Фантомная боль

      Австралиец пришел с цветами. Желтыми. Такими яркими, что глазам смотреть больно. Солнце било в затылок, плавило асфальт на парковке у входа. Даниэль шел медленно, шаркая кроссовками по гравию, и думал: «Главное — не споткнуться. Он же засмеет».       Жюль сидел на краю плиты, свесив ноги, будто на пирсе у моря. В своей старой куртке с логотипом, которую Даниэль помнил на ощупь. Странное чувство, словно она должна была остаться в боксах в Сузуке. Волосы взлохмочены, как всегда после того, как снимет шлем. — Долго же ты ехал, — Жюль поднял голову, и в глазах его запрыгали солнечные зайчики. — Я уж думал, что ты не приедешь сегодня. — Пробки, — буркнул Риккардо и плюхнулся рядом, прямо на нагретый гранит. Плечо к плечу. Теплое. Живое. — Ты не поверишь, на светофоре какая-то бабка на «пежо» меня подрезала. Думал, что взорвусь на месте!       Жюль лишь фыркнул. Это был тот самый звук — смешок носом, короткий и колючий, который Даниэль впитывал годами. — Бабка на «пежо», — повторил он, растягивая слова. — А ты пилот формулы. Позор, Риккардо. — Иди ты, — беззлобно отмахнулся старший и протянул ему цветы. — Это тебе.       Жюль взял их. Пальцы у него были длинные, изящные, совсем не такие, какими их представляют у гонщика. Он уткнулся носом в яркие бутоны и зажмурился, словно кот. — Пахнут летом, — прервал тишину он, — И бензином. Ты их в багажнике возил, не так ли? — В кабине, на пассажирском…       Жюль промолчал, но уголок губ дернулся вверх. Они сидели так какое-то время. Ветер шевелил волосы на чужой макушке, трепал воротник его дурацкой куртки. Даниэль смотрел на свои руки, те судорожно сжимали джинсы на коленях. Он не решался поднять глаза. Боялся, что если не будет смотреть, то что-то наверняка исчезнет. — Мне страшно, Жюль, — сказал он вдруг шепотом. — Мне страшно без тебя ехать. — Ты без меня уже сколько лет гоняешь? — Жюль повернулся к нему всем корпусом. Колено коснулось колена Риккардо. Ткань джинсов, шершавая и настоящая. — И ничего. Подиумы берешь. Улыбаешься своей дырой в зубах на весь мир! — Это не то, — голос австралийца дрогнул. — Все это… Пустое. Я в боксы захожу и первым делом ищу тебя глазами. До сих пор. Каждый раз… Я как дебил стою и жду, что ты выйдешь из-за угла и начнешь ругаться: «Дэн, ты снова подрезал меня на повороте!»       Жюль вздохнул. Положил цветы себе на колени и взял старшего за руку. Ладонь была теплой, чуть шершавой. Даниэль вздрогнул, как от удара током. Так тепло не бывает. Так не должно быть. Но он сжал эти пальцы изо всех сил, до хруста, словно хотел срастить их в свою кожу навсегда. — Ну что ты как маленький? — прошептал Бьянки. Он смотрел прямо в глаза, и в зрачках его отражалось белое, выцветшее от жары небо. — Я же здесь. Я никуда не делся. Только не забывай обо мне, ладно?       Даниэль не выдержал. Он потянулся вперед, лбом к его лбу. Дыхание смешалось. Пахло желтыми розами и почему-то морской солью. Француз не отстранился. Их губы встретились где-то на полпути. Это был легкий, почти детский поцелуй. Сухой. Чуть горьковатый от пота и слез, которые Даниэль даже не заметил. Все длилось лишь одно биение сердца. Короткое замыкание.       Риккардо отстранился. В голове гудело. — Я, кажется, всегда тебя… – сказал он в воздух.       Он открыл глаза, чтобы увидеть ответ. Воздух стал густым. В ушах зазвенело, как после аварии.       Перед ним была могильная плита.       Серый гранит. Фотография под стеклом, где Бьянки не улыбается, а смотрит строго и прямо, как в объектив на официальной съемке. Надпись: Jules Bianchi. 1989-2015. Цветы лежали не на коленях у француза, а на холодном камне, желтые макушки покачивались от каждого дуновения теплого ветра.       Рядом никого не было. Никогда не было.       Риккардо сидел один, сжимая в кулаке пустоту. Его ладонь, которой он только что касался живого тепла, лежала на прохладной гранитной верхушке плиты. Он медленно, почти с ужасом, погладил камень. Шершавый. Мертвый. Местами теплый, нагретый только солнцем.       Он встал. Ноги стали ватными, колени заметно дрожали, как после самого опасного поворота в жизни. Даниэль отряхнул джинсы, хотя они были чистыми. Гравий скрипнул под ногами, в горле запершило. — Хорошая была галлюцинация, — признал он вслух. Голос сел, получился какой-то лай, что эхом ударился о соседние памятники и вернулся к нему глухим, бесцветным звуком. — Спасибо, что пришел.       Австралиец развернулся и пошел по гравийной дорожке к выходу. В кулаке, сжатом до боли в кармане, всё еще жгло фантомное тепло чужой ладони.       Этого тепла хватит еще на пару гонок. А там — посмотрим.