над ним, как над тушкой мелкого зверька, альфы, Тоша понимает: теперь он собственность исключительно этого мужчиный. — В машину. Без вопросов. Антон, даже если бы порывался их задать, не смог бы этого сделать при всём своём, впрочем, мизерном желании: дар речи ускакал куда-то вдаль, помахав на прощанье ручкой. Только оказавшись в кожаном салоне машины, в котором сконцентрировался терпкий запах альфы, он понимает, как сильно окоченели его кости от долгого нахождения на неприветливой улице, на которой накрапывает дождь и завывает жестокий ветер. Антон, чувствуя, как беспомощно наворачиваются на глаза, как свежесваренные спагетти на вилку, слёзы, по безапелляционной просьбе Арсения Сергеевича чуть срывающимся голосоком рассказывает мужчине, что его выгнал из дома отец, который ненавидит его за омежью природу. Шастуну сложно прочитать на каменном лице преподавателя какие-то эмоции, но по ходящим ходуном желвакам он понимает, что Арсений Сергеевич осатанел от поведанной ему истории. — Я убью его, — всё, что он произносит, сжав до побелевших костяшек пальцами руль. Антон вжимается в кресло и наполняет лёгкие до отказа витающей в воздухе, придавливающей к месту горечью кофе, которой хочется безропотно подчиниться. Квартира Арсения Сергеевича, в которую они заходят спустя одиннадцать минут и двадцать три секунды, разительно отличается от хрущёвской коробки, в которой жил Антон. От полов, застеленных персидскими коврами, тянутся к потолку, расписанному в стиле барокко, высокие резные колонны, от которых невозможно оторвать потрясённого взгляда. Он ахает, замерев на пороге. Арсений Сергеевич произносит с непривычной заботой: — Чувствуй себя как дома. А потом, опустившись на колено, будто собирается делать предложение руки и сердца, помогает Антону стянуть с ног потрёпанные кроссовки с отслоившейся подошвой: родители не покапают Антону новые, потому что считают это пустой тратой денег. — Купим новые, малыш, — словно прочитав мысли, шепчет Арсений Сергеевич, а у антона заходится чечёткой сердце от произнесённого обращения. Арсений Сегеевич проводит его в шикарную ванную комнату. Антон принимает ванну, утонув в пене, и отогревается после пережитого дня. Арсений Сергеевич заходит без стука с полотенцем в руке и присаживается на бортик ванны. — Как же ты настрадался, мой котёночек. Не переживай, будешь жить со мной, я буду тебя полностью обеспечивать и любить, лелеять, как нежный хрупкий цветочек. Ты же и есть цветочек, Тош. Ты больше никогда не вернёшся в то ужасное место, где на тебя смели поднимать руку и заставляли страдать… Обешаю, они получат по заслугам, ответят за каждую пролитую из твоих милых глазок слезу. Антон против воли всхлипывает, растроганный его пламенной речью. Потом учитель вытирает его мокрое после ванны тело, приговаривая нежности, и бережно относит в спальню. Кровать у Арсения Сергеевича оказывается мягкой и просторной — размер кинк-сайз, благородный дуб, с подъёмным механизмом Тироль, площадь спального места 200 см×200 см, высота ножек 13 см… Антон, лёжа на спине и чувствуя, как матрац рядом с ним продавливается под весом крепкого тела Арсения Сергеевича, трепещет от одной только мысли, чем они сейчас с математиком будут заниматься.. Альфа, распространяя по погружённой в интимный мрак спальне с плотно зашторенными окнами свой усилившийся аромат, прижимается к Антону ближе и утыкается ему в шейку, по которой тут же проносится табун мурашек, в то время как в кудрявой головке не остаётся ни одной приличной мыслишки. — М-м, — хрипит преподаватель и притирается своим возбуждением к бедру Тоши, — какой вкусный мальчик… Щёки Антона заливаются бордовым, странно припекая и заставляя свести ножки. — Ч-что мне сделать, Арсений Сергеевич?.. — робко пищит Антоша, жмуря в смущении глаза. — Просто наслаждайся. Арсений Сергеевич нависает над Антоном, облизывая его худощавое тело взглядом, в то время как сам Антон старается прикрыться руками, ощутив себя некрасивым и угловатым. Арсений Сергеевич что-то хрипит секусальным голосом, отчего сокровенное местечко Антона вмиг увлажняется, и отводит руки в сторону: — И не мешай мне любоваться тобой. Антон тихо скулит, не понимая до конца, чего хочет, но прилипает глазами к поджарому торсу Арсения Сергеевича и пропадает в нём с головой. Горячие губы припадают к Тошным ключицам, и по телу проходится приятная дрожь волнения и наслаждения: математик целует молочную кожу чувственно, так, что пальцы сами тянутся к чёрным, как смоль, волосам, заставляя полностью забыться и отдаться моменту. — Арсений, — неожиданно звонко стонет Антон не в силах зажать пленёнными рукой Арсения Сергеевича руками рот, ощутив на своих сосках мокрый, томный жар рта. Альфа, обезоруживающая тяжесть груди которого на собственном животе не осознаётся явью, довольно рычит и лижет соски, как новорождённый щенок, ведя расикрытой широкой ладонью по омежьему боку. — Малыш, не стесняйся, будь громче. Перевернув Антона, как тряпичную куклу, растёкшуюся карамелью в сильных руках, альфа ставит его на четвереньки — в до сжимающихся внутренностей уязвимую и стыдную позу, — и вдруг Антон ощущает, как уже знакомое ощущение влажного языка возникает в области такой же влажной омежьей промежности. Стыд прокатывается по прогнувшейся спине пламенной лавиной. Арсений Сергеевич с упоением слизывает натёкшую смазку, количество которой можно измерять литрами, и удовлетворённо мычит, словно пробует самый изысканный десерт в своей жизни. Антоша, упёршись локтями в мягкую постель, прячет полыхающее пожарным огнём лицо дрожащими от страсти ладонями, с которых тонкими ручейками катится пот. Юркий язык преподавателя проникает внутрь самым кончиком, но этого оказывается достаточно, чтобы сотрясти стены комнаты визгливым стоном. — Арсений Сергеевич, — заполошно, лихорадочно шепчет Антон, неосознанно разводя коленки шире и падая на ослабленных сладостными ощущениями руках на грудь. Щёлковая простынь холодит вздыбленные сосочки. — Да, малыш, чего ты хочешь? — отрывается от в(л)ажного занятия математик, обжигающе выдыхая на беззащитные ягодицы. Антону сдавливает рёбра от эмоций и печёт низ живота, который тянет странным, вязким предвкушением. — Пожалуйста… я… я… — язык липнет к зубам от беспомощности и невозможности произнести отвратительную просьбу, воплощения которой жаждет всё взвинченное нутро. — Проси конкретнее, Тош. — Хочу… там… вн-нутри… Альфа не медлит, охваченный пьянящим запахом текущего омеги. Внушительное достоинство мужчины оказывается близко к тому месту, где несколькими мгновениями назад самозабвенно петлял горячий мощный язык. Самое нежная часть Тошиного тела принимает крупную плотную головку с пылом, чуть сжавшись, когда уверенные руки раздвинули мягкие половинки. — Какой ты прелестный, малыш… С этими словами он провёл дорожку смазанных поцелуев по пояснице и вошёл глубже. Омегу распирало — от с ума сводящих чувств благодарности и трепета, от беспощадно заполняющей всё его тело плоти. Тело принимало Арсения послушно, как замок, впускающий в себя необходимый ключ. Ключ у Арсения Сергеевича крепкий, необъятно длинный и широкий, рельефный. Тоша задыхался стонами, горло сдавливало тисками от бушующих гормонов и страстных порывов. Мощный поток спермы толкнулся глубоко внутрь и запечатался там расширившимся узлом,. — Мой малыш, — прохрипел Арсений Се ргеевич. — Люблю тебя… Антон, блаженно проскулив, проваливается в сон, защищонный согревающими объятиями мужчины. .