Имя на твоей коже

      Клан Годжо был стар. Старше большинства великих кланов, старше самой идеи магической бюрократии. Его корни уходили в эпоху Хэйан, когда колдуны ещё не прятались, а правили открыто. И у старых кланов были старые привычки — например, считать, что кровь важнее выбора.       Сатору Годжо был главой клана. Формально. На практике он игнорировал клановые дела годами, появляясь только тогда, когда нужно было принять решение, которое никто другой не мог принять. Совет старейшин терпел его своеволие, потому что он был Сильнейшим. Но терпение стариков имело пределы.       Когда стало известно, что Годжо живёт с мужчиной — бывшим учеником, главой клана Дзенин, «полукровкой без рода и племени» — совет зашевелился.       А когда стало известно, что Годжо не собирается «продолжать род», старейшины пришли в ярость.       Их ярость имела форму официального вызова на совет клана. Форму требований. Форму ультиматума.       Мегуми узнал об этом за три дня до назначенной встречи. Годжо рассказал ему вечером, сидя на веранде и глядя в сад.       — Они хотят, чтобы я женился, — сказал он буднично, как о погоде, но Мегуми заметил, как его пальцы сжались на чашке. — На женщине. Из хорошей семьи. Которая родит наследника с Шестью глазами.       Мегуми замер. Книга в его руках перестала существовать — он не видел ни страниц, ни букв, только тени, которые уже начали сгущаться под его ногами, реагируя на холод, поднимающийся изнутри.       — И что ты ответил? — спросил Мегуми. Голос был ровным — слишком ровным, даже для него самого.       — Что я подумаю. — Годжо не смотрел на него. Отводил взгляд в сад, где сакура роняла лепестки.       — Ты не будешь думать, — Мегуми почувствовал, как слова выходят тяжелее, чем он хотел. — Ты скажешь им «нет». Сразу. Без обсуждений.       Годжо наконец повернулся к нему. В его глазах — Мегуми видел это так чётко, будто сам обладал Шестью глазами — была не боль, не страх, а усталость. Та глубокая, выжженная усталость человека, который всю жизнь сражался с ожиданиями и проигрывал битву за битвой.       — Я скажу «нет». — Годжо говорил тихо, и Мегуми слышал в этом голосе не сомнение, а знание того, что будет дальше. — Но они не отстанут. Они будут давить. Предлагать. Угрожать. У них есть рычаги — финансы клана, связи, поддержка других семей. Если я откажусь слишком резко, они могут попытаться сместить меня.       — Пусть попробуют, — сказал Мегуми. И в этом «пусть попробуют» было обещание — не угроза, а факт. — Я призову Махорагу на их собрание.       Годжо усмехнулся — слабо, через силу, но Мегуми увидел, как напряжение чуть отпустило его плечи.       — Это будет эффектно. Но не решит проблему.       — Тогда что решит? — Мегуми отложил книгу. Повернулся к Годжо всем телом. Его тени успокоились — они ждали, застыв.       Годжо взял его за руку. Ладонь была тёплой — такой тёплой, что Мегуми почти поверил, что всё будет хорошо.       — Мы пойдём вместе. На совет. Ты и я. И ты покажешь им, что я не их собственность.       Мегуми смотрел на него долго. На усталые глаза. На белые волосы, которые отражали свет луны. На губы, которые говорили «мы» вместо «я».       — Хорошо. — Мегуми кивнул один раз, жёстко, без колебаний. — Я покажу.       Он не знал, что показывать придётся так, как он никогда не делал раньше.

***

      Совет клана Годжо проходил в главном зале родового поместья — том самом, где вешали портреты предков и принимали важные решения. Мегуми был здесь всего раз, и тогда его встретили холодной вежливостью. Сегодня холод стал льдом.       Они вошли под руку — Мегуми в чёрном костюме, который выбрал сам. Никаких кимоно, никаких уступок традициям. Годжо в своём обычном наряде — чёрные очки, голубая рубашка, уверенная улыбка.       Но Мегуми знал, что улыбка — маска. Под ней была усталость. И решимость.       Зал был полон. Старейшины — семеро мужчин и две женщины, всем за семьдесят, в дорогих одеждах, с лицами, которые видели слишком много политических убийств. За ними — младшие члены клана, наблюдатели, советники. И одна женщина, которую Мегуми не знал.       Молодая, красивая, с длинными чёрными волосами и идеальной осанкой. Она сидела рядом с главным старейшиной и смотрела на Годжо так, будто он уже принадлежал ей.       Мегуми почувствовал, как его тени дёрнулись. Не призыв — просто реакция. Чувство чужого на своей территории.       Главный старейшина — старик с седой бородой и глазами, которые ничего не упускали — поднялся с места. Его голос был ровным, но в нём чувствовался металл.       — Годжо-сама, мы рады, что вы приняли наше приглашение.       — Вы сказали «совет клана», — ответил Годжо, не садясь. Мегуми чувствовал, как его пальцы чуть сжались на его руке — не от страха, от напряжения. — Я не мог отказаться.       — А это? — старейшина кивнул на Мегуми, и в этом кивке было столько презрения. — Зачем вы привели постороннего?       «Посторонний».       Слово упало в тишину, и Мегуми почувствовал, как внутри поднимается холод. Тот самый холод, который он научился узнавать после Сукуны. Не паника. Не гнев. Ледяная, кристальная ясность.       Он посмотрел на Годжо. На его профиль — напряжённую челюсть, сжатые губы. На его руку, которая лежала поверх его собственной, тёплая, живая.       После всего, что они пережили. После ночей, когда он держал Годжо, когда тот плакал от бессилия, уткнувшись лицом в его плечо. После того, как он выбрал его — каждый день, каждый час, каждую минуту.       «Посторонний».       — Фушигуро Мегуми — мой партнёр, — сказал Годжо. Голос был твёрдым, но Мегуми слышал в нём усталость — ту самую, которая появляется, когда объясняешь очевидное в сотый раз. — Он не посторонний. Он будет присутствовать.       Старейшины переглянулись. Женщина с чёрными волосами наклонилась к соседу и что-то прошептала. Мегуми не слышал, но Шесть глаз Годжо, возможно, уловили — его челюсть сжалась ещё сильнее.       — Садитесь, — сказал главный старейшина, и в его голосе не было приглашения — был приказ. — У нас есть к вам разговор.

***

      Разговор начался с формальностей. Состояние клана, финансы, территориальные споры, распределение ресурсов. Мегуми слушал вполуха, не садясь — он стоял у стены, прислонившись к колонне, и смотрел.       Его тени лежали у ног спокойно. Пока.       — И наконец, — главный старейшина сделал паузу — театральную, рассчитанную, — вопрос о наследнике.       Годжо не изменил позы. Не дрогнул. Но Мегуми увидел, как его пальцы, лежащие на подлокотнике кресла, чуть сжались.       — Какой вопрос? — спросил Годжо. Голос был лёгким — почти скучающим. Мегуми знал эту маску. Под ней был контролируемая угроза.       — Вы — последний прямой потомок рода Годжо с активными Шестью глазами, — старейшина говорил медленно, вкладывая в каждое слово тяжесть традиции. — Если вы не оставите наследника, клан потеряет свою главную силу. Мы не можем этого допустить.       — У меня есть ученик с дальней кровной связью, — сказал Годжо. Его голос стал чуть холоднее — лёд начинал проступать сквозь маску. — Оккоцу Юта обладает огромным потенциалом…       — Ученик — не кровь, — перебил старейшина, и в его тоне не было уважения — была сталь. — Технику наследуют по крови. Шесть глаз не передаются через обучение.       Он кивнул женщине с чёрными волосами. Та поднялась — плавно, как танцовщица, — и поклонилась Годжо. Её улыбка была идеальной. Тренированной. Пустой.       — Позвольте представить Амамия Хотару, — сказал старейшина. — Дочь главы клана Амамия. Она согласна стать вашей женой и родить наследника. Она молода, здорова, и её проклятая энергия совместима с вашей.       Амамия улыбнулась шире. Мегуми видел эту улыбку — улыбку человека, который привык получать то, что хочет.       Он почувствовал, как холод внутри стал тяжёлым. Не гнев. Что-то другое. Ледяная решимость.       — Я не женюсь, — сказал Годжо. Его голос был спокойным — как поверхность озера перед бурей. — Я уже говорил это.       — Вы говорили, что «подумаете», — старейшина не отступал. — Мы дали вам время. Теперь мы хотим ответ.       — Ответ — нет.       Тишина.       Амамия перестала улыбаться. Её лицо стало жёстким — уродливая трещина на идеальной маске.       Старейшины зашевелились, как змеи в банке — зашуршали одежды, заскрипели кресла, зашептались голоса.       — Годжо-сама, — главный старейшина понизил голос до вкрадчивого шёпота, и в этом шёпоте было обещание боли, — мы уважаем ваш выбор. Но у клана есть потребности, которые выше личных предпочтений. Если вы отказываетесь от брака, мы будем вынуждены рассмотреть другие варианты.       — Какие? — спросил Годжо. В его голосе не было любопытства — была усталая готовность.       — Например, выбор нового главы. Из боковой ветви. — Старейшина говорил так, будто обсуждал погоду. — У нас есть кандидаты, которые готовы выполнить долг перед кланом.       Угроза. Прямая. Неприкрытая.       Годжо молчал.       Мегуми смотрел на старейшин, на Амамию, на их самодовольные лица. На руки, которые тянулись к тому, что принадлежало ему. На рты, которые произносили слова о «долге» и «крови», будто это имело значение.       Холод внутри стал льдом.       Он отлепился от колонны. Шагнул вперёд. Его тени потянулись за ним — не агрессивно, не угрожающе, просто как часть его самого, как дыхание.       — Уважаемые старейшины, — сказал он.       Голос был ровным. Но в нём звенело что-то опасное — то, что заставило ближайших старейшин замереть.       Они повернулись к нему. Все взгляды — любопытные, оценивающие, враждебные.       — Позвольте мне внести ясность.       Мегуми не спрашивал разрешения.       Он прошёл в центр зала. Встал так, чтобы его видели все. Его тени легли вокруг него полукругом — чёрные, плотные, живые.       — Я — Фушигуро Мегуми. — Каждое слово падало, как камень. — Глава клана Дзенин. Пользователь техники Десяти теней. Тот, кто пережил одержимость Сукуной и вышел из неё живым. И тот, кто спит в одной постели с Годжо Сатору уже два года.       Амамия побледнела. Её идеальная осанка дрогнула.       Старейшины напряглись — Мегуми видел, как их проклятая энергия дёрнулась, защитная реакция.       — Вы говорите о наследнике, — продолжил Мегуми. Он не повышал голоса — в этом не было необходимости. Тишина в зале была такой плотной, что каждое слово слышали все. — О крови. О долге. Но вы забываете одну вещь.       Он подошёл к Годжо. Встал рядом — плечом к плечу, так, что их руки почти касались.       — Сатору не принадлежит вам. — Мегуми говорил медленно, чтобы каждый слог врезался в память. — Он не принадлежит клану. Он не принадлежит традициям. Он принадлежит самому себе. И он выбрал меня.       — Фушигуро-сан, — главный старейшина попытался взять паузу, перехватить инициативу, — мы понимаем ваши чувства, но…       — Нет. — Мегуми перебил его. Не грубо — твёрдо. — Вы не понимаете.       Он сделал шаг вперёд. Тени поползли за ним, касаясь ножек кресел, подолов одежд.       — Вы думаете, что это вопрос политики. — Голос Мегуми стал тише, но от этого — страшнее. — Или крови. Или долга. Но это вопрос выбора. И вы не имеете права его отменять.       Он повернулся к Амамии. Посмотрел на неё — в упор, не мигая.       — Амамия-сан. — Мегуми говорил вежливо — вежливость убийцы перед ударом. — Вы красивая женщина. Я уверен, вы найдёте мужа, который захочет на вас жениться.       Пауза. Тишина. Слышно было, как кто-то сглотнул.       — Но это не будет Сатору. Потому что он уже занят.       Амамия открыла рот. Закрыла. Её лицо стало белым, как бумага.       Мегуми посмотрел на старейшин. Его тени сгустились — чёрные, плотные, почти материальные. Они тянулись к креслам, к ногам, к горлу. Не касались. Но могли.       — Если кто-то из вас, — сказал Мегуми тихо — так тихо, что старейшинам пришлось наклониться вперёд, чтобы расслышать, — ещё раз предложит Сатору жениться на ком-то, кроме меня, я призову Махорагу.       Он сделал паузу. Дал словам осесть.       — Не для того, чтобы убить. — Его голос стал ещё тише. — Для того, чтобы показать, что бывает, когда пытаются отнять у меня то, что моё.       Зал замер.       Воздух стал тяжёлым от проклятой энергии, которая выплеснулась из теней Мегуми. Не агрессивно — предупреждающе.       Годжо стоял рядом, не двигаясь. Его Безграничность пульсировала на грани активации — Мегуми чувствовал это по лёгкой вибрации в воздухе. Поддержка. Не угроза. Синхрон.       — Мегуми, — сказал Годжо тихо — так, чтобы слышал только он. — Не надо угроз.       — Почему? — спросил Мегуми, не отводя взгляда от старейшин. — Они угрожали тебе. Сместить. Заменить. Я просто отвечаю тем же.       — Это не наш метод.       — Это мой метод.       Тишина.       Старейшины переглядывались. Кто-то из младших членов клана сделал шаг назад — Мегуми услышал скрип подошвы по паркету.       Главный старейшина поднялся. Его лицо было бледным от страха.       — Фушигуро-сан, — сказал он. В его голосе не было прежней стальной уверенности. — Вы угрожаете клану Годжо в его собственном доме?       — Я защищаю своего партнёра. — ответил Мегуми. — Если для вас это звучит как угроза — значит, вы знаете, что ваши намерения нечисты.       Он шагнул ближе к креслу старейшины. Один шаг. Тени поползли вперёд, касаясь ножек стула, на котором сидел старик.       — Посмотрите на меня, — сказал Мегуми. — Я не мальчик, которого вы можете запугать.       Его голос стал тише — почти шёпотом. Но в этом шёпоте было больше силы, чем в крике.       — Я не тот, кто промолчит, когда у него пытаются отнять самое дорогое. Я — тот, кто выжил после Сукуны. Тот, кто держал Сатору, когда он вернулся. Тот, кто выбирает его каждый день.       Он замолчал.       В зале было тихо — так тихо, что слышно было, как скрипят половицы под ногами. Как дышат старейшины — прерывисто, испуганно. Как стучит сердце Амамии — Мегуми почти слышал его.       — И я не позволю вам — никому из вас — встать между нами.       Он не сказал больше ни слова.       Годжо положил руку на плечо Мегуми. Ладонь была тёплой — такой тёплой, что лёд внутри Мегуми начал таять.       — Я думаю, — сказал Годжо громко, на весь зал, — что совет окончен.       Старейшины не спорили.

***

      Они не ушли сразу. Годжо настоял, чтобы они остались на формальную часть — подписание документов, которые не требовали обсуждения. Мегуми стоял у стены, скрестив руки, и смотрел.       Амамия не уходила. Она сидела на своём месте, и её взгляд метался между Годжо и Мегуми — не страх, расчёт. Её пальцы сжимали веер с такой силой, что тот того и гляди треснет. Она что-то задумала.       Мегуми знал этот взгляд. Взгляд человека, который не принимает «нет». Который привык получать то, что хочет. Который не слышит отказов.       Во время перерыва Амамия подошла к Годжо.       — Годжо-сама. — Её голос был мягким — приторно-мягким, как патока. Мегуми услышал в нём фальшь. — Я понимаю, что сегодняшний разговор был… напряжённым.       Она встала слишком близко. Нарушила границу. Её проклятая энергия потянулась к Годжо — не агрессивно, призывно.       — Но я хотела бы сказать вам лично: я не настаиваю на браке. — Она улыбнулась — той улыбкой, которая должна была выглядеть понимающей. — Я просто хочу, чтобы вы знали, что я открыта для диалога.       Она протянула руку. Её пальцы легли на предплечье Годжо.       Мегуми увидел это.       Не краем глаза — всем существом. Увидел, как её пальцы сжались на руке Годжо. Увидел, как Годжо замер — не от удовольствия, от неожиданности. Увидел, как её губы изогнулись в торжествующей улыбке.       Он не бежал. Не кричал.       Он просто оказался рядом — быстрее, чем кто-либо успел моргнуть. Его рука перехватила запястье Амамии за секунду до того, как её пальцы успели сжаться сильнее.       — Не надо, — сказал Мегуми.       Голос был тихим. Ледяным. Таким, который не оставляет сомнений.       Амамия замерла. Её глаза расширились — в них мелькнул страх, настоящий, животный.       — Я просто… — начала она.       — Вы просто хотите показать, что у вас есть право, — перебил Мегуми. — Его нет.       Он отпустил её руку — не грубо, но твёрдо. Отступил на шаг.       Амамия стояла, прижимая запястье к груди, как раненую птицу.       Мегуми посмотрел на неё. На её бледное лицо. На её дрожащие губы. На её глаза, в которых не было ничего, кроме страха и унижения.       Затем, не отводя взгляда от Амамии, он взял Годжо за подбородок. Повернул его лицо к себе.       Годжо не сопротивлялся. Его глаза — голубые, удивлённые, чуть расширенные — смотрели на Мегуми с чем-то, что было больше, чем любовь. Доверие.       Мегуми наклонился и поцеловал его. Не коротко. Не целомудренно. Не для галочки. Долго. Открыто. Не оставляя сомнений.       Его рука легла на затылок Годжо, пальцы вплелись в белые волосы. Он чувствовал, как Годжо выдыхает в его губы — не удивлённо, а благодарно. Чувствовал, как тёплая ладонь Годжо ложится ему на поясницу, притягивая ближе.       Зал замер.       Мегуми слышал, как кто-то ахнул. Как скрипнуло кресло — кто-то встал. Как зашуршали одежды — кто-то отвернулся.       Ему было всё равно.       Когда он отстранился, Амамия стояла белая как мел. Её веер упал на пол — Мегуми услышал, как он стукнулся о паркет.       Старейшины отводили взгляды. Кто-то смотрел в потолок. Кто-то — в пол. Кто-то — в свои руки, которые дрожали.       Младшие члены клана перешёптывались — шёпот был испуганным, восхищённым, осуждающим.       — Теперь понятно? — спросил Мегуми, глядя на Амамию.       Его голос был ровным. Спокойным. Не победительным — констатирующим факт.       — Он мой. Не ваш. Не клана. Мой.       Он взял Годжо за руку. Переплёл их пальцы. И повёл к выходу.       Никто не остановил их.

***

      Они шли по длинному коридору поместья — мимо портретов предков, мимо старых доспехов, мимо стен, которые помнили века. Годжо молчал. Мегуми — тоже.       Только когда они вышли во внутренний двор, где не было никого, кроме них и тишины, Годжо остановился.       — Мегуми, — сказал он.       — Что? — Мегуми не обернулся. Смотрел вперёд, на сад, где сакура роняла лепестки.       — Ты был великолепен.       — Я был зол. — Голос Мегуми был глухим — не от злости, от усталости.       — Это одно и то же.       Мегуми развернулся к нему. Его лицо было напряжённым — не гнев, что-то другое. Усталость. И удовлетворение. И холод, который ещё не успел растаять.       — Она коснулась тебя, — сказал Мегуми. Голос дрогнул — впервые за весь вечер. — После всего, что я сказал. После того, как я пригрозил Махорагой. Она всё равно подошла и коснулась.       — Она хотела показать, что не боится. — Годжо говорил мягко — так мягко, что Мегуми захотелось закричать.       — Теперь она будет бояться. — Мегуми сжал челюсть. Его тени пульсировали у ног — неспокойно, тревожно.       Годжо шагнул ближе.       — Ты поцеловал меня при всех, — сказал он. В его голосе не было упрёка — было удивление. Тёплое.       — Да.       — Ты никогда так не делал.       — Потому что никогда не было повода. — Мегуми смотрел прямо в глаза Годжо.       Годжо поднял руку. Провёл пальцами по губам Мегуми — там, где минуту назад были его собственные губы.       — Я твой, — сказал он. Просто. Без игры. — Ты знаешь это.       — Они должны знать, — ответил Мегуми. — Я хочу, чтобы каждый, кто посмотрит на тебя, знал.       — Теперь знают.       Мегуми выдохнул. Напряжение спадало — медленно, как вода из треснувшей плотины. Он чувствовал, как его плечи опускаются, как разжимаются кулаки, которые он даже не заметил, что сжал.       — Прости, — сказал он.       — За что? — Годжо не убирал руку. Его пальцы всё ещё лежали на губах Мегуми.       — За то, что устроил сцену. За угрозы. За то, что вёл себя как собственник.       — Не извиняйся. — Годжо убрал руку, но не отступил. — Ты защищал меня. И себя. Нас.       Мегуми посмотрел в глаза Годжо — спокойные, без тени упрёка. В них не было страха. Не было сомнения. Было только принятие.       — Я не хочу быть тем, кто решает проблемы угрозами, — сказал Мегуми тихо. — Я хочу быть тем, кто решает проблемы иначе.       — Кем ты хочешь быть?       — Тем, кто решает проблемы вместе с тобой.       Годжо улыбнулся — настоящей улыбкой, без маски, без защиты. Улыбкой, которую Мегуми видел только дома, только когда они оставались одни.       — Тогда давай решать. — Годжо взял его за обе руки. — Что мы делаем дальше?       Мегуми подумал.       — Идём домой. Пьём чай. И завтра подаём официальный запрос на регистрацию наших отношений.       Годжо поднял бровь.       — Запрос?       — В клановую канцелярию. — Мегуми говорил буднично, как о покупке молока. — Юридическое признание. Чтобы в следующий раз, когда кто-то скажет «партнёр — это не муж», я мог предъявить документ.       Годжо рассмеялся — громко, свободно, впервые за много дней. Смех разнесся по пустому двору, отражаясь от старых стен.       — Ты неподрожаем, — сказал он.       — Я практичный, — ответил Мегуми. И в его голосе впервые за вечер появилось что-то тёплое.       Они вышли из поместья, держась за руки, и не оглядывались.       Позади остался старый зал, недовольные старейшины, отвергнутая девушка с пустыми глазами.       Впереди был дом. И чай. И тишина, в которой не было места чужим прикосновениям.

***

      На следующий день Мегуми подал заявление.       Официальное. На бланке клана Дзенин. С печатью. С подписью. С приложенным медицинским заключением о психическом здоровье (требование бюрократии, которое Мегуми выполнил, стиснув зубы).       Заявление гласило:       «Я, Фушигуро Мегуми, глава клана Дзенин, действующий колдун особого уровня, заявляю о намерении вступить в официальные партнёрские отношения с Годжо Сатору, главой клана Годжо. Прошу зарегистрировать наши отношения в клановой канцелярии и признать их юридически значимыми для всех вопросов наследования, имущества и представительства.»       Он принёс этот документ в поместье Годжо лично. Вручил главному старейшине. И стоял, глядя, как тот читает, как его лицо меняется — от удивления до гнева, от гнева до бессилия.       Старейшина поднял глаза. В них было что-то, что Мегуми видел много раз — презрение, смешанное со страхом.       — Вы не можете этого сделать, — сказал он. Голос дрогнул.       — Могу, — ответил Мегуми. Он не сел. Стоял прямо, руки скрещены на груди, тени у ног. — Я дееспособен. Сатору дееспособен. Наши отношения длятся два года. Есть свидетели. Есть доказательства. Юридически у вас нет оснований отказать.       — Клан не признаёт однополые союзы, — старейшина сжал бумагу так, что она смялась.       — Клан признаёт всё, что признаёт закон. — Мегуми не повышал голоса. — А закон изменился пять лет назад. Вы просто не хотели этого замечать.       Старейшина смотрел на него долго. Его руки дрожали — не от страха, от ярости, которую он не мог выплеснуть.       — Годжо-сама согласен? — спросил он наконец.       Мегуми повернул голову.       Годжо стоял в дверях, прислонившись к косяку, с чашкой кофе в руке. Его поза была расслабленной — демонстративно расслабленной. Но Мегуми видел, как напряжены его плечи.       — Согласен, — сказал Годжо. — Абсолютно.       Старейшина перевёл взгляд с одного на другого.       — Вы понимаете, что это значит? — спросил он. В его голосе не было угрозы — была усталость. Усталость человека, который проиграл битву, ещё не начав её. — Если вы зарегистрируете отношения, он получит права на наследование. На имущество клана. На…       — На него, — перебил Мегуми. — Я получу права на него. И он — на меня. Взаимно. Равно.       Старейшина смотрел на них долго. Потом положил бумагу на стол.       — Мы обсудим это на следующем совете, — сказал он. Но в его голосе не было надежды.       — Обсуждайте, — ответил Мегуми. — Но ответ будет только один. И вы его знаете.       Он взял Годжо за руку.       — Идём, — сказал он.       В коридоре Годжо остановился.       — Ты был великолепен, — сказал он.       — Ты уже говорил это.       — И повторю ещё много раз.       Мегуми почти улыбнулся.       — Идём домой, — сказал он.       Они ушли, оставив за собой хлопающую дверь и старейшину, который смотрел им вслед с выражением, которое трудно было назвать иначе, чем «поражение».

***

      Через месяц заявление зарегистрировали.       Не без борьбы — старейшины пытались блокировать, затягивать, находить юридические лазейки. Но Годжо был главой клана, и его слово было законом. А Мегуми был тем, кто не отступал.       Они сидели на веранде своего дома — Годжо с чашкой кофе, Мегуми с книгой. Сакура цвела. Ветер был тёплым.       — Теперь ты официально мой, — сказал Мегуми, не отрывая взгляда от страницы. Голос был ровным, но в уголках губ пряталась улыбка.       — И ты мой, — ответил Годжо. Он смотрел в сад, но его пальцы лежали на руке Мегуми. — Бумажка ничего не меняет.       — Меняет. — Мегуми наконец поднял глаза. — Теперь, когда кто-то предложит тебе жениться, я смогу сказать «он уже занят» и предъявить документ.       Годжо рассмеялся.       — Ты и без документа справлялся.       — Да. — Мегуми отложил книгу. Потянулся. Посмотрел на Годжо — долгим, тёплым взглядом. — Но с документом приятнее.       — Ты не жалеешь? — спросил Годжо. В его голосе не было сомнения — было любопытство. — Что связал свою жизнь с таким как я?       — Нет. — Мегуми ответил сразу, не задумываясь. — Я жалею только о том, что не сделал этого раньше.       Он взял Годжо за руку. Их пальцы переплелись.       — Я люблю тебя, — сказал Мегуми.       — Я знаю, — ответил Годжо. И в его голосе было всё — и годы ожидания, и боль потерь, и тихая радость от того, что он здесь, сейчас, в этом доме, с этим человеком.       — И если кто-то ещё попытается тебя отнять, я призову Махорагу.       — Ты всегда это говоришь.       — Потому что это работает.       Годжо наклонился и поцеловал его — мягко, долго, без спешки. Мегуми чувствовал вкус кофе на его губах. И тепло. И обещание.       — Никто не отнимет, — сказал Годжо в губы. — Потому что я не дам.       Они сидели на веранде до вечера, пока солнце не село за горизонтом. Говорили о пустяках — о том, что нужно купить масло, что хочется уехать на море, что Юджи приедет в выходные. Обычные разговоры, которые были немыслимы год назад.       Но в этих разговорах не было места чужим рукам, чужим предложениям, чужим притязаниям.       Только они. И их выбор.       Каждый день. Каждую минуту.