Шпилька с фонарём

      Между пальцев зажата палочка. Розовое золото с чистыми, жемчужными бликами. На конце, едва едва не падает - висит фонарь.        Одри вертит её в руках. Неожиданная находка с утра. Вместо пачки таблеток, часов на тонком замке и карманного блокнотика. Только китайская палочка и записка.        Ровный, аккуратный поцелуй в уголке. Губы Рафаила она узнает из тысячи. Интересно, какую из теперь почти не различимых помад он взял? На туалетном столике они стояли - только место захламлять. В один ряд, все с чёрными, траурными колпачками.        Пальцы чувствуют плохо, но гладкую поверхность палочки приятно ощущать под подушечками. Она отчего-то согревала. Одри казалось, что там и греть нечего.        Из постели вставать не хотелось. Она любовалась. Вертела, рассматривала с разных сторон. Водила указательным пальцем от основания, до висящего фонаря. Он был… Просто красивым. Слова вертелись, но уже давно не шли в голову. Как будто часть из них вынули, оставив только окончания.        Она привыкла. Но, бывали мгновения, когда всё равно терялась. А улыбка на лице? Когда Одри поняла, что это её, так испугалась. Палочка вылетела из рук, её откинули на край кровати. Одри зажмурилась. Руки шуршали в покрывале, нащупывая колени. Они бежали по плечам, нащупывали кожу головы, ерошили волосы.        Одри так боялась, что ещё секунда, две, да даже десять, и ей придется открыть глаза. Спустить ледяные ступни на пол, засунуть их в тапочки и встать. Куда-то идти, кому-то кивать.  Мгновение хотелось продлить.        А на тумбочке зашелестела записка. Её кончик от ветра ударялся об дерево, привлекая внимание.        Все усилия Одри ушли на то, чтобы оторвать от себя одну руку. Вторая обнимала за плечо, без неё будет невыносимо.        Ладонь наощупь искала записку. И нашла. Только читать Одри её не стала. Может струсила, может…        Она махнула головой, волосы упали на лицо, прядь прилипла к губе. Противно.        Надо встать. Заставить волочь себя в новый день. В каждый новый день. Хотя бы дойди переодеться. Шкаф полниться от одежды. Рафаил, преследуемый какой-то своей манией, стал скупать всё подобно Давиду.        Одри закатила глаза. Свесила ноги с кровати. Ещё накрытые. Таким мягким одеялом, как облаком из сахарной ваты. Придала усилие вырвку, сбросила в сторону.        Теперь она оголена. Нет никакого кокона. Чувствует себя безобразно открытой. Голой в пустой комнате. Ночнушка не спасает, и Одри бежит к шкафу. Хватает первое, у чего есть рукава. Длинные штанины тоже подходят.        Выходит вполне себе приличный образ. Так кажется Одри. Брючный костюм в сочетании с красной рубашкой, акцент на золотых украшениях. Толстый браслет поверх хлопкового пиджака, вроде бы, такое было в моде. Последними Одри застёгивает красные серёжки. Как она их не любит. Не видит куда вставлять и старается угадать, пальцы слушаются плохо, а посмотреть в зеркало… Она не может. Это как обед молчания. Он нерушим. Нельзя и точка.        И уши ноют. Весь день досаждают, длинной, монотонной болью.        Волосы она завязывает в пучок. Сцепляет их пластиковым крабиком в виде длинного банта. Добавляет каплю небрежности.        По ступеням спускается медленно. Но, они всё равно скрипят выдавая её. Во всем остальном доме не пахнет тягостью и тоской. Даже коридор пронизывают лучи тёплого солнца. Рафаил старался.        С кухни тянет яичницей, поджаренным хлебом и травяным чаем. У них несколько полок забито чаями. От стресса, тревоги, бессонницы, от проблем с животом. Правда на вкус, Одри из совсем не различает.        Заранее читает состав и делает вид, что чувствует клюкву. Или кислинку облепихи.  – Доброе утро, – Рафаил оборачивается в первую секунду, как Одри переступает порог. Нежно улыбается, держа в одной руке сковороду.        На нём тёмно-коричневый фартук, местами заляпанный кляксами сырого теста и муки. Он выглядит слишком по-домашнему. Одри хочется плакать.        Но, слёзы на глаза не выступят. Как бы не сжималось сердце и внутри не дрожала каждая мышца. Ей нужно взять себя в руки.        На лице Рафаила уже проскользнуло беспокойство. Он отставил сковороду в сторону, прокрутил конфорку до звонкого щелчка. Руки пару раз ударил о фартук, но, кажется только сильнее пыль поднял.  – Милая, что тебе снилось? – Рафаил оказался рядом, провёл вниз по плечам, но, прежде чем руки успели сомкнуться в объятиях, Одри успела выскользнуть.  – Снился сад, – она спешно отодвинула стул и присела, заглядывая в свою чашку.        По глянцевой стенке катилась капелька, оставляя некрасивый развод. Одри ощущала себя такой же, маленькой, бледной каплей, от которой остаются только пятна. Они портят общий вид, она же… Портит жизни.        Не может позволить себе обнять Рафаила каждый раз, когда видит его глаза. Ненавидит себя.        Одри пальцем мажет по кривой линии чая, стирая её. Прикусывает губу, сильно давя зубами. Останавливается когда чувствует, что может пойти кровь. Рафаилу не нужны лишние проблемы.  – Я с утра перебирал шкафчики, помнишь мы выбирали новые полки на столешницу?  – Помню, – Одри отзывается нехотя, выплывая изнутри себя.  – Там на нижней полке скопилось много разного джема, поэтому к завтраку придётся выбрать, – он отвернулся обратно к плите, возле неё стояли стеклянные розеточки, – ежевичный, абрикосовый, клубничный… – Я только яичницу буду, – Одри остановила его, когда очередь приближалась к малиновому.        Чужие плечи поднялись, а она почувствовала тяжелый вздох. Не видела, но знала как Рафаил поджал губы до тонкой полосочки. Как руками провел по ободку розеточки.        Закрыла глаза когда тот повернулся. И не смогла дышать когда шаги начали приближаться. Чужие руки снова на её плечах. Обнимают мягко, невесомо.        Рафаил подталкивает аккуратно. Ладонь ведёт выше, к шее, спрятанной за волосами. Задумчиво водит по ней, и эти круги успокаивают.        Одри откидывает голову на чужую грудь и руки Рафаила перемещаются на её. Это не прелюдия, в этих движениях нет намёков, они родные и тёплые.  – Я не знаю, когда всё изменится, – честно признался ангел, – и не тороплю тебя.  – Но тебе больно, здесь, рядом со мной, – Одри сильнее жмурится, она уже летит в прорость. Её личная трагедия то, как учащённо бьётся сердце Рафаила. Оно не умеет врать и говорит о боли больше, ничего не скрывая.  – Я отдал всё, чтобы быть с тобой.  – Зачем? Разве это то, о чём ты мечтал?  – Ты не виновата в том, о чём я мечтаю. Эти воздушные замки строю я сам и только мне отвечать, если они сдуваются.  – Но я не хочу смотреть, как сдуваешься ты, – Одри открыла глаза, необъяснимо яркие зрачки смотрели на неё сверху. В Рафаиле хотелось спрятаться. Да так, чтобы навсегда.        Почему в жизни не происходит ничего навсегда? Почему приходится сражаться? А если всё время надо бороться, то зачем всевышней посылает любовь? С ней ведь хочется остановится. И ничего не менять.        Был бы только он, их каждый день и нежность, Одри бы не заламывала по ночам руки, не разрешая себе прикоснуться к спящему ангелу. Она хотела любить.        Но, если она снова пустит Рафаила под кожу, будет касаться чужой спины, бархатной шеи, ночью засыпать и чувствовать ладони на талии, то пройдёт время и за её защиту он и вовсе умрёт.  – Одри, вернись ко мне, – Рафаил нагнулся ниже, зашептал на самое ухо, – я стараюсь, но ждать тяжелее и тяжелее. Попробуй, будем шагать вместе. Хотя бы сегодня. На один день.        Тень падала на лицо Рафаила и он весь выглядел слишком трагично. Её умолял ангел и, как можно было сказать нет? Как она довела его до такого состояния?        Почему вокруг неё снова тёплые ладони? А на кухне небольшой ветерок разгоняет сладкий запах джемов. Её не осуждали за то, насколько трагично воспринималось всё вокруг. Но и не позволяли тонуть.  – Надо двигаться вперёд, давай попробуем, – со вздохом заключила Одри и её тут же мягко поцеловали в лоб.        Рафаил отступил сразу после. Вернулся к столешнице и принялся выставлять на стол джемы. А Одри болтала ногами ожидая, пока её ангел перестанет суетиться и наконец сядет. От чая перестал идти пар, он остыл и еле еле отдавал теплотой. Но кружка была горечевата и Одри не жаловалась.        Взглядом блуждала по кухне, как будто только вернулась домой после долгого отъезда. На подоконнике стояла стеклянная ваза, скорее широкая, чем высокая. Она напоминая пышную фигуру француженки. Хотя, может и не так, в ней стояли гортензии.        Нежно розовые, под цвет её новой шпильки. Свежие и очаровательные. Очень нежные, видно, с какой любовь Рафаил их выбирал. На сердце теплело. Глубокий лёд давал трещины.        Букет был пышный и большой. С ним вся кухня смотрелась иначе. От ветра, его немного закрывала полупрозрачная занавеска, колыхаясь то в одну, то в другую сторону.  – Пора кушать, милая, – Рафаил отодвинул стул рядом, не стал садиться на другую сторону, как он обычно делает.        Пододвинул ближе к ней сахарницу и принялся мазать на тосты джем.        У Одри были большие проблемы с выбором. Хочет ли она насыпать сахар? Просто, чтобы Рафаил на секунду ей улыбнулся. А может не хочешь? Только продукты переведёт, а вкуса не почувствует.        Думая, она ковыряла яичницу. Уничтожила весь желток, размазав его по остальной части. Наколола на вилку дольку огурца и проглотила. Практически не жуя, пока не передумала.        За последние несколько месяцев она прилично скинула в весе. Перестала раздеваться при Рафаиле, кого вообще привлекают кости? А у неё то ничего больше не оставалось. Бёрда, на которые ангел любил класть свои ладони или, засыпать в обеденные часы в саду, уменьшились. Грудь тоже стала визуально выглядеть хуже. Одри казалось, что даже соски сморщились. Боялась оттолкнуть.        Она не могла предложить что-то больше. Никакой помощь от неё не было.  – Мне так нравится на тебя смотреть, – подперев щёку рукой произнёс Рафаил.  – Боже, не начинаю, я так перед тобой виновата за глаза, – Одри выпалила сразу, опуская голову к тарелке, пряди падали с двух сторон от краёв, едва не касаясь жирной посуды.  – Я стал видеть гораздо больше, солнце, – Рафаил с хрустом откусил бутерброд, отвернувшись.        Разговор дальше не клеился и он не хотел задевать незатянутые раны. И всё равно делал это каждым словом.        Он не успевал сориентироваться, как Одри снова сжималась, её хлипкая, бледная аура вся тряслась. Её надо было завернуть и спрятать, да только такой возможности не было. От самого себя не убежать.        И Рафаил пробовал ещё. Двигался ближе, успокаивающе клал руку на ногу. Медленно вёл от колена выше по бедру. Старался не пугать. – Ты читала записку? – спросил он, когда тарелки оказались пусты.  – Да, – соврала Одри быстрее, чем успела подумать.        Расстраивать ангела она не хотела. Не ещё раз за утро.  – Ты придёшь? Я украшал летнюю беседку по меньшей мере последнюю неделю.  – У меня есть право выбора? – Одри невесело усмехнулась, не решаясь поднять взгляд.        Думать о том, что для неё снова столько делали не приносило удовольствия. Как бы она не старалась почувствовать искреннюю радость. По телу разливались самые нехорошие мысли. Ядовито шипели и чёрной пеленой обволакивали рассудок.  – Конечно. Я в любом случае буду с тобой. Но, мне хочется разбавить наши дни чем-то трепетным. Ты, я и сад. Подумай, хорошо?  – Я лучше не буду думать. Приду. Пока не решила обратного. Не хочу, чтобы твоя инициатива была напрасной.  – Я люблю тебя. И ничего не может быть напрасно.        До вечера Одри гуляла по дому. Если это можно было назвать прогулкой. Смотрела на книги, но ни одной в руки не взяла. Её медицинская литература, сейчас казалась Боди-хорором. А на страницах прятались ночные кошмары.        Все её прошлые знания надёжно прятались. Она и думать не смела ставить себе диагнозы. И лечить тоже не собиралась.        Время тянулось медленно, а Рафаил куда-то ушёл. Его она тоже не пыталась найти. Скорее всего готовится к вечеру.        Когда первые красные блики начали играть на стенах, Одри достала записку. Ей следовало знать, к чему она точно не будет готова.        «Прошу вашей руки, сердца и первый танец. Сегодня в восемь. Навсегда, Ваш Р.»       Любить сильнее невозможно. Людям невозможно. А ангелам? Насколько большая душа у них? Как много чувств она может в себя поместить, пока не переполниться?        Одри поднялась в комнату в начале седьмого. У неё было два часа, но разве это время на подготовку? Платье она выбирала под шпильку.        Пышное, под цвет сакуры, платье в пол. От талии до конца подола были прошиты аккуратные цветочки. С открытыми плечами, потому что Одри могла быть уверена только за своё зону ключиц и осанку. На шею она выбрала кулон на золотистой цепочки. Миниатюрное сердечко. Его сложно заметить, но, Рафаил должен помнить, как дарил его на годовщину.        С причёской она провозилась дольше, пучок всё не выходил таким, каким она его видела. Косил влево, распадался, или наоборот, был перетянут намертво.        Время поджимало и последний вариант Одри переделывать не стала, наискосок заколола палочку и побежала в сад.        Впервые за долгое время в её груди проснулся трепет. Она не могла успокоится и бежала быстрее, цокая каблуками. Узенькая дорожка из натуральных камней извивая вела до беседка.       Там, по колоннам плелась ложа, а на карнизных балках купольной крышы висели фонари.  Те же, что на китайской палочке.  – Одри, прошу, подари мне этот вечер, – за её спиной оказался Рафаил. Его рука мягко легла на поясницу и Одри нервно сглотнула.        В его глазах танцевали отблески солнца и свет фонарей. Завораживает. Вгоняет в краску.  Он вёл аккуратно, до центра беседки.  – Потанцуем? – Рафаил улыбался головокружительно.        Он сместил руку так, что встав перед Одри, она всё ещё полностью огибала её талию.        Когда вокруг разлилось тихое звучание скрипки Одри поняла, что думать больше не может. Она плыла вслед за Рафаилом, полностью отдавшись его шагам.        Прижималась ближе, так, что между ними не оставалось места. Продолжала кружиться, смотря в чужие глаза. Ей что-то говорили. На самом деле много всего, но в ушах стояла пелена, а за ней была слышна только скрипка.        Бархатистый голос Рафаила лился фоном, и как ни старалась, слов Одри не разобрала.        Поняла, что вся горит, когда ангел наклонился и поцеловал её. Робея, захватил нижнюю губу, провёл языком.        Его глаза были закрыты, он, казалось, пытался насладиться на дни, недели вперёд. Поцелуи были медленными, но их было так много, что Одри стало нехорошо.  – Что же ты со мной делаешь, – прошептала она прежде, чем упасть на мягкую банкетку.        Пальцы Рафаила за спиной шуршали и развязывались корсет. Ладони Одри сжимали чужую рубашку и притягивали ближе, ещё ближе.        Из-за платья она не могла почувствовать Рафаила так, как ей хотелось бы. Сегодня может стать исключением. Она забыла какого это, хотеть ангела. Сгорать под ним, чувствовать, как зацеловывают шею.        Сердце билось быстро-быстро, голова кружилась, а мыслях было только одно – границы снова стираются. Ей наконец-то хорошо.  – Рафаил, ты негодник, – откинув голову, Одри крикнула так, чтобы её голос этом разнесся по саду. А потом ощутила как язык петляет по её груди.        Мягкие губы, влажные поцелуи, Рафаил нежно обхватывает правый сосок, посасывая его. Руками ниже стягивая платье. Когда оно падает на пол, Одри ногами цепляет чужую поясницу, прижимая к себе.        У ангелов непростительные размеры. Когда между её ног оказываются чужие бёдра и возбуждение ощущается так близко, она дразня цапает спину.        Одной рукой спускается ниже, падает на ремень, вытягивает его, а потом бросает и расстёгивает ширинку. Рафаил сам уже у резинки её трусов, оттягивает и ныряет под них пальцами.        Начинают они одновременно. Только Одри медленнее, всё ещё неуверенно, боясь, водит по члену. Через трусы, играя с выдержкой ангела.  – Одри, как я ждал, – он порывисто дышит, вдыхая запах её шеи, вводит один, два пальца.        Слышит стоны на ухо, ускоряя темп. Вынимает, когда чувствует, как дрожат чужие ноги.        Дует весенний ветер, прохладный. Но им жарко. На раскиданных вещах, Рафаил нависает сверху. Улыбается так, как самый настоящих похотливый демон. Но ему идёт.  – Пожалуйста, – Одри не стоит говорить больше, в неё входят сразу. Член проникает плавно, не до конца. Но, когда ангел начинает двигаться, Одри сама давит на поясницу чтобы почувствовать всего.       Она так старалась закрыться. Так бежала. Отталкивала, тысячи раз избегала Рафаила. И только усилила их связь. Страсть, накопленная за всё время, теперь пульсировала внутри неё.  – Рафаил, ты только не останавливайся, – последнее, что удалось ей сказать прежде, чем откинув голову застонать.        Может она и права, чем нежели, месяцы или уже завтра, на пороге их будет ждать новое испытание. Но сейчас ей нет до этого никакого дела. Из причёски выпала китайская палочка.