Сквозь объектив. Их история

Часть 6.

Запреты и признания.

  Джисон рос любопытным ребёнком. Увлечений у него было много — в пять лет он хотел стать космонавтом и изучал планеты, в семь — дрессировщиком дельфинов, но дрессировать давали лишь игрушки, в десять — рок-звездой с гитарой наперевес. Но прижилось окончательно и бесповоротно только одно: фотография. Камера стала продолжением его рук, способом говорить с миром без слов, замораживать мгновения и сохранять их навсегда.   Омега из него, по взгляду общества, получался не самый нежный. Ему нравились грубые вещи: металл, кожа, объёмные куртки и тяжёлые ботинки. Он не отличался скромностью и обладал хорошей самооценкой — по крайней мере, на первый взгляд. Всегда улыбался, всегда шутил, всегда держал спину прямо. Мало кто догадывался, что за этой яркой оболочкой прячется мальчик, который всю жизнь пытался соответствовать чужим ожиданиям.   Рос он с отцом-альфой. Никакой другой модели семьи Джисон не знал. Мать ушла слишком рано, и отец — доктор наук, человек серьёзный, с железной волей и непреклонными принципами — взял воспитание в свои руки. Он старался натаскивать сына так, чтобы тот мог кем-то стать. Не просто омегой при альфе, а личностью. Специалистом. Человеком с будущим.   Встречаться с кем-то Джисон даже позволить себе не мог. Отец относился к этому категорично: никаких отношений до окончания учёбы. «Ты ещё ребёнок, — говорил он всякий раз, когда тема всплывала в разговоре. — Отношения в раннем возрасте — лишь обуза. Сначала диплом, карьерный рост, потом всё остальное».   Сказать, что Джисону было всё равно на эти запреты? Пожалуй, да. Он нарушал «постановления» отца с завидной регулярностью, прекрасно скрывая свои похождения. Пара невинных свиданий здесь, прогулка допоздна там, под предлогом «Ночую у Феликса». Ничего серьёзного — только чтобы почувствовать себя живым, свободным, самостоятельным. И до вчерашнего дня это работало безупречно.   — Джисон.   Голос отца прозвучал строго, почти холодно. Так он звал его, только когда предстоял серьёзный разговор. Джисон замер на полпути к лестнице и медленно обернулся. Отец стоял в дверях гостиной, скрестив руки на груди, и смотрел на сына тем самым взглядом, от которого у Джисона с детства внутри всё сжималось в тугой узел.   — Да, пап?   — Подойди.   Омега судорожно перебирал в голове всё, что могло пойти не так. Учёба? Нет, успеваемость отличная, отец сам хвалил его на прошлой неделе. Возвращался вовремя? Ну, почти всегда. Да, вчера с Минхо он немного задержался, но это ведь не критичное опоздание. Всего-то на полчаса. Или на час. Но не мог же отец из-за этого так напрячься?   Джисон подошёл ближе и завёл руки за спину, мягко улыбаясь. Он знал, что эта улыбка — беззащитная, чуть смущённая — иногда смягчала отца. Иногда. Не сегодня.   — Да? Что-то случилось? — старался он говорить спокойно, не показывая напряжения, которое уже вовсю пульсировало в груди.   Отец молчал несколько секунд, буравя его взглядом. Потом заговорил — и каждое слово падало тяжело, как камень:   — Ты вчера с кем водился?   Сердце Джисона ухнуло в пятки.   — Я? Я гулял. С Феликсом. Мы...   — Не лги мне, Джисон.   Тишина. Гнетущая, звенящая. Омега сглотнул и опустил взгляд. Врать отцу, когда тот уже что-то знал, было бесполезно.   — Я говорил тебе: от альф держаться подальше. — Голос отца стал жёстче. — Так ещё и байк? Ты с ума сошёл?   Джисон вскинул голову. Внутри что-то вспыхнуло — не страх, а скорее обида, смешанная с глухим раздражением. Он уже не ребёнок. Он студент. У него отличные оценки. Он имеет право...   — Откуда ты знаешь? — тихо спросил он, и голос дрогнул против воли.   — Неважно, — отрезал отец. — Важно то, что ты нарушил моё слово. Я запретил тебе связываться с альфами. Я запретил тебе приближаться к этой технике. Байк — это опасность. Альфа — это ещё большая опасность. Ты понимаешь, чем это могло закончиться?   — Ничем! — Джисон не выдержал и шагнул вперёд. — Ничем это не закончилось! Мы просто катались! Он хороший, пап, он не такой, как ты думаешь! Он...   — «Хороших» альф не бывает, — перебил отец. — Особенно тех, кто катает омег на байках. Ты его совсем не знаешь. А я знаю таких, как он. Сначала байк, потом — разбитое сердце. Или того хуже.   Джисон сжал кулаки за спиной так, что ногти впились в ладони. Внутри клокотала буря — хотелось кричать, доказывать, спорить. Но он знал: с отцом это не работает. Криком здесь ничего не добьёшься.   — Он не такой, — повторил он тихо, но твёрдо. — А я не ребёнок. Мне уже не десять лет. Я могу сам решать, с кем мне общаться.   Отец долго смотрел на него. В глазах — ни злости, ни ярости, только тяжёлая, уставшая строгость.   — Ты можешь злиться на меня сколько угодно, — сказал он наконец. — Но я отвечаю за тебя. И пока ты живёшь в моём доме, ты будешь следовать моим правилам. Никаких альф. Никаких байков. Ты меня понял?   Джисон опустил голову. Пряди кудрей упали на лицо, пряча выражение глаз — смесь боли, упрямства и чего-то ещё, чему он пока не мог дать названия.   — Понял, — выдавил он сквозь зубы. Голос прозвучал глухо, безжизненно.   — Иди к себе. И подумай над своим поведением.   Джисон развернулся и пошёл к лестнице. Каждая ступенька отдавалась в груди тяжёлым эхом. Зайдя в комнату, он плотно закрыл дверь и прислонился к ней спиной, закрывая глаза.   «Никаких альф. Никаких байков».   Он медленно вытащил из кармана телефон. На экране — последнее сообщение от Минхо. Вчерашнее. Тёплое: «Спокойной ночи, Луна».   Джисон смотрел на него долго, а потом прижал телефон к груди. Он не заплакал — не потому, что не хотелось, а потому, что не имел права. Завтра он проснётся и снова будет улыбаться. И найдёт способ нарушить это правило тоже.   Потому что Луна, как известно, светит даже тогда, когда ей запрещают.  

~~~ 

 

Хёнджин старался. Пожалуй, впервые в жизни он прилагал столько усилий ради одного-единственного омеги.   Он не оставлял попыток сблизиться с Феликсом. Делал это аккуратно, почти незаметно — во всяком случае, ему так казалось. То окажется рядом с кабинетом студенческого совета ровно в тот момент, когда веснушчатый омега выходит после работы над газетой. То «совершенно случайно» возьмёт в столовой то же блюдо, что и Феликс. То оставит на парте того стаканчик кофе — горячего, с карамельным сиропом, — потому что услышал краем уха, что Феликс любит именно такой.   Феликс, разумеется, кофе не брал. Но Хёнджин не сдавался. На следующий день он снова появлялся где-то поблизости — с новой идеей, новой улыбкой, новой попыткой.   Минхо наблюдал за этим с молчаливым недоумением. Они сидели в гараже — альфа как раз домывал байк после их с Джисоном покатушек, — когда он наконец не выдержал:   — Ты мне вот что скажи. Что с тобой происходит?   Хёнджин, развалившийся на старом кресле в углу гаража, поднял на него томный взгляд:   — В каком смысле?   — В прямом. Ты уже которую неделю за Феликсом бегаешь. — Минхо выжал тряпку и бросил её на стол. — Я тебя знаю сколько лет, Хван. Ты никогда, слышишь, никогда так не зацикливался на ком-то. А тут...   Он замолчал, подбирая слова, но Хёнджин опередил:   — А тут что?   — А тут ты как приклеенный, — Минхо повернулся к другу и скрестил руки на груди. — Он тебя отшил уже раз десять. Кофе твой пьют либо сокурсник твоего ненаглядного, либо мурсока! Он на тебя смотрит как на пустое место. А ты всё равно ходишь за ним, как... как...   — Как влюблённый дурак? — подсказал Хёнджин с лёгкой усмешкой.   — Я хотел сказать «как сталкер», но твой вариант тоже подходит.   Хван вздохнул и откинул голову на спинку кресла. Длинные волосы рассыпались по плечам. Он смотрел в потолок гаража, на паутину в углу, на лампу, засиженную мухами, и молчал. Минхо уже решил, что ответа не дождётся, когда Хёнджин вдруг заговорил — тихо, без привычного ерничества:   — Я сам не знаю, Минхо. Честно. Не знаю.   Он замолчал, подбирая слова.   — Я сначала думал — это просто азарт. Ну, ты понимаешь: он единственный меня отшил да и не один раз, стало интересно. Думал — добьюсь, и всё пройдёт. Как обычно. Но...   — Но? — подтолкнул его Минхо.   — Но не проходит. — Хван повернул голову и посмотрел на друга. — Он мне снится, Минхо. В прямом смысле. Эти его веснушки. То, как он хмурится, когда злится. Как поправляет камеру на плече. Как пьёт чай в студенческом совете — я видел, он греет ладони о кружку, даже если горячо. Это так... не знаю... трогательно? Глупо звучит?   — Глупо, — подтвердил Минхо, но беззлобно. — И странно. Ты вообще никогда о таком не говорил.   — Потому что со мной такого не было! — Хёнджин всплеснул руками и резко выпрямился. — Я не понимаю, что это. Я просто... я хочу быть рядом с ним. Не ради секса. Не ради галочки. Просто рядом. Смотреть, как он фотографирует. Слышать, как он фыркает на мои шутки. Даже когда он меня игнорирует — мне и это нравится. Представляешь? Игнорирует! Меня! Хван Хёнджина! А я сижу и думаю: «Ну ничего, завтра снова попробую».   Он замолчал, осознав, что почти кричит. В гараже повисла тишина. Минхо смотрел на друга так, будто видел его впервые в жизни. Перед ним сидел не тот самовлюблённый ловелас, который менял омег как перчатки. Перед ним сидел растерянный парень, который впервые по-настоящему влюбился и понятия не имел, что с этим делать.   — Я не знаю, что со мной, — тихо закончил Хёнджин, опуская плечи. — Но мне не всё равно. Впервые в жизни — не всё равно.   Минхо помолчал, обдумывая услышанное, а потом взял тряпку и снова принялся протирать байк.   — Знаешь, что я тебе скажу, — произнёс он, не оборачиваясь. — Ты, конечно, дурак. Но если это и правда так, как ты говоришь... может, хватит кофе оставлять? И выглядеть как гребаный сталкер! Это и меня пугает, не представляю, что в голове Феликса творится.   — А что тогда? — Хёнджин поднял на него взгляд, полный искренней, почти детской надежды.   — Попробуй просто поговорить. По-человечески. Без своих фирменных улыбочек и подкатов. Скажи то, что мне сейчас сказал.   — Он меня слушать не станет.   — А ты попробуй. Ты же у нас упёртый.   Хёнджин слабо улыбнулся. Внутри что-то дрогнуло — то ли страх, то ли надежда. Он кивнул, поднялся с кресла и потянулся, разминая затёкшие плечи.   — Ладно, — сказал он. — Попробую. Но сначала... у тебя пожрать есть? Я что-то нервничаю и хочу есть. Это нормально?   — Сделай самое слащавое лицо, как ты умеешь, и попроси у папы на кухне, — Минхо цыкнул и закатил глаза, не отрываясь от своего занятия. Тряпка в его руках скользила по чёрному глянцевому боку байка, стирая последние следы дорожной пыли. — Я занят, как видишь!   Хёнджин спародировал друга — скопировал его манеру цыкать и закатывать глаза, — а затем, кривляясь на ходу, направился к выходу из гаража. Уже у самой двери он обернулся, бросил короткий взгляд через плечо и широко улыбнулся:   — Как скажешь!   И скрылся в сторону дома, явно нацелившись на холодильник. Минхо проводил его взглядом, покачал головой и вернулся к байку. В гараже стало тихо. Только тряпка шуршала о металл да где-то вдалеке хлопнула входная дверь — это Хёнджин отправился покорять кухню семьи Ли.