Пустыня

[Август. Вегас. 1998 год] • Они приехали в Вегас в середине августа, когда асфальт плавился под шинами, а воздух дрожал над капотом взятого напрокат внедорожника. Тони смотрел в окно на бесконечные бежевые коробки домов, на чахлые пальмы, на небо, выцветшее до состояния старой джинсы, и молчал. Он молчал уже третий час. Дядя Оби вёл машину одной рукой, второй поправлял кондиционер. — Ну, племянник. Вот и твой новый дом. Не Нью-Йорк, конечно. Но зато сухо. Для мебели — самое то. Влага не берёт. Тони хмыкнул. Мебель. Вся его жизнь теперь вращалась вокруг мебели. Его забрали от матери — точнее, мать сама отдала его с глаз долой, когда поняла, что не справляется с его «нервами» и счетами за частную школу. Теперь он жил у дяди, реставратора с мировым именем, в двухэтажном дорогом доме, похожем на мавзолей хорошего вкуса. Дом встретил их запахом воска и лимонного масла. Внутри всё было идеально: паркет натёрт до блеска, шторы из тяжёлого льна, антикварный комод в прихожей, на котором стояла ваза для тростей. Тростей не было, но ваза стояла — на всякий случай. Комната Тони находилась на втором этаже. Небольшая, с окном во двор, где рос сухой куст жасмина. Стены — бледно-серые. Кровать с резным изголовьем. Письменный стол из красного дерева, за которым сидел ещё какой-то бухгалтер в начале прошлого века. Тони поставил чемодан на пол и сел на кровать. Пружины жалобно скрипнули — старые, не приученные к подросткам. Он расстегнул молнию, достал аккуратно сложенные рубашки поло, отглаженные брюки цвета хаки, замшевые мокасины. Всё чистое, правильное, безупречное. Как саван. В боковом кармане чемодана, под куском наждачной бумаги и флакончиком с льняным маслом, лежала помятая пачка «Парламента». Он стащил её у водителя такси ещё в Нью-Йорке. Тони вытащил одну, покрутил в пальцах, понюхал. Не закурил. Просто положил на язык и прикусил фильтр. Горько. В самый раз. Школа начиналась через неделю. Скукота. •• [3 сентября.] Школьный автобус в Вегасе — это передвижная духовка на колёсах. Сиденья обиты твёрдым дерматином, окна заляпаны отпечатками ладоней, а кондиционер работает через раз, издавая звук умирающего пылесоса. Тони сел в середине салона, прижав к груди новенький рюкзак из вощёного хлопка. Он был одет в светло-голубую рубашку поло, застёгнутую на все пуговицы, и бежевые брюки со стрелками. На ногах — замшевые мокасины цвета горького шоколада. На запястье — старый дедов «Ролекс», который Оби вручил ему со словами: «Носи. Вещь должна жить». Он чувствовал себя роботом (роботом — изгоем). Вокруг сидели подростки в растянутых футболках, шортах и шлёпанцах. Кто-то слушал музыку в наушниках, кто-то спал, прижавшись лбом к стеклу, кто-то громко обсуждал вчерашнюю пьянку у бассейна. На следующей остановке в автобус ввалился он. Парень был тощий, с растрёпанными тёмными волосами, словно он не видели расчёски недели три. Одет в чёрную футболку с выцветшим логотипом какой-то немецкой панк-группы, рваные на коленях (с царапинами) джинсы и огромную кожаную куртку, которая висела на нём, как на вешалке. Рукава были закатаны до локтей, открывая худые предплечья с выступающими венами. В одной руке — потрёпанный рюкзак, из которого торчал угол учебника по алгебре, в другой — помятая банка колы. Парень прошёл по проходу, пиная чьи-то рюкзаки, и плюхнулся на обшарпанное сиденье прямо напротив Тони. От него пахло сигаретами, дешёвым стиральным порошком и чем-то сладковатым — то ли жвачкой, то ли алкоголем, разбавленным газировкой. Он уставился на Тони. Долго, без стеснения, как смотрят на витрину дорогого магазина, в который никогда не зайдут. — Ты новенький, — сказал он. Это был не вопрос. — Допустим, — Тони поправил воротник рубашки. — И одет как на похороны, — парень хмыкнул, отхлебнул колу и вытер рот рукавом куртки. — В Вегасе, чувак, люди ходят в шортах. Или ты думал, тут дресс-код? — Я не люблю шорты. — А что ты любишь? — парень наклонился вперёд, опираясь локтями на колени. Глаза у него были тёмные, с прищуром и красными линиями у уголков, как у человека, который привык щуриться от дыма. Тони помедлил. Он мог бы сказать «музыку», или «читать», или что-то безопасное. Но вместо этого он сказал правду: — Дерево. Я люблю дерево. Парень моргнул. Потом улыбнулся — широко, кривовато, обнажая чуть выступающие передние зубы. — Дерево? Типа... деревья? Природа? — Типа мебель. Старая. Я реставрирую. — Охренеть, — парень откинулся на спинку сиденья и засмеялся. Смех был хриплый, лающий, но не злой. — Ты первый человек в этой дыре, который сказал что-то интересное. Я Питер. Питер Паркер. — Тони. Тони Старк. — Похоже на название утюга у местного торговца. Знаешь? «Iron Stark» называется. — ... Питер снова хмыкнул, допил колу и смял банку в кулаке. Бросил её в рюкзак. — Ты где живёшь? — В районе Сансет. Двухэтажный, с жасмином во дворе. — Богатенький, значит, — Питер не спрашивал, он констатировал. — А я в Ист-Сайде. Там, где дома как спичечные коробки и бассейны без воды. Знаешь такое? — Не знаю. — Ну, узнаешь. Если захочешь, конечно. Автобус дёрнулся и остановился у школы. Питер встал первым, закинул рюкзак на плечо и, проходя мимо Тони, негромко бросил: — Увидимся, Утюг. И вышел, не оборачиваясь. Тони ещё с минуту сидел, глядя в заляпанное окно на удаляющуюся фигуру в огромной кожаной куртке. От этого парня пахло неприятностями. Но почему-то хотелось пойти за ним следом. ••• Они стали сидеть вместе в автобусе каждое утро. Это произошло само собой — Питер просто плюхался рядом, занимая полтора сиденья своей курткой, и начинал говорить. Говорил он много, перескакивая с темы на тему: то про учителя физики, который, по его мнению, тайно дрочит и бухает в подсобке, то про фильм, который он смотрел ночью по каналу, который ловит только если примотать антенну скотчем к окну, то про свою мать, которая работает на двух работах и приходит домой такой уставшей, что засыпает прямо в кресле перед телевизором. Про отца Питер не говорил ничего. Тони это заметил сразу — вокруг этой темы была будто выжженная земля. Питер замолкал, когда кто-то упоминал слово «папа», отводил глаза, начинал ковырять заусенец на большом пальце. (Хотя ковырять на них было уже нечего.) Тони тоже рассказывал. Сначала осторожно, маленькими порциями, как кормят бездомного кота. Про Нью-Йорк, который он любил и ненавидел одновременно. Про мать, которая красивая и пахнет дорогими духами, но никогда не приходит на школьные спектакли. Про дядю Оби, который говорит цитатами из каталогов антикварной мебели и считает, что «вещь должна жить». — Вещь должна жить, — повторил однажды Питер, когда они сидели на заднем дворе школы во время обеда. Он затянулся сигаретой, выпустил дым в сторону мусорных баков. — Красиво сказано. А люди? Люди должны жить? — Люди сложнее, — Тони откусил от сэндвича с индейкой, который ему собирала домработница. — Люди сами решают. — Ну да, — Питер кивнул и затушил сигарету о подошву тяжёлого ботинка. — Некоторые решают не жить. А выживать. Он не стал развивать тему, и Тони не стал спрашивать. Это было их негласное правило: можно говорить о чём угодно, но не давить. Если захочет — скажет сам. Через месяц Питер сказал. Они сидели в автобусе, возвращаясь домой. День был паршивый — у Питера был синяк на скуле, который он пытался скрыть, натянув капюшон куртки. Тони заметил сразу, но молчал. Они проехали три остановки в тишине, что было нетипично. Питер смотрел в окно, грыз ноготь. — Он пьёт, — сказал вдруг Питер. Голос ровный, как будто он говорил о погоде. — Мой отец. Пьёт с тех пор, как я себя помню. Мать работает на двух работах, чтобы платить за дом. А он пьёт. Иногда он... ну… — он отвел взгляд, мол: «ну, ты понял.» Тони посмотрел на синяк. Сглотнул. — Это часто? — Достаточно, чтобы я научился быстро бегать и прятаться в шкафу, — Питер усмехнулся невесело. — В детстве я думал, что все так живут. Что у всех папы орут по ночам и кидаются бутылками. А потом пошёл в гости к одному парню из класса и понял, что нет. У них был ужин. На столе. И они сидели и разговаривали. Представляешь? Разговаривали. Тони молчал. Его собственная семья была другой: там не кидались бутылками, там просто не замечали. Мать смотрела сквозь него, как сквозь стекло. Отец ушёл так давно, что Тони не помнил его лица. Дядя Оби любил его так, как любят ценный антикварный предмет — бережно, но на расстоянии вытянутой руки. — У меня нет отца, — сказал Тони. — И матери как будто нет. Она есть физически, но... не очень. Питер повернулся к нему. Взгляд стал мягче. — Так мы с тобой два сапога пара, Утюг. Две сироты при живых родителях. — Наверное. Питер вдруг сунул руку в карман куртки, достал что-то маленькое и положил Тони в ладонь. Это был деревянный шарик, грубо вырезанный, с неровными краями. Пах сосной и лаком. — Я сделал. Ну, пытался. Увидел у тебя в рюкзаке ту штуку, кубик лакированный, и подумал — дай попробую. Криво, знаю. Но ты же любишь дерево. Вот. Тони сжал шарик в кулаке. Он был тёплый от кармана Питера, шершавый, несовершенный. И прекрасный. — Спасибо, — сказал он. Голос неестественно дрогнул. — Да ладно, — Питер отвернулся к окну, но Тони заметил, как покраснели кончики его ушей. — Подумаешь, какая- то деревяшка. •••• Время шло. Месяцы в Вегасе тянулись, как жвачка, прилипшая к подошве. Жара, пыль, автобус, школа, снова жара. Но у них появилось место. Питер показал его в октябре. Заброшенный склад стройматериалов за «Стрипом» — огромная бетонная коробка с проржавевшей крышей, через которую днём лился свет, а ночью были видны звёзды. Внутри валялись пустые канистры, старые поддоны и горы песка, нанесённого ветром из пустыни. — Я зову это «Чертог», — сказал Питер, пиная пустую банку из-под пива. — Пафосно, да? Но мне нравится. — Почему Чертог? — Потому что здесь тихо, — просто ответил Питер и сел на перевёрнутый ящик. Они стали приходить сюда каждую неделю. Питер приносил сигареты и разбавленную водку с апельсиновым соком в пластиковой бутылке. Тони приносил сэндвичи и холодный чай без сахара. Они сидели на ящиках, смотрели на полосы света, падающие сквозь дыры в крыше, и говорили. Говорили обо всём. Питер рассказывал, как в детстве хотел стать астронавтом, но потом понял, что из его района в космос не берут. Рассказывал, что мать когда-то пела в церковном хоре и у неё был красивый голос, а теперь она молчит, даже когда моет посуду. Рассказывал, что иногда по ночам, когда отец засыпает, он вылезает в окно и просто сидит на крыше, смотрит на звёзды. И что это единственное время, когда он чувствует себя свободным. Тони рассказывал про Нью-Йорк. Про запах метро и жареных орешков с тележек на углу. Про школу, из которой его выгнали за то, что он взломал компьютерную систему, чтобы исправить оценки не себе, а одной девочке, которая боялась, что её не переведут в следующий класс. Про мать, которая тогда посмотрела на него и сказала: «Ты всегда всё портишь, Энтони». И про то, как он потом сидел в своей комнате и шлифовал кусок дуба до тех пор, пока пальцы не начали кровоточить. — Ты странный, Утюг, — сказал Питер, выпуская неумело дым. — Но хороший странный. Как старая пластинка, которую нашли на забытой барахолке. Вроде и поцарапанная, и конверта нет, а звучит так, что мурашки по коже. — Это комплимент? — Это факт. --- Супермаркет В тот день у Питера было пять украденные долларов из папиного кошелька и непреодолимое желание съесть что-нибудь вредное. Он позвонил Тони с таксофона у заправки — свой телефон он вчера уронил в раковину, и тот теперь лежал в рисе, как советовала мать. — У тебя деньги есть? — Есть. А что? — Встречаемся у «Seven-Eleven» через двадцать минут. Будем творить глупости. Тони пришёл ровно через девятнадцать минут — он всегда приходил чуть раньше, будто не хотел опоздать на что-то важное. Сегодня на нём была выцветшая футболка с логотипом «Cure», которую он нашёл в комиссионке, и потёртые джинсы, подвернутые снизу. На ногах — старые конверсы, которые он сам разрисовал чёрным маркером ещё в Нью-Йорке. Питер впервые видел его не в рубашке, и это почему-то заставило его улыбнуться. — Ого, — удивился тот. — Ты похож на человека. — Заткнись, — беззлобно рявкнул Тони. Питер сегодня был «обычным»: красный свитер, черные джинсы с белыми от песка концами, и ботинки на шнуровке. Кожаную куртку он не взял — для разнообразия, и теперь чувствовал себя почти голым. Внутри супермаркета пахло хлоркой, пластиком и жареными хот-догами, которые крутились на нагревателе уже, наверное, третий час. Кондиционер гудел, как умирающий холодильник. Народу почти не было — воскресенье, все нормальные люди у бассейнов или в торговых центрах подороже. Питер взял корзинку и уверенно направился в отдел со сладостями. — Так, — сказал он деловым тоном. — У нас бюджет: мои пять баксов и твои... сколько у тебя? — Двенадцать, — Тони достал смятые купюры из заднего кармана джинсов. — Нормально. Гуляем. Они двинулись вдоль полок. Питер кидал в корзину всё, что попадалось под руку: маршмэллоу, чипсы, жевательных червей в кислотной обсыпке, банку фанты и пакет чуррос. — Это отвратительно, — заметил Тони, глядя на растущую гору. — Это вкусно. Ты просто не пробовал. — Я пробовал. В детстве. Химия. — Сегодня мы едим химию. Много химии. Тебе понравится. Тони хмыкнул, но спорить не стал. Вместо этого он взял с полки банку взбитых сливок и молча положил в корзину. — О, — Питер уважительно кивнул. — Прогресс. Они дошли до отдела с напитками. Питер взял две бутылки дешёвой газировки — какую то зеленую и виноградную. — Будем смешивать. Получается ядерный цвет и вкус как у детства. — У тебя странное детство. — У меня нормальное детство. Это у тебя сэндвичи с индейкой и чай без сахара. А, ну да! И виски, который на вкус как половая тряпка. Они двинулись дальше. У полки с консервами Питер вдруг остановился и уставился на банку с фасолью. — Знаешь, что самое смешное можно сделать в супермаркете? — Что? — Перевернуть все банки этикетками внутрь. — Зачем? — Затем, что потом кто-то придёт и будет орать. Представляешь? Стоит мужик, хочет фасоль, а этикетки нет. Трагедия. Тони посмотрел на него, потом на полку, потом снова на Питера. — … — …? Они переглянулись. И через секунду уже стояли у полки, методично поворачивая банки этикетками к стене. Питер делал это быстро, почти не глядя. Тони — аккуратно, ровняя ряды, чтобы никто не заметил подвоха с первого взгляда. — Смотри, — прошептал Тони. — Если вот эту поставить чуть под углом, будет казаться, что просто неаккуратно развернули. Никто не догадается. — Ты больной, Старк. Они перевернули, наверное, банок тридцать, пока в конце прохода не показалась тележка охранника. Питер схватил Тони за рукав футболки и потащил в соседний ряд. — Сюда! Они присели за полкой с макаронами и замерли. Питер прижал палец к губам. Тони пытался не дышать. Охранник прошёл мимо, даже не взглянув в их сторону. — Пронесло, — выдохнул Питер. Тони вдруг тихо рассмеялся. Сидел на корточках среди макарон, в своей дурацкой футболке с «Cure», с раскрасневшимися от стресса щеками, и смеялся, как ребёнок, который только что стащил печенье из банки. — Мы идиоты, — сказал он. — Полные, — согласился Питер. — Пошли дальше. У кассы они вывалили содержимое корзины на ленту. Кассирша — уставшая женщина с крашеными рыжими волосами — лениво пробивала товары, не глядя на них. — Десять сорок три, — сказала она. Тони протянул свои мятые двенадцать долларов. Питер добавил пятёрку. Получили сдачу мелочью, которую Питер тут же ссыпал в карман джинсов. На улице они сели прямо на бордюр у парковки. Солнце пекло асфальт, вдалеке дрожал мираж над дорогой. Питер открыл обе бутылки газировки и смешал их в один пакет — зеленую с виноградной. Жидкость стала мутно-коричневой, с пузырьками. — Выглядит как отрава, — заметил Тони. — Потому что это и есть отрава. Пей. Тони осторожно отхлебнул. Поморщился. Отхлебнул ещё. — Ну? — Питер ждал вердикта. — Напомнило... не знаю. День рождения в третьем классе. Когда мама ещё устраивала праздники. Питер не стал уточнять. Просто взял пакет, отпил сам и передал обратно. Они сидели на бордюре, передавали друг другу пакет с ядерной газировкой, заедали чуррос и смотрели, как мимо проезжают обреченные машины. — Знаешь что, — сказал вдруг Питер. — Мы должны это повторить. — Что именно? — Всё. Придём снова через неделю. Купим другую газировку. Перевернём банки в другом ряду. Будет традиция. Тони посмотрел на него. В глазах мелькнуло что-то тёплое. — Традиция, — повторил он. — Звучит серьёзно. — А то. Они ударили по рукам — Питер хлопнул своей ладонью по ладони Тони, и этот звук растворился в шуме проезжающей мимо фуры. Солнце начало клониться к закату, окрашивая парковку в оранжевый. ??? Однажды Тони принёс в Чертог маленький деревянный кубик. Он положил его на ящик между ними и сказал: — Смотри. Питер наклонился. Кубик был покрыт лаком — толстым, многослойным, идеально прозрачным. Если смотреть сквозь него на свет, внутри переливалась золотая пыль, пойманная между слоями. — Это я, — сказал Тони. Голос был тихий, напряжённый. — Я хотел поймать свет. Тот свет, который здесь, в пустыне, перед закатом. Он оранжевый, почти красный, как... как огонь. Но живой. И я подумал — если я запру его в лаке, он останется со мной навсегда. Понимаешь? Питер долго смотрел на кубик. Потом перевёл взгляд на Тони. — А зачем его запирать? — Чтобы не потерять. — Но он же не твой, этот свет. Он просто есть. Он приходит каждый вечер, — Питер пожал плечами. — Может, не надо его запирать? Может, надо просто смотреть? Тони сжал кубик в ладони. Смотрел на свои пальцы — тонкие, с мозолями на подушечках, испачканные морилкой. — Я не умею просто смотреть. Я всегда хочу сохранить. — Я заметил, — Питер усмехнулся. — Ты даже рубашки свои хранишь как музейные экспонаты. — Они просто чистые. — Они стерильные. Как операционная. Тони хотел обидеться, но не смог. Потому что Питер был прав. Вся его жизнь была попыткой сохранить, зафиксировать, запереть. Вещи, чувства, моменты. Он покрывал их лаком, чтобы они не дышали, не менялись, не умирали. — Научи меня, — сказал вдруг Питер. — Чему? — Не знаю. Быть. Вот ты сидишь и молчишь, и в этом есть что-то... стальное. Как будто тебя не сдвинуть. А я всё время дёргаюсь, как паук. Тони посмотрел на него. На тощие плечи, на огромную куртку, на синяк, который уже почти сошёл, но оставил желтоватый след. На пальцы с обломанными ногтями, которыми Питер сейчас нервно крутил очередную сигарету. — Я не стальной, — сказал Тони. — Я просто замороженный. А ты — живой. Питер ничего не ответил. Просто затянулся и выпустил дым в щель между бетонными плитами, туда, где начиналось оранжевое небо пустыни. --- [13 ноября. Суббота.] Дядя Оби уехал в Лос-Анджелес на аукцион антикварной мебели на все выходные. Тони позвонил Питеру в пятницу вечером — с кнопочного телефона, стоя в коридоре и прижав трубку к уху, чтобы домработница не услышала. — Приходи. Дом пустой. Надоело одному. Питер пришёл сразу после обеда. Солнце пекло немилосердно даже почти в начале зимы, и он явился взмокший, в своей неизменной чёрной футболке и рваном пиджаке , странно, но он одевал его даже в жару. На пороге он замер, оглядывая фасад: бежевые стены, аккуратный газон, сухой жасмин. Всё как с картинок. Тони открыл дверь. Босиком, в бледно-голубой рубашке поло и светлых брюках. Волосы, как всегда, зачёсаны назад, только одна прядь выбилась и упала на лоб. — Обувь снимай, — сказал Тони вместо приветствия. — Паркет старый, девятнадцатый век. Дядя с меня шкуру спустит. Питер стянул ботинки, оставшись в разных носках: один чёрный, другой голубой. Тони посмотрел на них, но промолчал — только уголок рта дрогнул. Внутри пахло деревом и чем то масляным. Ароматным. Старая мебель стояла вдоль стен, как молчаливые свидетели чужих жизней: комод с резными ручками, кресло с вытертой бархатной обивкой, напольные часы, которые тихо тикали в углу. Питер огляделся и присвистнул. — Это не дом, а музей. Ты спишь в саркофаге или как? — Иди за мной, — Тони развернулся и пошёл по коридору. Питер — за ним, ступая босыми ногами по гладкому тёплому паркету. Комната Тони оказалась неожиданной. Питер ожидал увидеть что-то стерильное, как операционная: белые стены, идеальный порядок, ни пылинки. Но здесь был беспорядок. Не такой, как у Питера — с окурками в консервной банке и грязными носками на полу, — а другой. Творческий. На письменном столе громоздились баночки с лаком, кисти, куски дерева разного размера, наждачная бумага. На полу лежала стружка. У стены стоял старый проигрыватель с пластинкой на диске. —..Оу, — выдохнул Питер. — У тебя тут... целая лаборатория. — Садись, — Тони кивнул на кровать с резным изголовьем. Питер сел. Пружины скрипнули. Кровать была застелена серым льняным покрывалом, и Питер вдруг подумал, что от неё пахнет ровно так же, как от Тони. Он сжал пальцами край покрывала. — Что будем делать? — спросил он, чтобы разбить тишину, которая вдруг стала слишком плотной. Тони постоял секунду, потом подошёл к проигрывателю, опустил иглу. Из колонок полилась музыка — что-то медленное, джазовое, с хрипловатым женским вокалом. Питер не знал эту песню, но она сразу заполнила комнату чем-то тёплым и чуть печальным. Тони вдруг улыбнулся. Не вежливо, как положено, а по-детски: широко, чуть кривовато, обнажая зубы. — Дядя уехал. Можно делать всё. Он подошёл к шкафу, открыл дверцу и достал оттуда бутылку. Виски. Хороший, в тяжёлой стеклянной бутылке с восковой печатью на горлышке. — Ты откуда?.. — начал Питер. — Из его кабинета. Он не заметит, — Тони пожал плечами. — Я отлил немного в другую бутылку и долил воды. Он пьёт редко, а если и выпьет, то даже не заметит разницы. — Утюг, — Питер ухмыльнулся. — Ты преступник. — Я реставратор. Они сели на пол, прямо на ковёр, спиной к кровати. Тони принёс два стакана — не из кухни, а какие-то маленькие, хрустальные, с золотым ободком. Питер покрутил свой в пальцах. — Ты уверен, что из таких можно пить? Они, наверное, дороже моей месячной аренды. — Пей давай. Виски обжёг горло. Питер закашлялся, Тони рассмеялся — тихо и коротко. У него был хороший смех, редкий, как дождь в пустыне, противоположный грозе в доме Паркеров. Питер хотел бы слышать его чаще. Они пили маленькими глотками, слушали джаз и говорили. Вернее, говорил в основном Питер — рассказывал какую-то дурацкую историю про то, как однажды попытался стащить шоколадку в магазине и его поймали, но он так жалобно врал про больную бабушку, что охранник отпустил его и даже дал денег на автобус. Тони слушал, подперев щёку рукой, и улыбался. ..Но виски кончился быстрее, чем они думали. В бутылке оставалось на два пальца, когда Тони разлил остатки по стаканам. Питер выпил свой залпом, сморщился и стукнул стаканом о паркет. — И все-таки, фу! Как вы это пьёте, богатые? — Медленно, — Тони отпил глоток и поморщился. — Но вообще тоже не понимаю. На улице уже стемнело. Пластинка давно закончилась, игла шипела в тишине. Виски сделал своё дело: внутри разлилось тепло, ленивое и мягкое, как старая фланелевая рубашка. Мысли стали пушистыми, углы — сглаженными. Питер чувствовал, как напряжение, которое он всегда носил в плечах, куда-то ушло. Будто кто-то отпустил тугую пружину у него внутри. — Скучно, — сказал он вдруг. — Скучно, — согласился Тони. Пауза. Тиканье часов в коридоре. Ветер за окном гонял сухие листья по газону. — Пошли отсюда, — сказал Питер и сел прямо. — Куда? — Куда-нибудь. У тебя есть велик? — У дяди в гараже. Старый, «Швинн». Но он на нём не ездит. — Тащи. Через пять минут они стояли в гараже, пропахшем бензином и старой резиной. Велосипед был тяжёлый, с широким кожаным сиденьем и блестящими крыльями. Настоящий круизер, из тех, на каких катаются по набережной в старых фильмах. Тони выкатил его на подъездную дорожку, и Питер присвистнул. — Охренеть, вот эта малышка! — Лучше, чем девушки из порно — журналов. — Кто поведёт? Тони посмотрел на него долгим взглядом. Потом молча сел на сиденье, поставил ноги на педали и кивнул назад. — Ты сзади. На багажник. — Я на багажник? — Питер хмыкнул. — А ничего, что я вешу как мешок картошки? — У тебя комплексы по поводу веса? — Вообще-то... — Садись, Картошка. Питер вздохнул, ухватился за плечи Тони и неуклюже взгромоздился на багажник. Тот жалобно скрипнул под его весом. Ноги пришлось поджать, чтобы не волочились по асфальту, колени упирались Тони в бока. Положение было дурацкое, неудобное и какое-то неуместно близкое. — Держись, — плюнул Тони. Питер обхватил его за пояс. Ладони легли на тёплую ткань рубашки поло, пальцы сомкнулись спереди. Он почувствовал, как Тони напрягся на секунду, а потом расслабился. — Вперед! Они покатили вниз по улице. Сначала медленно — Тони крутил педали неаккуратно, привыкая к весу сзади. Потом быстрее. Ещё быстрее. Ветер ударил в лицо, тёплый и сухой, пахнущий пустыней и чем-то цветочным с чужих дворов. — Быстрее! — крикнул Питер. Тони нажал на педали. Велосипед затрясся на стыках плит, Питер вцепился крепче, уткнулся лбом в спину Тони, между лопаток. Рубашка пахла лаком. Сердце колотилось где-то в горло, и он не понимал, от чего: от скорости, от виски или от этой близости, от тепла чужого тела под своими ладонями. Они выехали на пустую дорогу. Вегас ночью — это совсем другой город. Огни «Стрипа» горели вдалеке, как чужой сон, а здесь, в спальных районах, было тихо и темно. Фонари горели через один, жёлтым призрачным светом. Пальмы чернели на фоне неба, как нарисованные тушью. И никого вокруг — только они, велосипед и ветер. — Куда мы едем? — крикнул Тони через плечо. — Прямо! Всё время прямо! Они проехали мимо закрытой заправки, мимо прачечной с погашенной вывеской, мимо пустыря, где ветер гонял перекати-поле. Питер вдруг отпустил руки и раскинул их в стороны, ловя ветер пальцами. — Я лечу! — заорал он в ночь. — Ты пьяный идиот! — А ты трезвый? Ты тоже пил! Тони рассмеялся — громко, открыто, как никогда раньше. Смех унёс ветер, разбросал по пустой дороге, и Питер подхватил его, засмеялся тоже, уткнувшись лицом в спину Тони. Его трясло от смеха и от того, как вибрировал велосипед, и от всего этого момента, который был слишком хорош, чтобы быть правдой. Они выехали к какому-то парку. Тёмному, пустому, с пожухлой травой и одинокой скамейкой под фонарём. Тони затормозил, и они оба чуть не свалились: Питер не успел вовремя спрыгнуть, велосипед накренился, и они рухнули в траву кучей. Лежали, раскинув руки, и смотрели в небо. Звёзды здесь были ярче, чем в той части города, где жил Питер. Меньше фонарей — больше света сверху. Пахло сухой землёй и чем-то сладким от кустов. — Я, кажется, локоть разбил, — сказал Тони, но в голосе не было жалобы. Просто констатация. — Больно? — Нет. Вообще не чувствую. — Тройной перелом. — Наверное. Они лежали рядом, почти касаясь плечами. Трава колола шею. Где-то далеко лаяла собака. Велосипед валялся рядом, переднее колесо медленно крутилось, поблёскивая спицами в свете фонаря. — Я никогда такого не делал, — сказал вдруг Тони. Голос стал тише, почти шёпот. — Просто... взял и поехал в ночь. Без смысла. Раньше, когда я был один дома, то сидел и шлифовал дерево. Потому что не знаю, что ещё делать. Питер повернул голову. Профиль Тони чернел на фоне неба: прямой нос, упрямый подбородок, волосы растрепались от ветра и падали на лоб. Прядь, которая всегда выбивалась, сейчас лежала поперёк лица, и Питеру вдруг захотелось её убрать. Чтобы увидеть его глаза. — А я только так и живу, — сказал Питер. — Без смысла. Просто... плыву. Или тону, хрен поймёшь. Но сегодня я вроде плыву. — Сегодня мы вместе плывём. — Как два дебила на одном велосипеде. — Как два дебила на одном велосипеде, — повторил Тони и улыбнулся. Питер не видел улыбки, но услышал её в голосе. Они замолчали. Ветер шевелил волосы. Звёзды висели низко, почти касаясь пальм. Питер вдруг подумал, что запомнит этот момент навсегда: запах травы, боль в локте, которой нет, тепло от тела Тони рядом и это странное, щемящее чувство, что всё правильно. Что он именно там, где должен быть — Пойдём, — сказал он и встал, отряхивая джинсы. — Покажу тебе кое-что. Они оставили велосипед у скамейки и пошли пешком через парк. Питер вёл, Тони шёл следом, немного шатаясь. Они вышли к детской площадке: старая горка, ржавые качели, карусель, которую давно не красили. — Садись, — Питер кивнул на качели. Они сели рядом. Цепи заскрипели под их весом. Питер оттолкнулся и начал раскачиваться — сначала медленно, потом выше, выше. Тони смотрел на него секунду, потом тоже оттолкнулся. Они раскачивались молча. Вверх — и мир опрокидывался, звёзды летели в лицо. Вниз — и земля уходила из-под ног. Ветер свистел в ушах. Питер закрыл глаза и представил, что он снова на крыше своего дома, только теперь не один. Что рядом кто-то есть, кто тоже летит. — Смотри! — крикнул Тони. Питер открыл глаза. Тони раскачался почти вровень с ним и сейчас, в верхней точке, отпустил руки от цепей и раскинул их в стороны. Всего на секунду — но в этой секунде он был похож на птицу, которая на миг забыла, что не умеет летать. Потом он снова схватился за цепи и засмеялся. Запрокинул голову и засмеялся в небо, и смех этот был самым свободным звуком, который Питер когда-либо слышал. Они качались, пока не заболели руки. Потом спрыгнули, пошли к карусели. Старая, скрипучая, она закрутилась под их общим весом, и они сидели на ней, прижавшись плечами, и смотрели, как мир вращается вокруг. Снова. Фонари, пальмы, звёзды — всё смешалось в один размытый круг. — У меня голова кружится, — сказал Тони. — Это виски. Питер повернулся. Тони смотрел на него — прямо, не отводя глаз. В свете далёкого фонаря его лицо было мягким, почти незнакомым. Без обычной «брони» из отглаженных рубашек и правильной осанки. Просто лицо уставшего мальчика, который впервые за долгое время позволил себе быть дураком. Карусель замедлялась. Мир возвращался на место. — Пора домой, — сказал Питер, хотя домой не хотелось. Вообще никуда не хотелось. Только сидеть здесь и смотреть, как Тони смотрит на него. — Ага, — сказал Тони, но не двинулся. Они просидели так ещё минуту. Потом другую. Потом Питер встал первым и протянул руку. Тони взял её — ладонь была тёплая, чуть влажная, с мозолями от шлифовки. Он не отпустил сразу. Задержал на секунду дольше, чем нужно. Обратно они шли пешком, ведя велосипед за руль. Говорили о ерунде: о том, что завтра воскресенье и можно спать сколько влезет, о том, что в парке, наверное, водятся койоты, о том, как смешно Тони выглядел, когда пытался раскачаться и чуть не свалился. Смеялись. Толкали друг друга плечами. Когда дошли до дома, небо на востоке уже начало сереть. Лёгкая полоска света над горами — ещё не рассвет, но обещание рассвета. В комнате Тони они рухнули на кровать, не раздеваясь. Питер в своей чёрной футболке, Тони в мятой рубашке поло. Лежали на спине, плечом к плечу, и смотрели в потолок. — Это был хороший день, — сказал Тони. — Обычный день. Питер повернулся на бок, подпёр голову рукой. Тони лежал с закрытыми глазами, ресницы дрожали. Он почти спал. Лицо расслабленное, беззащитное, как у ребёнка. — Эй, Утюг, — тихо позвал Питер. — Мм? — Ничего. Спи. Тони вздохнул и через минуту задышал ровно. Уснул. Питер ещё долго лежал, глядя на него, и думал, что никогда в жизни не видел ничего красивее, чем этот дурацкий день. День, когда они напились виски, сбежали в ночь, гоняли на велике, качались на качелях и крутились на карусели. День, который ничего не значил и значил всё. Он закрыл глаза. За окном пела первая птица. Где-то далеко, в пустыне, начинался новый день. А в этой комнате, пропахшей лаком и деревом, два мальчика спали рядом, и один из них во сне придвинулся чуть ближе к другому. Совсем чуть-чуть. На пару дюймов. Но этого было достаточно. ### Это случилось в марте. Март в Вегасе — это когда ветер с пустыни приносит песок, который скрипит на зубах и забивается во все щели. Тони вернулся из школы раньше обычного — учитель заболел, урок отменили. Он вошёл в дом, снял мокасины, поставил их ровно у порога и направился на кухню за чаем. В гостиной дядя Оби разговаривал по телефону. Тони не собирался подслушивать, но голос Оби звучал странно — напряжённо, почти виновато. — Да, Мария, я понимаю. Конечно. Нет, он не знает. Я скажу ему сегодня вечером. Билеты уже заказаны. На послезавтра, утренний рейс. Да. Да, я встречу его в аэропорту. Тони замер. Мария. Так звали его мать. Он не слышал этого имени с августа. С того дня, как она посадила его в такси до аэропорта и сказала: «Дядя Оби о тебе позаботится. Мне нужно... время». Он стоял в коридоре, прижавшись спиной к стене, и слушал, как Оби заканчивает разговор. — Нет, он хороший мальчик. Немного... закрытый. Но с руками золотыми. Я дал ему мастерскую в подвале, он там пропадает часами. Да. Да, Мария, конечно. До встречи. Гудок. Тишина. Тони вошёл в гостиную. Оби стоял у окна, спиной к нему, и смотрел на сухой куст жасмина во дворе. — Я еду обратно? — спросил Тони. Голос прозвучал ровно, как у робота. Оби обернулся. Лицо у него было усталое, под глазами — мешки. Он выглядел старше, чем обычно. — Твоя мать... она хочет, чтобы ты вернулся. Она нашла новую школу. Хорошую, с художественным уклоном. Там есть мастерские по дереву. Она думает, тебе понравится. — Она думает? — Тони усмехнулся. — Она думает обо мне? — Она старается, Энтони. — Она отослала меня в пустыню на восемь месяцев, потому что я, якобы, мешал ей жить, — голос Тони сорвался на полтона выше. — Она ни разу не позвонила. Ни разу. Ты звонил ей, я знаю. Ты рассказывал ей про меня. А она просто... слушала? Оби вздохнул, провёл ладонью по лицу. — Она сложный человек. Но она твоя мать. — Это не ответ. — Другого у меня нет, — Оби подошёл ближе, положил руку на плечо Тони. Рука была тяжёлая, широкая, пахла морилкой. — Послезавтра утром ты сядешь в самолёт и вернёшься в Нью-Йорк. Это решено. Тони сбросил его руку. — Я хочу кое с кем попрощаться. — У тебя есть девушка? — в голосе Оби прозвучало искреннее удивление. Тони ничего не ответил. Он развернулся, украл с полки ключи от старого пикапа, на котором Оби возил мебель, и вышел из дома, хлопнув дверью. ••••• Он приехал к дому Питера, когда солнце уже село. Дом Паркеров стоял в самом конце улицы, где фонари горели через один, а газоны были съедены жуками. Окна светились тусклым жёлтым светом. Тони заглушил двигатель и долго сидел в кабине, глядя на этот дом. Потом вышел, подошёл к двери и постучал. Открыла мать Питера. Мэй. Тони видел её пару раз мельком — женщина с уставшим лицом и добрыми глазами, которая всегда пахла чем-то кухонным: то ли сливовым пирогом, то ли ванилью. — Тони? — она удивилась. — Питер не говорил, что ты придёшь. — Я без предупреждения. Простите. Мне нужно с ним поговорить. Мэй посмотрела на него внимательно, потом кивнула и отступила вглубь дома. — Он в своей комнате. Вторая дверь направо. Только... — она понизила голос. — Его отец спит. Постарайтесь не шуметь. Тони кивнул и прошёл по узкому коридору. Стены были обклеены старыми обоями в цветочек, местами отклеившимися по углам. Пахло пылью и табаком. Из-за одной двери доносился тяжёлый храп. Он постучал и вошёл. Комната Питера была маленькой, как коробка из-под обуви. Узкая кровать, застеленная серым пледом. Огромное количество паутины на потолке. Письменный стол, заваленный учебниками, пустыми банками из-под колы и тлеющими окурками в консервной банке. На стене — постер с какой-то панк-группой, криво приклеенный скотчем. Окно приоткрыто, занавеска колышется от ветра. Питер сидел на кровати, скрестив ноги, и читал потрёпанный комикс. На нём была всё та же заношенная и чёрная футболка, но без куртки — куртка висела на спинке стула, огромная, кожаная, как сброшенная шкура какого-то зверя. Он поднял глаза и сразу всё понял. — Ты уезжаешь, — сказал он. Не спросил. Сказал. Тони стоял в дверях, не зная, куда деть руки. — Мать позвонила. Послезавтра утром самолёт. Питер отложил комикс, спустил ноги на пол. Посмотрел на свои босые ступни, на давно не стриженные ногти. — Блять, — тихо сказал он. — Блять, — согласился Тони. Повисла пауза. В соседней комнате отец Питера перевернулся на другой бок, кровать скрипнула, и снова стало тихо. — Пойдём, — сказал вдруг Питер, вставая и натягивая ботинки. — Не хочу здесь. Они вылезли через окно — Питер делал это так привычно, будто пользовался парадной дверью. Спрыгнули на сухую траву, обошли дом и сели на старый диван, который стоял на заднем дворе. Диван был вытертый, в пятнах, с торчащей пружиной. На нём никто никогда не сидел, кроме Питера. Ночь была прохладной. Ветер приносил запах пустыни — сухой, пыльный, немного горький. Над головой снова висели звёзды. Питер достал из кармана пачку дешевых сигарет, вытащил две, прикурил обе и протянул одну Тони. Тони взял. Затянулся, закашлялся — он так и не привык курить по-настоящему (хотя ему нравилось), всё больше жевал фильтр или просто держал в пальцах. — Я хотел тебе кое-что подарить, — сказал Питер. Голос звучал хрипло. — На день рождения или типа того. Но раз ты сваливаешь... Он сунул руку в карман джинсов и достал что-то, зажатое в кулаке. Разжал пальцы. На ладони лежал кулон. Тонкий кожаный шнурок, а на нём — маленький деревянный прямоугольник, отшлифованный до гладкости. На одной стороне была выжжена буква «Т». Кривовато, с подпалинами по краям. — Это я сам, — сказал Питер, глядя в сторону. — Выжигал паяльником, который у отца стащил. Чуть дом не спалил, прикинь. Буква «Т». Ну, Тони. Утюг. Тони взял кулон. Дерево было тёплым от ладони Питера, гладким, живым. Он провёл пальцем по выжженной букве, чувствуя неровности, маленькие зазубрины. — Почему не «П»? — спросил он. — Почему не твоя буква? Питер пожал плечами, затянулся, выпустил дым в ночное небо. — Потому что свою я и так ношу с собой. Всегда. А ты... ты должен помнить, что ты — это ты. Даже когда вернёшься туда, где тебя не видят. Понимаешь? Тони сжал кулон в кулаке. В горле встал ком, твёрдый и горячий. — Я не хочу уезжать, — сказал он. Голос дрогнул, сломался, как старая пластинка. — Я только здесь... только с тобой я... Он не договорил. Слова застряли, как заноза. Питер повернулся к нему. В свете звёзд его лицо казалось старше. Синяк давно сошёл, а глаза подрагивали от ветра. — Эй, — сказал он тихо. — Эй, Утюг. Смотри на меня. Тони поднял глаза. — Ты вернёшься в свой Нью-Йорк, в свою школу, к своей матери, которая, может, и дура, но она хотя бы позвонила. Это уже что-то. А я останусь здесь, в этой дыре, с отцом, который орёт, и мамой, которая молчит. И буду смотреть на звёзды с крыши. И когда мне станет совсем хреново, я вспомню, что где-то там, на другом конце страны, есть парень в идиотских мокасинах, который умеет запирать свет в лаке. И мне станет легче. Понял? Тони кивнул, не в силах говорить. Питер вдруг стянул с себя свою огромную кожаную куртку — ту самую, которую носил почти каждый день, в которой прятался от отца, от школы, от всего мира. Накинул её на плечи Тони. Куртка была тяжёлая, пахла табаком, пустыней и Питером. Рукава свисали почти до колен. — Носи, — сказал Питер. — Она тебе велика, но это фигня. Вырастешь. Главное — она тёплая. И в ней есть карманы. Много карманов. — А ты? — голос Тони прозвучал глухо из-под ворота куртки. — А я найду другую. На барахолке. Их там навалом. Тони сидел, закутанный в чужую кожу. Его глаза блестели. Питер смотрел на него, и резко почувствовал, как по щекам сами потекли слезы. Они сидели рядом, плечом к плечу, и молчали. И это молчание было громче любых слов. Но Питер все -таки встал и махнул одной рукой, закрывая лицо другой. — Бывай, Утюг. — Бывай, Паркер. Тони сел в пикап и уехал. В зеркале заднего вида он видел, как Питер скованно стоит, в одной футболке, босиком на холодной земле, и смотрит вслед. Он не махал. Просто стоял сложив руки. Тони ехал по пустым улицам Вегаса, в огромной кожаной куртке, с деревянным кулоном на груди.