Война у престола

Расследование князь вел тихо, как лис у норы. Заводил разговоры с казначеем, с дьяками Разрядного приказа. Не о Федоре — упаси боже - о службе отца его, Алексея Даниловича. И будто случайно, из глухих намёков, проступило. Старый боярин нечисто вёл счёт казённым деньгам. Свидетелей было мало, и те боялись, но золото и намёк на защиту "одного высокородного князя, тоже не жалующего молодую поросль" развязали языки. Однако этого пороху было мало на такой крепкий орех. На Федьку набралось и того меньше, и то пришлось засучить рукава и полезть в самое грязное подполье дворцовых сплетен. Слухи. Сначала — мелкие, как блохи: о дерзких выходках в чужих усадьбах, о пьяном глумлении над иконами в тесном кругу таких же молодых бездельников, о странноватой дружбе со стрельцами из личной охраны. Потом слухи стали чернее, как запекшаяся кровь. Прошлой зимой пропал молодой подьячий из Посольского приказа. Шёпотом говорили, что он позволил себе неудачно пошутить в сторону молодого Басманова на пиру. Князь только плечами пожимал. Грешки. За ним, Курбским, в прежние времена подобного тоже хватало. Но Федькины грешки пахли не удалью, а чем-то иным — холодной, расчётливой жестокостью, которая не остывает со временем, а лишь наращивает ледяную корку. *** На масленой неделе, среди шума и пьяного веселья, Басманов устроил "потеху" — кукольное представление для царя и ближнего круга в малой государевой палате. Посреди закопченной комнаты, над походной ширмой плясали уродливые деревянные фигурки: могучий богатырь с седой бородой, опоясаный палашом, целовал сапоги царю-кукле. А потом появлялся юный, лихой витязь в парчовой сорочке, который ловко подставлял богатырю подножку, садился тому на грудь и начинал со свистом стричь ему бороду огромными коваными ножницами. Все неприлично хихикали, узнавая в поверженном князя. Царь хохотал до слёз, хлопая Федюшу по коленке. Курбский сидел неподвижно, с мёртвой, натянутой улыбкой. Внутри у него всё обрывалось и каменело. Ища спасения от мерзкого зрелища, князь скользнул взглядом по полутьме у дальней стены. Там, в глубокой нише, толпилась группа служилых дворян, что составляли костяк царских "братчин" — попоек, где Иван, сбросив бремя власти, искал простоты и грубоватой прямоты. Взгляд Курбского зацепился за одного из них - невысокого и рыжего точно лисица. И вот эта "лисица" заставила князя мгновенно забыть и о царе, и о Басманове, и о кукольной потехе. Рыжего звали Григорием Бельским. Не князь. То ли отец, то ли дед, Курбский сейчас не вспомнил бы, этого Бельского был выходец то ли из Литвы, то ли из Польши. При дворе Бельского окликали и "литвином", и "ляхом", и тот отзывался на оба прозвища. На царских пирушках он всегда был в заводилах: приветлив, услужлив, готов поднести чару, рассмешить меткой шуткой. В поклонах его не было раболепия знати, зато была какая-то особая, не мужицкая, но внушающая доверие основательность. Бельский стоял недвижно, прислонившись плечом к резному косяку. На спокойном, всегда приветливом лице не было ни улыбки, ни осуждения - оно было пустым. Но глаза — маленькие, светлые, быстрые — были прикованы не к ширме и не к царю. Они, не мигая, буравили Фёдора Басманова. Ни ревности, ни злорадства, лишь холодное, почти безличное внимание. Это был взгляд мясника, оценивающего тушу. Курбский почувствовал странный, леденящий спазм под ложечкой. Он всегда инстинктивно сторонился этого человека. Не из высокомерия — из неприязни, причины которой до конца понять не мог. В "литвине" при всей его обходительности было что-то холодное. Что-то абсолютно чуждое, не дворянское и не холопье, а какое-то иное, безродное. И вот теперь, глядя на этот неподвижный силуэт и ледяные глаза, князь понял. То, что он смутно чувствовал, было ненавистью. Ненавистью не к нему лично, Курбскому, а ко всему их кругу — к знати, к родовитости, к крови, к самой этой породе людей. Ненавистью, которую Иван, ищущий преданности вне родовых связей, почитал за верность и ценил. И теперь эта ненависть безжалостным лучом была направлена на сияющего, не ведающего о ней Федьку. На миг их взгляды — Курбского и "литвина" — встретились, и тот медленно, без угрозы, перевёл светлые глаза на князя. Почтительно склонил голову. Но в этом кивке, в этой почтительности было что-то чудовищное. Будто сказал: "Вижу. Я — здесь. Всё вижу". И снова уставился на Басманова. Царь хохотал, Федька сиял, а Курбскому стало по-настоящему жутко. От того, что в этом смехе, в этом лицезрении собственного унижения, он увидел не просто злую шутку, а ритуал его низложения и вознесения нового идола. И жутко еще от того, что понял: игроков больше, чем он думал. И один из них — тот, кто стоит в тени, — не играет. Он ждёт. И его холод терпеливее любой страсти. Но время тихих наблюдений истекло.