Между долгом и сердцем

Спустя долгие месяцы после жестокого нападения Цепей, разрушенная Риверра постепенно возвращалась к жизни. Улицы, некогда охваченные хаосом и страхом, теперь наполнялись привычным городским гулом: стуком колёс экипажей, перекличкой торговцев, шёпотом горожан, обсуждающих последние новости. Кое‑где ещё можно было заметить мрачные следы недавней трагедии — обугленные фасады домов, заколоченные окна, пустыри на месте разрушенных зданий. Но благодаря щедрой помощи аристократии и самоотверженности самих жителей город довольно быстро оправлялся от потрясения. К счастью, Цепи успели разрушить лишь окраины: остановленные отважными членами Пандоры, они так и не добрались до центра, сохранившего своё величие. Наблюдая за возрождением столицы, многие с ностальгией вспоминали те безмятежные дни, когда на улицах звенел радостный смех, а из открытых окон домов доносились звуки музыки. Теперь эти воспоминания казались почти нереальными — словно фрагменты из давнего сна. После месяца всеобщей скорби любое веселье казалось неуместным, почти кощунственным. Никто не знал, сколько ещё продлилось бы это тягостное оцепенение, если бы не внезапная весть, всколыхнувшая весь город: Дом Найтреев объявил о предстоящем бале в честь дня рождения младшего сына герцога Бернарда Найтрея — Элиота. Многим такое решение могло показаться опрометчивым и даже вызывающим: устраивать праздник после стольких потерь казалось сродни пиру во время чумы. Однако даже опытные члены Пандоры неожиданно сочли это неплохим тактическим ходом. Они понимали: чем дольше Риверра будет погружена в траур, цепляться за прошлое и оплакивать погибших, тем глубже её жители погрязнут в пучине отчаяния — а значит, станут лёгкой добычей для Цепей. Бал мог стать символом возрождения, напоминанием о том, что жизнь продолжается, несмотря на все испытания.   За приготовления к балу взялись почти за месяц до дня рождения Элиота — с таким размахом событие не устраивалось уже несколько лет. Особняк Найтреев, величественный и строгий в своей классической архитектуре, постепенно преображался: прислуга суетилась без устали, развешивая шёлковые и цветочные гирлянды, расставляя вазы с экзотическими цветами и полируя до зеркального блеска старинные канделябры. Мастера кропотливо продумывали каждую деталь — от узоров на оконных занавесках до расположения светильников, чтобы создать атмосферу изысканного торжества. Повара согласовывали меню, экспериментировали с новыми рецептами и тщательно отбирали лучшие продукты. Втайне от самого именинника был заказан огромный многоярусный торт, украшенный сахарными цветами и инициалами наследника. Кондитеры трудились над ним с особым рвением, не подозревая, что сам Элиот терпеть не мог шумные сборища. Наследник дома Найтреев посещал балы исключительно из уважения к гостям и потому, что так полагалось по этикету. В глубине души он находил эти мероприятия утомительными: фальшивые улыбки, пустые разговоры, необходимость поддерживать светскую беседу с людьми, чьи имена он едва помнил. Элиот предпочитал уединение библиотеки или тихие вечера с книгой шумным празднествам, но долг был превыше личных желаний. Винсент, как никто другой, понимал его состояние. Он и сам не слишком любил подобные события, где приходилось надевать маску дружелюбия и любезно отвечать всем и каждому, кто желал заговорить с тобой — будь то обсуждение погоды или последние сплетни. Винсент с куда большей радостью взялся бы за новое задание от Пандоры, но у него, как и у Элиота, не было выбора. На правах старшего брата — пусть и сводного — Винсент обязан был явиться в главный зал особняка Найтреев. Ему предстояло не только общаться с гостями, демонстрируя безупречные манеры, но и в назначенный час, вместе с остальными членами семьи, торжественно поздравить Элиота с днём рождения. И хотя внутри него боролось желание сбежать, он знал: долг и семейные обязательства требуют присутствия — и он выполнит их с достоинством, как и подобает представителю знатного рода.   — Ты мог бы хоть проявить уважение, даже если тебе всё это не нравится! — резкий, недовольный женский голос заставил Винсента замереть на полпути. Он шёл по длинному коридору особняка, погружённый в свои мысли, но теперь остановился, настороженно вскинув голову. Звук доносился из гостиной — Винсент узнал интонации, полные раздражения. Осторожно приблизившись к двери, он задержался на пороге и прислушался. Голос принадлежал Ванессе — старшей дочери семьи Найтрей. Она никогда не скрывала своего отношения к нему: в её глазах он оставался чужаком, ставшим приёмным сыном герцога Бернарда, оказавшимся в их доме лишь по капризу судьбы. Винсент горько усмехнулся про себя. В судьбу он давно уже не верил. Он перестал надеяться на чудеса и счастливые случайности много лет назад — с тех пор, как оказался в Бездне. Сто лет минуло с той поры, но воспоминания о тёмных глубинах, где время течёт иначе, всё ещё настигали его в ночных кошмарах. — Мне ни к чему столь громкий праздник, — донёсся до него спокойный, чуть усталый голос Элиота. — Если так нужно отмечать этого дурацкий праздник, почему мы не можем устроить все в узком кругу? Только семьей? — Потому что так не принято, и ты это прекрасно знаешь. До Винсента донесся печальный вздох. Он мог поклясться, что в данный момент Элиот опустил голову, соглашаясь с сестрой. Он уже собирался войти в гостиную, чтобы положить конец этому напряжённому разговору, но что‑то остановило. В тоне брата звучало не просто равнодушие — за словами угадывалась глубокая усталость, словно сама мысль о предстоящем бале давила на Элиота тяжёлым грузом. За дверью повисла тишина, наполненная невысказанными упрёками. Винсент почти физически ощущал, как накаляется атмосфера в комнате. «Похоже, не я один тут мечтаю оказаться где‑нибудь подальше от этого торжества». Винсент сделал глубокий вдох, расправил плечи и наконец решительно толкнул дверь. — Что у вас тут происходит? — спросил Винсент, переступая порог гостиной. Ванесса резко обернулась. Её тёмные волосы, в обычное время собранные в элегантный пучок, сейчас были слегка растрёпаны, а в карих глазах сверкало неприкрытое недовольство. Она стояла у камина, сжимая и разжимая пальцы — явный признак того, что эмоции вот‑вот возьмут верх над светской сдержанностью. — Полагаю, это твоё влияние? — вскинув голову, заявила она, указывая на Винсента. — Не понимаю, о чём ты, — спокойно ответил он, стараясь не выдать внутреннего напряжения. — Я только что пришёл, так что позволь пояснить, в чём ты снова меня обвиняешь? Ванесса сделала несколько резких шагов в его сторону, и Винсенту внезапно захотелось сделать шаг назад, к спасительной двери. Но он сдержался, расправил плечи и остался на месте, сохраняя невозмутимый вид. Элиот, сидящий за спиной сестры в глубоком кресле, поднял голову. — Ванесса, — мягко позвал он сестру. — Винсент тут ни при чём. — А мне кажется, что при чём, — не унималась Ванесса, переводя взгляд с одного брата на другого. — Ты неоднократно говорил, что все наши балы — бесполезная трата времени и денег. И вот теперь Элиот считает так же! Даже в свой день рождения он предпочитает общество книг шумному торжеству! Винсент усмехнулся, но в этой усмешке не было насмешки — лишь лёгкая горечь. — Что в этом плохого? — спросил он, глядя прямо в глаза Ванессе. — Разве стремление к тишине и знаниям — это преступление? Или в доме Найтреев теперь запрещено иметь собственное мнение, если оно не совпадает с общепринятым? В комнате повисла напряжённая тишина. Ванесса на мгновение растерялась, не ожидая столь прямого ответа. Элиот слегка приподнял бровь, оценивая смелость слов Винсента. Даже пламя в камине, казалось, замерло на миг, прежде чем вновь затрепетать, отбрасывая причудливые тени на стены. — Ну знаете, — раздражённо выдохнула Ванесса, с силой разглаживая складку на юбке, будто это могло унять её досаду. Кинув последний испепеляющий взгляд на Элиота, она стремительно направилась к выходу. Проходя мимо Винсента, она едва не задела его плечом — движение вышло нарочито резким, почти вызывающим. Винсенту пришлось посторониться, пропуская сестру, отмечая, как напряжены её плечи, как порывисты движения — Ванесса была не просто раздосадована, а по‑настоящему рассержена. Дверь захлопнулась за ней, оставив после себя тяжёлую тишину. — Спасибо, — донеслось до Винсента со стороны Элиота, и он медленно обернулся. — За что? — За поддержку, — тихо ответил тот, неотрывно глядя в пламя камина. Голос прозвучал тихо, но твёрдо, без тени иронии. — Ты не стал спорить с Ванессой, не начал оправдываться. Просто… встал на мою сторону, даже не сказав ни слова, хотя мог этого не делать. Винсент кивнул, внезапно осознав, что впервые за долгое время Элиот обратился к нему не как к ненавистному сводному брату, обязанному соблюдать приличия, а как к человеку, которому можно доверять. — Пустяки, — произнёс он, пытаясь скрыться за привычной сдержанностью, и направился к двери. Шагая по коридору вслед за Ванессой, он ощущал непривычную лёгкость, словно между ним и Элиотом только что возникла тонкая, но прочная нить взаимопонимания.   Как бы на хотел Элиот, а никто не собирался отменять празднования. К назначенному дню, величественные залы особняка Дома Найтрей были украшены гирляндами из живых цветов, хрустальные люстры переливались в свете тысяч свечей, а музыка струнного квартета наполняла пространство изысканными мелодиями. Среди гостей собрались представители всех Великих Домов — их наряды сверкали драгоценностями, а разговоры велись вполголоса, перемежаясь дипломатическими улыбками и осторожными намёками. Большую часть из них Элиот не знал и никогда не видел, да и не факт, что они его знали в лицо. Почти все гости явились отдать дань уважения, и не важно, знакомы они были с именинником, или нет. Бал шёл своим чередом: музыка, танцы, разговоры. Винсент едва успел войти в зал, как вокруг него тут же образовалась группа благородных дам — все как на подбор в роскошных платьях, с изысканными причёсками и лучезарными улыбками. Они наперебой заводили беседы, восхищались его манерами, шутили и смеялись, пытаясь привлечь внимание. Винсент улыбался им, вежливо отвечал на комплименты, смеялся над их шутками — но всё это оставалось в строгих рамках светского этикета. Его взгляд скользил поверх голов собеседниц, незаметно изучая гостей. Он старался не думать о том, что где-то там, среди гостей может быть Зарксис Брейк, сопровождающий леди Шерон. — Ах, лорд Винсент, вы сегодня просто ослепительны! — прощебетала юная леди Эмилия, кокетливо склонив голову. — Этот фрак так идёт к вашему цвету глаз! Винсент улыбнулся, слегка поклонившись: — Вы слишком добры. Ваши комплименты заставляют меня краснеть — хотя, боюсь, этикет не позволяет джентльмену столь бурных проявлений чувств. Дамы дружно рассмеялись. — Говорят, вы участвовали в том страшном сражении с Цепями, — тихо произнесла леди Маргарет, понизив голос и слегка коснувшись его рукава. — Должно быть, это было ужасно. Они ведь такие чудовищные! Как вы не испугались? Винсент на мгновение замер, улыбка чуть дрогнула, но он быстро взял себя в руки. Воспоминания о битве за Риверру заставили вспомнить и о Брейке, благодаря которому он выбрался почти невредимым. Подобные воспоминания влекли за собой неприятные последствия: в мыслях тут же всплывали фрагменты событий в штабе Пандоры. Разговор с Брейком — напряжённый, почти резкий, — и внезапный поцелуй. Краткий порыв самого Винсента, о котором он уже почти забыл… или пытался забыть. Он невольно сжал пальцами край рукава, стараясь отогнать наваждение. Сейчас не время для этого. Бал, светское общество, изысканные улыбки — всё это требовало полной сосредоточенности. — Каждый из нас делал то, что должен, — уклончиво ответил Винсент. Больше он их не слушал. Уловив момент, когда Эмилия отвлеклась на проходящего мимо слугу, а Маргарет обернулась на чей-то громкий смех, Винсент извинился и ловко проскользнул к высоким дверям, ведущим на балкон. Тёплый вечерний воздух окутал его, едва Найтрей переступил порог. Балкон выходил на сад, освещённый лунным светом, и был пуст — идеальное место, чтобы перевести дух и собраться с мыслями. Винсент облокотился на перила и прикрыл глаза. — Кого я вижу, неужели сам лорд Винсент, по каким‑то причинам сбежавший от своих поклонниц? — раздался за спиной знакомый насмешливый голос. Винсент резко обернулся. Зарксис Брейк стоял в дверном проёме, прислонившись к косяку, с фирменной ироничной улыбкой. Его красный глаз блеснул в свете, пробивавшемся из зала, а Эмили на плече дёрнулась, точно поклонившись. — Брейк, — коротко кивнул Винсент, стараясь сохранить хладнокровие. — Ты тоже здесь. Неожиданно. — О, для меня это такая же мука, как и для вас, лорд Винсент, — Зарксис сделал глоток из бокала, прихваченного из зала, и подмигнул. — Но дела есть дела. Не мог же я оставить мисс Шерон одну, зная, что поблизости притаился Охотник за головами. Он шагнул на балкон, и дверь за его спиной тут же захлопнулась, оставляя позади шум толпы и звуки музыки, доносящиеся из зала. — Смею признать, что заметил, как вы ловко ускользнули от своих обожательниц — это было весьма артистично. Неужели вам настолько не нравится их общество? — Они назойливые, словно мухи, — резко ответил Найтрей, не заботясь о том, если кто‑то их услышит. — Всем этим дамам не столько интересен я, сколько моё положение в обществе. Ради титула они готовы закрыть глаза даже на это… Он поднял руку, указывая на свой правый глаз — тот самый, из‑за которого сто лет назад им с Гилбертом приходилось жить на улице, терпеть побои и издевательства, пока не появился Джек Безариус. Зарксис молча окинул его взглядом, и на мгновение его улыбка стала менее насмешливой. — Но ведь не цвет глаз делает нас теми, кто мы есть на самом деле, — тихо заявил он, делая шаг ближе. — Не красные глаза делают убийцу убийцей, и не зелёные глаза делают из Оза доброго и отзывчивого мальчика, готового помогать всем и каждому. Цвет глаз — это лишь особенность. У меня вот вообще нет одного глаза. Точно повторив движение Винсента, Брейк коснулся светлой чёлки, за которой скрывался чёрный провал глазницы. На мгновение его лицо стало серьёзным, лишённым привычной насмешки. Винсент замер, взгляд невольно задержался на том месте, где когда‑то был глаз Зарксиса. Он знал, что за этой потерей стоит куда больше, чем просто физическая утрата. — Мы — это наши поступки, решения, выбор, который делаем каждый день. Но мир редко смотрит глубже. Для них мы — лишь метки, символы, напоминания о чём‑то страшном или непонятном. И потому мы носим маски, верно, лорд Винсент? Светские улыбки, учтивые поклоны, безупречные наряды… Всё, чтобы скрыть то, что внутри. Винсент медленно опустил руку, но плечи его по‑прежнему оставались напряжёнными, а губы скривились в едкой усмешке. — О, как глубокомысленно, Брейк, — процедил он, чуть повысив голос. — «Мир судит по обложке», «мы носим маски»… Ты прямо философ. Брейк приподнял бровь, но промолчал, терпеливо ожидая продолжения. Винсент сделал шаг вперёд, сокращая расстояние между ними. Голос его стал жёстче, словно металл, закалённый годами горечи: — Думаешь, я не знаю всего этого? Думаешь, мне нужно, чтобы ты читал мне нравоучения о масках и лицемерии? Я живу с этими масками дольше, чем ты можешь себе представить. И помню, каково это, когда они слетают… Он запнулся. Перед глазами, точно насмешка судьбы, промелькнули события столетней давности: они с Гилбертом жили на улице, перебивались подачками богатеев, прятались от непогоды. Винсент тогда неустанно пытался оттолкнуть брата — надеялся, что так Гилберт уйдёт и начнёт новую жизнь, возможно, даже найдёт себе господина. Но Гилберт оставался рядом. Закрывал Винсента от побоев, прятал от насмешливых и гневных взглядов, будто он — проказа или проклятье. Гилберт всегда был рядом… Пока в жизни их обоих не появился Джек. Винсент мотнул головой, отгоняя непрошеные воспоминания. Говорить об этом Брейку он не собирался — пусть тот думает, что пожелает. Главное, что он, Винсент, с годами научился со всем этим жить. Научился играть на чужих страхах и предубеждениях. Из слабости это стало оружием — и одновременно неприступной стеной, не позволяющей другим подойти достаточно близко, чтобы вновь его ранить. Найтрей сжал кулаки и глубоко вздохнул, стараясь восстановить дыхание и вернуть себе самообладание. Этот Брейк… Он вновь смог вывести его из себя. В этот момент в дверях, точно спасительный круг посреди бушующего шторма, возникла служанка. — Прошу прощения, лорд Винсент, — произнесла она. — Госпожа Ванесса зовёт вас в зал, пора поздравлять милорда Элиота. — Иду, — коротко ответил Найтрей. Служанка тут же скрылась за дверью. Не обращая внимания на Брейка, Винсент направился к выходу, уже собирался покинуть балкон — но чужая рука перехватила его за запястье, заставляя остановиться. Несколько долгих мгновений он ощущал, как по телу, словно ледяные мурашки, пробежала дрожь. Винсент резко обернулся, бросив на Брейка ледяной взгляд. Пальцы, сжимавшие его запястье, разжались так же неожиданно, как и схватили. Брейк сделал шаг назад и слегка склонил голову — почти насмешливо, будто извинялся, но в глазах его по‑прежнему таилась колючая усмешка. — Ты всё ещё мой должник, — произнёс Шляпник тихо, с отчётливой язвительностью, которая резанула Винсента не хуже клинка, и отступил в сторону, освобождая путь. Найтрей замер, в груди вспыхнула волна гнева и давней, застарелой обиды. Он сжал челюсти, стараясь удержать рвущийся наружу резкий ответ. Воспоминания о Риверре и событиях в штабе Пандоры вновь зашевелились, но он не позволил себе сорваться. Расправив плечи, словно надевая невидимую броню, он медленно, с нарочитой неторопливостью, направился к двери. Его шаги по каменным плитам балкона звучали ровно и уверенно — ни намёка на смятение. Он не обернулся. Не дал ни малейшего повода думать, что слова Шляпника задели его. Но внутри всё кипело — смесь ярости, горечи и упрямой решимости. Уже на пороге Винсент на мгновение остановился, кривая ухмылка коснулась его губ и тут же пропала, оставшись незамеченной для Брейка. Балкон опустел. Налетевший ветер заиграл полами одежд, скользнул по перилам и улетел вглубь сада внизу. Брейк остался один — он проводил взглядом исчезнувшую фигуру, улыбнулся и тихо произнёс: — Всё ещё…