Сквозь объектив. Их история

Часть 13.

Аспирин и откровения.

 

Утро Джисона и Феликса началось «прекрасно». А именно — с головной боли, которая пульсировала в висках с ритмичностью отбойного молотка, и с добивающего, беспощадного, совершенно бесчеловечного звука будильника. Телефон надрывался где-то на прикроватной тумбочке, и каждая трель отдавалась в черепе эхом, будто кто-то бил в колокол прямо над ухом.   В комнате пахло вчерашним алкоголем, разлитым где-то пуншем и — едва уловимо — мёдом. Солнечный свет безжалостно пробивался сквозь незадёрнутые шторы и резал глаза даже сквозь закрытые веки.   — Ббля-я-я… — проскулил Джисон, с трудом отрывая голову от подушки. Кудри спутались в кошмарное гнездо, накидка Лунного принца валялась на полу бесформенной серебристой кучей, а сам он чувствовал себя так, будто по нему проехал байк. Причём не тот, о котором он мечтал. Он вслепую пошарил рукой по тумбочке и наконец нащупал вибрирующий телефон. — Да заткнись ты…   — Что? Жопа болит? — язвительно поинтересовался Феликс.   Он лежал, накрыв лицо подушкой, и выглядел не лучше: венок из подсолнухов съехал куда-то на затылок, золотистая туника помялась, а на щеке отпечатался след от складки наволочки. Голос звучал хрипло, но ехидства в нём было хоть отбавляй.   — Ну чего ты начинаешь, — промычал Джисон, наконец выключив будильник. Тишина обрушилась на комнату, как благословение. Омега рухнул обратно в подушку и прижал её к голове, ощущая, как внутри черепа перекатывается свинцовая тяжесть. — У меня такое чувство, будто я вчера не пунш пил, а бензин… Минхо, наверное, передалось…   — Ага, через слюну, — фыркнул Феликс из-под своей подушки. — Ты вчера наглотался этого «бензина» предостаточно. Я вообще удивлён, что ты можешь говорить. Думал, у тебя губы слиплись.   — Завидуешь?   — Чему? Тому, что ты выглядишь как панда после заплыва в алкогольном море? Определённо нет.   Джисон скосил глаза на друга и слабо улыбнулся. Даже язвительность Феликса сейчас звучала почти ласково.   — Спасибо, что забрал меня, — тихо сказал он. — И что не бросил где-нибудь под лестницей.   — Я думал об этом, — честно признался Феликс. — Особенно когда ты начал петь по дороге домой. Что это вообще было? «Лунная соната» в твоём исполнении?   — Я не помню.   — И слава богу. Это было ужасно. В следующий раз я запишу.   Они замолчали. Где-то за окном чирикали птицы. В висках всё ещё стучало, но уже не так сильно. Джисон перевернулся на бок, поджал колени к груди и посмотрел на друга. Феликс наконец убрал подушку с лица и теперь смотрел в потолок.   — Ликс, — позвал Джисон.   — М?   — А у тебя с Хёнджином… ну…   — Ничего у нас с Хёнджином, — быстро ответил Феликс.    — Вы целовались, — напомнил Джисон.   — Это была игра.   — Вы целовались после игры.   — Это был… пунш.   — Ликс.   — Что «Ликс»? — Феликс повернулся к нему, и веснушки на его носу, казалось, стали ещё заметнее на бледном после пьянки лице. — Да, целовались. И да, это было… неплохо. Но это ничего не значит. Я не собираюсь прыгать в постель к альфе только потому, что он красиво улыбается.   Джисон тихо рассмеялся:   — А я и не говорил про постель. Я просто спросил.   — Ну так я ответил.   — Ладно-ладно. — Кудряш примирительно поднял руки и снова уронил их на одеяло. — Но ты хотя бы перестал смотреть на него как на врага народа. Уже прогресс.   Феликс хмыкнул и перевёл взгляд обратно на потолок. На губах у него блуждала странная полуулыбка — не колючая, не язвительная, а какая-то задумчивая.   — Может, и перестал, — пробормотал он. — Но ему об этом знать необязательно.   — О, он узнает. Когда ты снова начнёшь на него шипеть при встрече.   — Не начну.   — Начнёшь.   — Вот сейчас подушкой кину.   — Кидай. Мне всё равно уже ничего не страшно. Я пережил ночь с Минхо. Что мне какая-то подушка?   Феликс всё-таки швырнул в него подушкой, и Джисон поймал её с тихим смехом, прижимая к себе. Пахло алкоголем, утром, усталостью и чем-то новым. Чем-то, что поселилось между ними и теми двумя альфами. Чем-то, что обещало сделать этот учебный год куда более интересным, чем все предыдущие…до поступления в университет.   — Ладно, Луна, — сказал Феликс, садясь на кровати и потягиваясь. — Вставай. Тебе ещё домой возвращаться. И придумывать оправдание для отца, если хоть на минуту опоздаешь!   — Придумаю что-нибудь. — Джисон тоже сел и зевнул. — Например, что мы всю ночь смотрели ужастики, а потом уснули.   — И от этого у тебя укус на шее?   — Скажу, что комар укусил. Огромный. Вампирский.   Феликс закатил глаза и пошёл на кухню за водой и таблетками. Впереди был новый день. Но сначала — аспирин. Много аспирина.  

~~~

 

— И давай толстовку дам с длинным воротником, — Феликс уже рылся в шкафу, перебирая вешалки. — Скажешь, что испачкал свою едой и у меня одолжил. Логично, просто, никаких подозрений. И шею прикроет.   Джисон, всё ещё сидевший на кровати с влажным от тоналки пятном на шее, скривился так, будто ему предложили надеть мешок из-под картошки.   — Ликс, — начал он осторожно, — я, конечно, понимаю, что ты хочешь мне помочь. Но давай посмотрим правде в глаза. Твои толстовки…   — Что — мои толстовки? — Феликс обернулся, и в глазах его мелькнул опасный огонёк.   — Они… прекрасные. Правда. Очень мягкие. И уютные. И пахнут вишней. Но! — Джисон выставил палец вверх. — Они либо розовые. Либо персиковые. Либо нежно-голубые. Либо цвета лаванды. Либо…   — У меня есть белая, — перебил Феликс.   — Белая с блёстками. Я помню. Спасибо, не надо.   — Блёстки маленькие, их почти не видно.   — Ликс, мой отец — доктор наук. Он замечает всё. Если я приду домой в розовой толстовке, он сначала решит, что я перепутал дверь и зашёл в чужую квартиру. А потом начнёт задавать вопросы. Много вопросов. И про толстовку, и про то, почему я вообще в чужой одежде, и…   — Ладно-ладно, — Феликс вздохнул и снова нырнул в шкаф. — У меня где-то была тёмно-серая. Без блёсток. Без рюшей.    — Серая? — Джисон оживился. — Серая — это приемлемо. Серая — это почти чёрная.   — Чёрной у меня нет. Ты же знаешь, мне не идёт чёрный.   — Тебе всё идёт, но факт остаётся фактом: ты — Солнце, а солнце не носит чёрное. — Джисон наконец сполз с кровати и подошёл к шкафу, заглядывая через плечо друга. — А я — Луна. Мне нужен мрак. Тьма. Траур по моей репутации, которую ты сейчас спасаешь тоналкой.   — Твою репутацию спасает только моя дружба, — парировал Феликс, протягивая ему толстовку. — Держи. Серая. Никаких блёсток. Никаких рюшей. Обычная. Скучная. Твоему отцу понравится.   Джисон взял толстовку и придирчиво осмотрел. Серая. Действительно серая. Без единого намёка на блёстки. Он вздохнул с облегчением и принялся натягивать её через голову.   — Спасибо, Ликс, — пробубнил он из-под ткани. — Ты лучший. Я твой должник.   — Да, должник, — согласился Феликс, собирая с пола остатки вчерашних костюмов. — И отработаешь. Будешь писать за меня статьи для газеты. Две недели.   — Неделю.   — Полторы.   — По рукам. — Джисон наконец вынырнул из толстовки и поправил воротник. — Ну как? Шеи не видно?   Феликс обошёл его кругом, оценивая результат. Серая толстовка сидела неплохо, воротник и правда был длинным и хорошо прикрывал шею. Пятно тонального крема почти не выделялось — только если знать, куда смотреть.   — Нормально, — вынес вердикт он. — Но не верти головой слишком резко. И не обнимай отца. И не подставляй шею свету. И…   — Ликс.   — Что?   — Я справлюсь.   Феликс замолчал и посмотрел на друга. Джисон стоял посреди комнаты — взъерошенный, с похмельными кругами под глазами, в чужой серой толстовке, с пятном тоналки на шее, — и улыбался. Устало, но счастливо. Так, как улыбаются люди, которые ни о чём не жалеют.   — Ладно, Луна, — сказал Феликс и шутливо пихнул его в плечо. — Иди. Тебя ждёт допрос с пристрастием. А меня — генеральная уборка. От тебя воняет альфой, и этот запах въелся в подушку.   — Это не альфа, — Джисон направился к двери и на пороге обернулся. — Это Минхо. Разницу чувствуешь?   — Чувствую. Но стирать всё равно придётся.   Джисон рассмеялся и вышел в коридор. Впереди его ждал разговор с отцом. Но почему-то сейчас, в чужой серой толстовке и с замазанным засосом, он не чувствовал ни страха, ни вины. Только тепло. И уверенность, что всё будет хорошо.  

~~~

 

Джисон вернулся домой к десяти утра — ровно в обещанное время. Голова всё ещё гудела, хотя таблетка, заботливо вручённая Феликсом перед выходом, начала понемногу действовать. Серая толстовка сидела на нём мешковато, воротник был поднят до самого подбородка.   Отец ждал его в гостиной. Сидел в своём любимом кресле с чашкой чёрного кофе и утренней газетой. На первый взгляд — совершенно обычная картина воскресного утра. Но Джисон слишком хорошо знал этот взгляд поверх очков. Взгляд, который не предвещал ничего хорошего.   — Доброе утро, пап, — поздоровался он, стараясь, чтобы голос звучал бодро. Получилось не очень.   — Доброе, — отец отложил газету и снял очки. — Проходи. Садись. Рассказывай.   Джисон прошёл в гостиную, стараясь не выдать волнения, и сел на диван напротив отца. Спину держал прямо, руки положил на колени. Никакой суеты. Никаких бегающих глаз. Он готовился к этому разговору всю дорогу.   — Что рассказывать? — спросил он, изображая лёгкое недоумение.   — Как прошла ночёвка у Феликса. Какие фильмы смотрели. Почему на тебе чужая одежда. Почему ты выглядишь так, будто не спал всю ночь. И почему от тебя пахнет алкоголем, хотя ты вроде как пил чай и смотрел ужастики.   Джисон мысленно выругался. Чёртов отец с его чёртовой наблюдательностью. От этого человека невозможно было ничего скрыть. Но попытаться стоило.   — Фильмы смотрели старые, — начал он, тщательно подбирая слова. — Классику ужасов. «Кошмар на улице Вязов», «Хэллоуин», всё такое. Засиделись допоздна. Я уснул прямо в гостиной, а Феликс меня не стал будить. А толстовка… — он коснулся воротника, — мою я испачкал. Попкорном с маслом. Пятно не отстиралось, пришлось одолжить у Ликса.   Отец слушал молча. Не перебивал. Не комментировал. Просто смотрел. И от этого взгляда у Джисона по спине бежали мурашки.   — А запах? — спросил отец, делая глоток кофе. — Алкоголь. Я чувствую. Не нужно быть доктором наук, чтобы его унюхать.   Джисон сглотнул. В горле пересохло. Вот он — момент истины. Можно было продолжать врать. Сказать, что родители Феликса достали бутылку вина на ужин и им налили по полбокала. Что это была просто дегустация. Что он почти не пил. Но глядя в глаза отца — строгие, но не злые, скорее уставшие и обеспокоенные, — он вдруг понял, что не хочет больше лгать.   — Пап, — сказал он тихо, опуская взгляд. — Я… я был на вечеринке. У Феликса мы сначала посидели, а потом пошли туда. Я знаю, что ты запретил. Знаю, что обещал. Но мне уже не десять лет. Я хочу… жить. Не просто учиться и возвращаться домой к девяти. А жить по-настоящему. Встречаться с друзьями. Ходить на праздники. И да, встречаться с альфами.   Он замолчал, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. В гостиной повисла тишина. Такая глубокая, что было слышно, как на кухне капает вода из крана.   Отец долго молчал. Потом вздохнул — тяжело, глубоко, — и поставил чашку на столик.   — С каким альфой? — спросил он. — С тем, что на байке?   Джисон поднял глаза. В лице отца что-то изменилось. Не было ни гнева, ни разочарования. Только усталость. И странное, почти незаметное понимание.   — Да, — тихо сказал он. — Его зовут Минхо. Он учится на последнем курсе. Инженер. У него чёрный байк, и он возил меня на холм — туда, откуда видно весь город. Он… хороший, пап. Правда. Он не такой, как ты думаешь.   — Все они «не такие», пока не становится поздно, — проворчал отец, но в голосе уже не было прежней жёсткости.   — Ты сам говорил, что я должен научиться принимать решения, — осторожно напомнил Джисон. — Что ты хочешь, чтобы я стал самостоятельным. Но как я стану самостоятельным, если ты мне даже шанса не даёшь?   Отец смотрел на него долго. Очень долго. А потом поднялся с кресла и подошёл к окну. Спина его была прямой, плечи — напряжёнными. Он стоял и смотрел на улицу, где ветер гонял последние октябрьские листья.   — Я боялся этого дня, — сказал он наконец. — С тех пор, как ты пошёл в школу. С тех пор, как твоя мать ушла. Я боялся, что однажды ты вырастешь и перестанешь во мне нуждаться. Что появится кто-то другой. И я… — он запнулся. — Я не хотел тебя отпускать. Думал, что если буду держать тебя рядом, то смогу уберечь. Но, кажется, я перегнул.   Джисон слушал, затаив дыхание. Отец никогда — ни разу в жизни — не говорил с ним так. О своих страхах. О своих чувствах. О маме, уход которой оставил в этом доме невидимую, но вечную трещину.   — Пап… — прошептал он, поднимаясь с дивана.   — Подожди, — отец поднял руку. — Я не закончил. Я не одобряю то, что ты сделал. Ты нарушил моё слово. Ты соврал мне. Это было безответственно. Но… — он обернулся и посмотрел на сына. — Ты говоришь, что он хороший. Я хочу в это верить. Я хочу познакомиться с ним. Если ты так ему доверяешь — пусть придёт. Пусть покажет, что он не разгильдяй.   Джисон замер. Он ожидал крика. Наказания. Запрета выходить из дома на месяц. Но не этого. Не приглашения.   — Ты серьёзно? — выдохнул он.   — Я всегда серьёзен, — отец чуть усмехнулся уголками губ. — Приводи его. На ужин. Посмотрим, чего он стоит. И если он тебя обидит, — взгляд его стал жёстче, — я лично прослежу, чтобы его байк сдали на металлолом.   Джисон не выдержал. Он сорвался с места и обнял отца — крепко, порывисто, как в детстве. Тот на секунду замер, а потом неловко похлопал сына по спине.   — Спасибо, пап, — прошептал Джисон, утыкаясь лицом в отцовское плечо. — Спасибо.   — Пока не за что, — проворчал отец. — Но если от тебя будет пахнуть алкоголем ещё хоть раз — никаких альф. Понял?   — Понял. Больше никакого пунша.   — Пунша? — отец отстранился и приподнял бровь. — Ты пил пунш на вечеринке?   — Это неважно, — Джисон отступил на шаг и улыбнулся. — Это уже история. Давняя. Прошлая.   — Вот и славно. А теперь иди умойся. И переоденься. От тебя за километр несёт чужой толстовкой и… кедром?   — Это, наверное, кедровый чай. У Феликса. На ночь.   — Врёшь, — отец покачал головой, но не зло. — Ладно. Иди. Я пока подумаю, что приготовить на ужин для твоего будущего инженера.   Джисон не стал дожидаться, пока отец передумает. Он взлетел по лестнице в свою комнату, захлопнул дверь и упал на кровать, прижимая телефон к груди. Внутри всё пело. Получилось. Он договорился. И теперь оставалось только набрать одно короткое сообщение:   «Минхо, ты не поверишь. Мой отец хочет с тобой познакомиться. Ты как, не против допроса? »   Ответ пришёл быстрее, чем он ожидал. Минхо, кажется, тоже уже не спал. Или ждал вестей.   «Готов. Приду с ромашками и конспектами, книгами. Могу ещё дипломную захватить. Серьёзно, Луна, я готов. Ради тебя — что угодно».   Джисон улыбнулся и прижал телефон к сердцу. Кажется, этот Хэллоуин и правда что-то изменил.  

~~~

 

Папа Феликса — красивый омега с тёмными волосами, подстриженными под аккуратное каре, и мягкими карими глазами, — хлопотал на кухне. Утренний свет заливал столешницу, на плите тихо посвистывал чайник, а в воздухе витал запах свежих тостов и корицы. Он ловко переложил поджаренные ломтики хлеба на тарелку и поставил перед сыном.   — Джисон-и сегодня так быстро убежал, — заметил он, бросив взгляд на Феликса. — Даже не позавтракал толком. Всё в порядке?   — Угум, — промычал Ликс, не поднимая глаз.   Он сидел за столом, подперев щёку ладонью, и по ощущениям размешивал чай уже целую вечность. Ложечка мерно позвякивала о край чашки: дзынь-дзынь-дзынь. Мысли его витали где-то далеко — точнее, вчерашним вечером, в шумной гостиной, где демон с родинкой под глазом целовал его так, будто от этого зависела его жизнь.   — Ликси? — папа подошёл ближе и мягко положил руку на плечо сына.   Феликс вздрогнул. Чашка в его руке дёрнулась, и чай едва не выплеснулся на скатерть.   — А? Что? — заморгал он, возвращаясь в реальность. — Ты что-то сказал?   Папа вздохнул и сел на стул напротив. Взгляд у него был внимательный, понимающий — такой, от которого ничего не скроешь.   — Я говорю: Джисон ушёл, даже не попрощавшись. И ты сидишь тут с таким лицом, будто решаешь судьбу мира. Что случилось, Солнышко? — он чуть улыбнулся, используя домашнее прозвище.   Феликс наконец отложил ложку и поднял на папу глаза. В них читалась целая гамма: растерянность, смущение, лёгкое раздражение и что-то ещё, что он сам пока не мог опознать.   — Ничего не случилось, — сказал он, но голос прозвучал неубедительно даже для него самого.   — Феликс. — Папа скрестил руки на груди и слегка наклонил голову. — Я знаю этот взгляд. У тебя был такой же, когда ты впервые разбил мою любимую вазу и пытался склеить её обратно. Колись. Что произошло на вечеринке?   Феликс сглотнул и отвёл взгляд. Он не знал, как начать. Как рассказать про Хёнджина, про эти дурацкие подсолнухи, про то, что он — тот самый неприступный Феликс, который клялся не подпускать к себе альф, — целовался с ним посреди гостиной и не хотел останавливаться.   — Я... — начал он и осёкся.   Папа ждал. Терпеливо, молча, с той самой мягкой улыбкой, которая всегда помогала раскрыться даже в самые трудные моменты.   — Там был один альфа, — выдавил Феликс наконец. — Не просто альфа. Демон. В костюме демона. С рогами. И он... мы... мы целовались.   В кухне повисла пауза. Чайник засвистел, и папа, не говоря ни слова, поднялся, выключил плиту, налил себе ещё чаю и только потом вернулся за стол. На лице его не было ни шока, ни осуждения.   — И как? — спросил он спокойно, поднося чашку к губам.   — Что — «как»? — Феликс растерялся.   — Целоваться. Как это было?   — Пап!   — Что «пап»? Я серьёзно спрашиваю. — Папа улыбнулся уже открыто, и вокруг глаз собрались лучистые морщинки. — Это был хороший поцелуй? Тебе понравилось? Или ты сейчас сидишь с таким лицом, потому что это было ужасно?   Феликс покраснел так, что веснушки почти исчезли на фоне пылающих щёк.   — Это было... — он запнулся, подбирая слово. — Сносное. Вполне сносное.   — «Сносное», — повторил папа с явным скепсисом. — И поэтому ты уже полчаса мешаешь остывший чай и не слышишь, что тебе говорят? Ликси, я знаю тебя с рождения. Если ты смущён — значит, тебе понравилось. Если тебе понравилось — ты будешь это отрицать. А если ты отрицаешь — значит, этот альфа тебя задел. Сильно.   Феликс хотел возразить, но не нашёлся что сказать. Вместо этого он схватил тост и принялся яростно его жевать, глядя в стену.   — Сказал, что я — Солнце. Что он хотел поговорить до вечеринки. Что я ему важен. И всякое такое.   — И ты, конечно, сразу ему поверил?   — Нет, — Феликс вздохнул и отложил недоеденный тост. — Но я хочу поверить. Понимаешь? Он странный. Он бесит меня. Он смотрел так, будто я — единственный человек в комнате. И он перестал пытаться меня «охмурить». Просто... был рядом. Слушал. Заткнулся, когда я попросил. Я не знаю, что с этим делать, пап.   Папа помолчал, глядя на сына, а потом встал, обошёл стол и обнял его за плечи.   — Знаешь, что я тебе скажу, Солнышко? — он коснулся губами макушки Феликса. — Твой папа тоже когда-то не верил альфам. Думал, что все они одинаковые. А потом встретил твоего отца. Он тоже был странным. Приходил без приглашения. Дарил ромашки, хотя я люблю розы. И смотрел так, будто я — центр вселенной. Я долго не верил. А потом поверил. И не пожалел.   Феликс поднял на него глаза. В них блестело что-то мокрое, но он не позволял этому пролиться.   — Так что, — папа отпустил его и вернулся на свой стул, — дай этому демону шанс. Один. Маленький. Если он его оправдает — хорошо. Если нет — я лично помогу тебе сжечь его плащ.   Феликс не выдержал и улыбнулся:   — У него нет плаща. Он его где-то потерял.   — Значит, сожжём рога. А теперь доедай тосты и рассказывай всё с самого начала. Кто он? Какой у него запах? Он хоть симпатичный?   — Пап!   — Что? Я должен знать, с кем целовался мой сын. Это базовая родительская информация.   И Феликс, вздохнув, принялся рассказывать. Про демона с родинкой под глазом. Про подсолнухи. Про то, как этот невыносимый альфа шёл за ним по пятам и молчал, когда его просили. Про то, как бесит и одновременно тянет к нему. Про всё.   А папа слушал, улыбался и думал о том, что его Солнышко, кажется, наконец начало таять. И это было прекрасно.