Flickers of Flame

Майк не всегда страдал от тревоги.  Он помнит период долгого, беззаботного детства, перед тем, как он узнал это слово: бесконечные вечера, велосипедные прогулки в никуда, бьющиеся колени и смех до потери воздуха, часы, проведенные за играми в замке Байерс и созданием собственных миров, ночевки, которые размывались в утра, кампании ДнД, которые длились слишком долго и заканчивались слишком поздно. Его дразнили, буллили, над ним издевались и смеялись. Конечно. Это все ранило, оставляло перманентные синяки. Он носит их до сих пор. Но тогда тревога еще не успела поселиться у него в груди. Она пришла позже. Она пришла с монстрами и потерями, со смертью, обломками и мучищим пониманием того, что мир может расколоться прямо под его ногами. Теперь чистая и яростная тревога живет внутри него. Он представляет ее как пламя глубоко в его легких. Всегда присутствующее. Ожидающее. Большинство дней это простое искрение; он слишком много работал, чтобы сделать ее такой незначительной. Годы терапии, годы обнажения себя, ломания собственных ребер, чтобы осмотреть поврежденные части внутри. Он научился дышать «как надо», когда становится невыносимо, научился стискивать зубы, когда пламя вспыхивает, угрожая поглотить его целиком. Он также научился, как позволить дыму вырваться: как озвучить боль, поделиться ею, прежде чем она полностью обуглит его. Время от времени, однако, тревога безутешно пылает по его телу, и все его тщательные стратегии: механизмы преодоления, методы, которые он отточил — не могут искоренить ад. Иногда он чувствует, как она нарастает, давя в его венах. Иногда она прибывает без предупреждения, ярой искрой, ища топливо. Хуже всего то, что в последнее время у него все слишком хорошо. Они с Уиллом наконец-то вместе: они наконец-то собрали свои сопли и признались в том, что вращалось между ними в течение многих лет. Это были лучшие пять месяцев в его жизни. Майк не наивен; он знает, что любовь не лечит тревогу. Но он жил в чем-то настолько укрытом и безопасном, хрупком пузыре: разделяя кровать, одежду, рутину, жизнь с Уиллом; безудержное счастье ослабило пламя. Эта конкретная искра вспыхивает в пятницу вечером в конце апреля. Они идут на свидание. В клуб. Майк с Уиллом редко выходят на публичные свидания. Несмотря на то, что в  большом городе быть квиром немного безопаснее, это все еще девяностые. Вещи меняются: мнения смягчаются, углы сглаживаются, но это медленный, кропотливый процесс. Майк не может идти по улице, держа своего парня за руку, как бы отчаянно он этого ни хотел.  Они почти не были в клубах. Майк не может их выносить — удушающее трение тел, музыка, которую он никогда не слушает, звучит слишком громко.  Он был в барах с Уиллом, громких, но не настолько давящих, чтобы мешать разговору. Они не ходили в клуб. Не в таком контексте. Уилл был в восторге от этой идеи. Новый гей-клуб только что открылся. Это шанс, говорит он, шанс на правильное свидание — выпить, потанцевать, поцеловаться. Майк спорит, что они могли бы сделать все это в комфорте своей собственной квартиры, но Уилл светится даже при упоминании такого свидания. Чем больше идея усаживается в голове, тем сильнее Майк не может отрицать, что это захватывающе: перспектива танцев со своим парнем, не прячась и не зажимаясь. Это заставляет кончики его пальцев покалывать. Так что он соглашается; они готовятся к выходу. Майк собирает набор, который, как он надеется, пройдет за клубную одежду: его любимые джинсы, натянутые во всех нужных местах, в паре с зеленой рубашкой, которую Уилл подарил ему на Рождество. Он пытается приструнить свои волосы, убирая их пальцами, пока они не будут выглядеть приемлемыми. Адекватными. Уилл, тем временем, выглядит несправедливо изысканно. Его волосы зачесаны назад, несколько вызывающих прядей выскользнули, упав на его лоб. Прежде чем они выходят, он задерживается у крошечного настенного зеркала у входной двери. Майк ошеломленно наблюдает, как Уилл сосредоточенно, кусая свою мягкую нижнюю губу, вешает серебряное кольцо в ухо. Это зрелище запоминается где-то низко и глубоко в груди Майка. Блять. Белая футболка сидит на Уилле так, как будто она была сшита для него: она скользит по его широкой груди, плотно проходя по его плечам, прежде чем с легкой точностью сузиться у его талии. Он заправил ее в синие джинсы, повседневные и разрушительные. Это завораживает. Уилл жмет плечами в кожаной куртке, чтобы откинуть вечерний холод, и Майк беспомощно думает, что он может на самом деле потерять сознание от того, как пиздецки восхитительно выглядит Уилл. Они идут близко друг к другу по дороге туда, плечи почти бьются, их пальцы время от времени касаются, когда их руки качаются. Но как только они входят внутрь — удостоверения личности проверены, куртка Уилла обменена на билетик, который он засовывает в карман — Уилл прямо берет руку Майка, сплетая их пальцы вместе с открытым, головокружительным удовлетворением. Майк едва успевает насладиться этим, прежде чем клуб обрушивается на него. Неоновые огни пульсируют и разрушают комнату, яркие цвета раскалываются по стенам и телам. Воздух плотный: пот и одеколон густо заседают в его легких. Музыка отскакивает от пола и пронзает его кости, бас стучит в его крови, пока нервы не начнут гудеть синхронно с ним. Пламя шевелится, низко трепеща в его животе. Тут слишком много людей. Живой прилив движения, столкновение стилей: самопровозглашенных панков в рваной коже и цепях, дрэг-квины, мерцающих в блестках, мужчины в сетках и джинсовой ткани. Кожа блестит; латекс ловит свет. Пары качаются вместе на танцполе, смеясь, целуясь без колебаний. Другие вжимаются в углы и вдоль стен, рты голодные, руки смелые и бесстыдные. Радость громкая, экстравагантная, существующая в сотне различных форм. Это раскрытое и ослепительное буйство. Что-то яркое и электрическое искрится через него, шипя прямо под его плотью. Он чувствует себя живым. Майк смотрит на Уилла, на незащищенный восторг на его лице, на то, как он, кажется, светится в этом пространстве; чувство обостряется во что-то почти эйфорическое. Майк сжимает руку Уилла, успокаивая себя в ее весе. Уилл делает то же самое с рукой Майка, ухмыляясь, а затем тянет их к барной стойке. Он кричит под стучаю музыку, чтобы заказать выпивку. Бармен кивает, щедро наливая ликер, а затем с натренированной легкостью скользит напитками по гладкой поверхности. Уилл осторожно отпивает свой напиток; Майк глотает его слишком быстро. Искры внутри него ослабевает, тепло оседает вместо того, чтобы вспыхнуть. Его плечи расслабляются. Его челюсть разжимается. Он выдыхает, не понимая, что затаил дыхание. Он просит еще один, прежде чем успевает подумать еще раз. Они танцуют. Близко, инстинктивно. Руки Майка поселились на талии Уилла, руки Уилла обхватили его плечи. Уилл двигается с легкостью, бедра качаются, его ритм идеален. Длинные конечности Майка шатаются, его движения выглядят глупо. Уилл замечает, заговорщически смотрит на него: он притягивает Майка ближе, грудь к груди, пока Майк не почувствует вибрацию музыки в теле Уилла так же, как и через пол. Уилл тихо подпевает каждой песне, улыбаясь. Майк не может не улыбнуться в ответ. Третий напиток смягчает комнату, края размываются, свет размазывается, звук растворяется во что-то туманное. Песни сливаются в одну. Капли пота текут вдоль спины Майка. Они танцуют, кажется, несколько часов, и Майк наслаждается каждой секундой этого. Он перемещает руки к спине Уилла, его пальцы опираются на верхнюю часть его джинсов. Ладони Уилла гуляют повсюду: вдоль его позвоночника, скользят по его плечам, направляя его бедра. В конце концов, они поднимаются к его волосам, царапают затылок. Тепло омывает Майка. —Эй! Я думаю, мне нужно немного посидеть, — он прикладывает губы к уху Уилла. Уилл кивает, обхватывая Майка за талию и направляя их к барной стойке. Он заказывает еще два напитка и воду, а затем ведет их к одному из высоких, тесных столов у края комнаты. Поверхность липкая, воздух густой от сигаретного дыма, но почему-то Майку стало немного легче дышать здесь. Он слышит Уилла немного четче. Уилл прыгает на длинный стул и громко глотает воду, струйка жидкости стекает по его шее. Майк не может перестать смотреть на него. Густые ресницы, касающиеся теплых век, глаза, в которых прячется тысяча скрытых цветов, медовые щеки, которые покраснели от напряжения, будто солнечный свет через розовое стекло. Майк считает свои счастливые звезды— он влюбился в кого-то такого чудесного, такого невероятно красивого, кто каким-то образом любит его в ответ. Теплая, насущная боль расцветает внутри него. Они вместе наклоняются над столом, сжимая руки, крича обрывки разговора друг-другу, их носы практически касаются. Майк приближается к губам Уилла; затем тень падает на его плечо. Невероятно высокий блондин заманивает Уилла. Руки скрещенные, бицепсы выпирают из-под его майки. — Эй, красавчик, — грохотит мужчина, хлопая рукой по столу между ними. Удар заставляет Майка вздрогнуть; пламя в его груди сильно искрит. Его пальцы вынуждены отпустить Уилла. Мужчина наклоняется ближе, запах мускуса, смешанный с высокомерием, бьет Майка в грудь.  — Я куплю тебе выпить? — он спрашивает низким голосом, намекающий, будто он владеет этим местом и всеми в нем. Майк глотает, легкие сжимаются. — Нет, спасибо, —  говорит Уилл, спокойно, но твердо, он выглядит удивленным, в его глазах вспыхивает оттенок раздражения, — мне не интересно, — его рука возвращается к ладони Майка, поглаживая его костяшки пальцев. Блондин поворачивается к Майку, приветствуя его хищным рычанием, которое напоминает хулиганов из его школьных дней. Майк мгновенно чувствует себя малюсеньким. Его плечи инстинктивно сгорбились, глаза опускаются на стол. Стыд скручивается в его груди от того, как легко он уменьшился. — Да ну? Пожалуйста, — мужчина нагнулся еще ближе к Уиллу, наклоняя голову, как волк, приближающийся к добыче, — ты можешь подцепить что-то лучше, чем это. Это правда, Уилл мог бы найти кого-то лучше; это заявление будоражит его пылающую грудь. Лицо Уилла стало опасным. — Типа, без обидок, чувак, — говорит он, не останавливаясь и смотря на Майка сверху вниз, — но ты выглядишь так, — его губы кривятся от отвращения, — а ты... — он возвышается над Уиллом, голос низкий и кокетливый, —  ты ебать, какой вкусный. Пламя обжигает горло Майка, дым горит глубоко в его легких. Он не может дышать. Ему нужно дышать. Его стул царапает пол, отодвигаясь назад; он пробирается к барной стойке, отчаянно нуждаясь в расстоянии, в воздухе, в чем угодно, чтобы потушить пламя. Он смутно слышит то, как Уилл кричит — может быть, его имя? Или на мужчину? Толпа уже поглотила Майка. Он двигается, натыкаясь на людей, пока не оказывается у барной стойки, дыхание слишком быстрое и резкое.  Бармен колеблется перед ним, он спрашивает Майка, чего он хочет, нетерпеливо нахмурив брови. Когда слова выпадают из его уст, Майк на самом деле не узнает свой собственный голос, он не знает, контролирует ли он его. Его язык во рту кажется слишком тяжелым. Видимо, он заказал шоты. Четыре штуки. Он слепо смотрит на крошечные стаканы, полные прозрачной жидкости. Пламя царапает его легкие. Он выпивает их один за другим. Они обжигают его горло. Он отчаянно надеется, что горечь потушит огонь, грызущий его желудок. Вместо этого, она только подпитывает его. Его грудь сжимается. Его сердце колотится, задыхаясь в неустойчивых ритмах. Пальцы дрожат, затем немеют. Его зрение притупляется, края комнаты искрят. Блять. Блять. Блять. Он не помнит, как туда добирается; он появляется в туалете. Тут отвратительно. Зеленые плиточные стены затупились грязью, потрескались по углам. Наклейки и листовки засоряют столик: некоторые порванные, некоторые завивающиеся, рекламирующие диджеев и дрэг-шоу. Пол скользкий, липкий под его обувью, завален раздавленными окурками и чем-то мокрым, что может быть пролитым напитком или чем-то похуже. Воздух густой, сильный запах цепляется за его ноздри. Он свешивается над раковиной, руки сжимают сколы фарфора так крепко, что его костяшки пальцев бледнеют. Резкие и неумолимые люминесцентные лампы, жужжащие над головой, отбрасывают оттенок шалфея, который делает плитку почти токсичной, а его кожу бледнее. Его отражение колеблется в грязном зеркале, края стекла запотевают от влажности. Его грудь колотит, ребра жаждут воздух, который так и не приходит. Урод. Слово врезается в него, раскаленное добела. У этого оскорбления давно уже не было такой мощи, но сейчас оно агрессивное и распространяется слишком быстро. Майк смотрит в свои собственные расширенные зрачки. Он не может перестать перечислять в голове все, что он, блять, ненавидит. Его нос — слишком покатый, слишком большой. Его губы — ужасные. Его подбородок — тупой. Его грязно-карие глаза — тусклые, неправильные, в них нет ничего примечательного. Его колени трясутся. Желчь поднимается вверх по его горлу. Он не может дышать.  Сука. Внезапно в ушах раздался оглушительный звон; единственным звуком был стук собственного сердца, сотрясавший виски. Невидимые тиски безжалостно сжали его горло. Он не может дышать. — Майк, — где-то вдалеке слышится знакомый голос, — Майк, — голос звучит бережно. В этот раз, ближе.  Рука обхватывает его запястье, теплая и настоящая; человек, которого он любит больше всего на свете, появляется рядом с ним в зеркале. Майк издает задыхающийся, разбитый вздох. — Эй, эй, Майк, посмотри на меня, — нежно, но настойчиво говорит Уилл, пытаясь оторвать чужие руки от раковины. Пальцы Майка, плотно вцепившись, сопротивляются. Когда Уиллу, наконец, удается ослабить их, он поворачивает его за плечи, пока они не окажутся лицом к лицу. Небольшая разница в росте означает, что Уилл должен посмотреть вверх, чтобы встретиться с его взглядом. Он пиздецки красивый. Мысль оседает неправильно — слишком острая, слишком навязчивая. Майк вздрагивает. Что, блять, кто-то настолько неземной делает с кем-то вроде Майка? Тот ебучий парень знал это. Все знают. Его зрение сужается, по краям сгущается темнота. — Меня… меня сейчас стошнит, — бормочет он, а затем, спотыкаясь, направляется к кабинке туалета, с силой падает на колени на отвратительный пол, яростно опустошая желудок. Его тело беспомощно сжимается. Уилл тут же оказывается рядом и приседает на корточки. Одной рукой он медленно и размеренно поглаживает спину круговыми движениями. Другой отводит влажные волосы от глаз. Майку хочется, чтобы комната проглотила его.  Ты испортил это. Ты испортил все. Свидание. Уилл был взволнован. Он был счастлив. У тебя была одна задача. Одна. Ебучий идиот. Ебучий никчемный кусок дерьма. В конце концов, тошнота утихает. Он, дрожа, откидывается назад на пятках, вытирает рот тыльной стороной ладони. Уилл смывает воду в унитазе и помогает ему подняться, удерживая его, словно тот вот-вот снова опрокинется. Майк чувствует, как влажный пот стекает по затылку, пропитывая воротник. Его руки не перестают дрожать. Он закрывает глаза. Комната вертится вокруг него. Он не может смотреть на Уилла. Через мгновение руки Уилла поднимаются к его плечам, большие пальцы давят на впадины над ключицами. Несколько месяцев назад, Майк сказал ему, что тревога похожа на огонь, пронизывающий его насквозь: давление постоянно растет, словно пламя пытается вырваться наружу; иногда помогает сопротивление этому давлению. Тот факт, что Уилл вспомнил об этом, вызывает внезапный, вязкий ком в горле. — Майк, — говорит Уилл тихо, голос слегка дрожит, большинство людей не заметило бы этого. Майк замечает, — ты в порядке. Ты здесь со мной. Ты в безопасности. Мы просто будем дышать.  Чей-то кулак стучит по двери кабинки. Майк вздрагивает. Пульс учащается. — Ну, а вы двое, блять, можете дышать где-нибудь в другом месте? Некоторые из нас пытаются поссать, — раздается противный, плаксивый голос снаружи. Уилл тихо выругался себе под нос, в глазах сверкнуло острое раздражение. Он крепко взял Майка за руку и потянул его вперед. Они прошли через туалет, затем через танцпол, мимо проносились люди в потоке света и шума. Музыка отсвечивала в глаза Майка, пол под ним прогибался. Мир содрогается, наклоняется, отказывается оставаться неподвижным. В какой-то момент куртка Уилла тяжело и знакомо опустилась на плечи Майка, и он уже не помнил, как они так быстро вышли из гардероба — он помнил только то, что Уилл ни разу не отпустил его ладонь.  Потом они оказались на улице.  Свежий, слегка прохладный весенний воздух обрушивается на него резко и бодряще. Он глотает его; это нисколько не охлаждает тлеющие угли, которые все еще потрескивают внутри.  Его грудь беспомощно вздымается, дыхание поверхностное и быстрое. Он прижимается плечом к стене. Паника слишком сильна, конечности слишком слабы. Он беспомощно сползает вниз, позвоночник волочится по кирпичу, пока он не приземляется на голую землю. Колени поджаты, куртка Уилла сползает с него, когда он сжимается, пытаясь не рассыпаться. Он чувствует, как Уилл опускается рядом с ним.  — Любимый, мне нужно, чтобы ты дышал, хорошо? — его пальцы снова находят ладони Майка, теплые и неумолимые. Они редко используют ласковые прозвища, поэтому эта нежность пронзает его, как разряд электричества. Он делает вдох. Глубокий. Точно, как его учил терапевт. — Хорошо, это хорошо, Майк, — Уилл слегка прижимается к нему, его вес удерживает его на месте. Майк наслаждается этим, позволяя себе погрузиться в это давление, — давай еще раз, медленно. Вдохни через нос. Вот так.  Они сидят так на неровном тротуаре, пока его сердцебиение не замедляется, пока он не чувствует, как кровь приливает к пальцам, пока пламя внутри него не угасает, превращаясь в сгущающийся пепел. Он все еще чувствует себя пьяным, дезориентированным, все расплывчато по краям. Майк уткнулся головой в изгиб шеи Уилла. Зубы Уилла стучат.  Он ненавидит холод. Блять.  — Тебе холодно. Черт, вот, — его голос хриплый и дрожащий. Он неуклюже снимает куртку и поспешно накидывает ее на Уилла, плотно затягивая ткань. — Все нормально, я в порядке, – говорит Уилл, поднимая брови в замешательстве, его глаза сияют любовью, — пойдем домой, хорошо? — Прости… я испортил наше свидание, — бормочет Майк, его слоги все еще сливаются в одно целое. Какого черта, он все еще пьян? Уилл качает головой.  — Ты ничего не испортил, — говорит он приглушённым голосом. Уилл невероятный. Он поднимает их с пола и ведет по городским улицам, все время поддерживает шатающееся тело Майка, помогает ему преодолевать бесконечные лестничные пролеты. Наконец, он вталкивает их в квартиру. Каждое движение пронизано добротой и терпением. Майку хочется плакать. Уилл раздевает Майка, помогает ему надеть пижаму, стоит рядом, пока тот чистит зубы, заставляет его выпить два полных стакана воды. Он не торопит его, не теряет терпения из-за непослушных, долговязых конечностей Майка. Он гладит его по спине, целует в щеку. Напоминает ему дышать. Спустя какое-то время он укладывает Майка в постель, плотно укутывая его одеялом. Уилл ложится позади, нежно обнимает его за живот. Он целует Майка в шею.  — Я так сильно тебя люблю, — шепчет он в темноту. — Я люблю тебя еще больше, — невнятно отвечает Майк. Сон прерывистый, ему жарко, невыносимо. Майк просыпается от солнечного света, проникающего сквозь шторы плотными, бесцеремонными полосами. Он щурится, жалобно стонет и поворачивает голову ровно настолько, чтобы увидеть светящиеся цифры будильника. 10:26 За глазами у него тупо пульсирует, каждый пульс отдается эхом, словно от костей. Во рту привкус меди и сожаления. Тошнота сдавливает желудок. Комната залита золотистым светом, слишком ярким, слишком радостным для того, насколько он себя чувствует. Свет отражается от темно-синих простыней, согревает корешки стопок книг, разбросанных по полу, цепляется за края знакомого хлама. Он оседает на фотографию на его тумбочке. Любимую фотографию Майка. Джонатан сделал ее несколько лет назад на День благодарения — на третьем курсе. Майк заехал к Джойс и Хопперу вместе с Уиллом, прежде чем вернуться в Хоукинс к своей семье. Они сидят, приклеившись друг к другу, на диване, держа в руках кружки горячего какао, плечи прижаты друг к другу, головы притянуты друг к другу, словно магниты. Их улыбки широкие и непринужденные. Она была сделана за несколько месяцев, прежде чем они признались друг другу в своих чувствах, но любовь уже здесь — яркая и безошибочная. Некоторое время фотография стояла на его книжной полке, спрятанная между романами. Но с тех пор, как они с Уиллом сошлись, она обрела дом в серебряной рамке и теперь занимает почетное место рядом с их кроватью. Обычно эта фотография заставляет его сердце биться быстрее. Сегодня она становится горькой. Взгляд Майка цепляется за его собственную кривую улыбку, за то, как слегка искажены его черты лица, за слишком бледную кожу, за непослушные растрепанные волосы. Старые, коварные мысли легко проникают внутрь, словно поджидали прямо за углом. Неустойчивое и голодное пламя снова искрит.  Он резко выдыхает и переворачивает рамку лицевой стороной вниз. Он зарывается лицом в подушку, проводит рукой по матрасу позади себя. Пусто. Уилла нет. Он глубже вжимает лицо в ткань, вдыхая смешанный запах стирального порошка и шампуня Уилла. Это помогает. Немного. Он тяжело моргает, пытаясь сдержать жжение за глазами. Считает до ста в уме. Сосредоточивается на дыхании. Вдох. Выдох. Медленно. Кружка осторожно ставится на тумбочку. Матрас прогибается. — Доброе утро, соня, — бормочет Уилл, придвигаясь к нему сзади и прижимая Майка к своей груди, — ты жив? — в его голосе слышится едва уловимая нотка юмора. — Спорно, — Майк осторожно переворачивается, его череп протестует. Он зарывается лицом в грудь Уилла.  Уилл тихонько фыркает от смеха; вибрация пронизывает всю ноющую голову Майка.  — Голова болит? — спрашивает он, нежно перебирая пальцами волосы Майка, стараясь не тянуть. — Такое ощущение, будто по ней ударили кувалдой, — честно стонет Майк. — Я принес тебе Аспирин и кофе, — Уилл тихонько хмыкает и целует его в макушку. Острые и внезапные слезы снова подступают. Майк прижимается еще ближе. — Спасибо, — шепчет он, — я люблю тебя. Прости. Уилл крепче обнимает его за спину. Еще один поцелуй — в висок, теплый и безопасный. — Боюсь, извинения запрещены. Майк хмурится; его брови поднимаются, это движение вызывает новую волну боли, пронизывающую его.  — Почему? — тихо спрашивает он, — я вел себя как идиот. Уилл осторожно, но умело перемещает их. Он скатывается по кровати, пока они не оказываются лицом к лицу, пока он не может обхватить лицо Майка обеими руками. — Нет, Майк, — говорит он, — ты был очень расстроен. И очень пьян. Это нормально. Ты имеешь право быть и тем, и тем. Ты не сделал ничего плохого, — его глаза широко раскрыты, искренни, почти умоляющи, — я знаю, что ты давно так не паниковал, и мне очень жаль, что это случилось. Но ты никогда, никогда не должен извиняться за это. Майк знает, что Уилл прав. Где-то в логической части его мозга терпеливо покоится правда. Но сейчас стыд и упрямая, искрящая тревога, все еще тлеющая внутри него, звучат громче. Разочарование в себе пульсирует внутри: он знает, насколько чувствителен Уилл к пьянству, выросший в окружении безрассудства и насилия своего отца. Но Майк все равно заказывал шоты, он все равно, блядь, пил их. Даже зная, что это делает с Уиллом. Одна мысль о том, чтобы быть хоть немного похожим на Лонни, вызывает у него тошноту, а легкие обжигает. Майк не может поверить, что он заставил Уилла через это пройти. Он худший, блядь, парень на свете. — Я был придурком, Уилл, — выдавливает Майк из себя, — конечно, я должен извиниться. Я испортил наше свидание, — я испортил все. — Будут еще свидания, Майк, — говорит Уилл, его глаза блестят, — это далеко не последнее. Ты как бы застрял со мной. Майк не хочет, чтобы Уилл чувствовал себя застрявшим с ним.  — Мне очень жаль, — повторяет он, в воздухе витает едкое сожаление. — Ты бы хотел, чтобы я извинялся за свои кошмары? — парирует Уилл, лёгкими движениями проводя большими пальцами по щекам Майка. — Это другое, — взгляд Майка скользит мимо него, останавливаясь на стене за головой Уилла. Он больше не может смотреть на его лицо: не может вынести этого открытого понимания, этой невыносимой нежности. — Почему? — Уилл слегка крепче сжимает его, направляя лицо Майка обратно на себя, пока их взгляды не встречаются. — Это другое, потому что твои кошмары реальны, — говорит Майк, голос его хрипит, — а это была просто какая-то ебучая неуверенность, — это эгоистично. Нелепо. Глупо. По-детски. Он сглатывает. В его тоне слышится отвращение к самому себе, — это совсем не похоже на твои кошмары. Дыхание прерывается, из груди вырывается глухой всхлип. За окном поет птицы: ярко, настойчиво, слишком довольные собой. Звук прорезает комнату. Солнце заливает их, оно думает, что имеет право светить? Еще один всхлип сотрясает его грудь. Уилл ловит слезу большим пальцем. — Поговори со мной, Майк, — говорит он. В его голосе теперь чувствуется напряжение, боль пронизывает заботу. Майк крепко зажмуривает глаза. Голова тупо пульсирует. В воздухе едва уловимый привкус застоявшегося алкоголя и пота, оставшегося с прошлой ночи.  — Я и так немного волновался перед выходом, — говорит он, — но я хотел заставить себя. Я хотел потанцевать с тобой, я хотел пойти с тобой на настоящее свидание, — его голос дрожит, — и мне было весело. Правда было. Но потом этот парень… Слова застряли у него в горле, густые и неподвижные. — Ты же знаешь, что тебе не о чем беспокоиться, так ведь? — тихо говорит Уилл. Матрас прогибается, когда он приближается, от него исходит тепло, — пожалуйста, посмотри на меня, Майк. Майк открывает глаза. Лицо Уилла близко, щеки раскраснелись в утреннем свете, глаза мягкие, но непоколебимые.  — Тебе никогда не нужно беспокоиться, — говорит он, — я никогда не выберу никого вместо тебя.  Чувство захлестывает Майка. Оно обволакивает его, теплое и искреннее, но не гасит пламя. Это не тот огнетушитель. Не для этого. Ему нужно объяснить. — Дело не совсем в этом, — говорит он и тут же жалеет об этом, когда следующие слова отказываются поддаваться.  Он мог бы просто кивнуть. Мог бы принять утешение Уилла и оставить все как есть. Вместо этого у него сжимается грудь. Как ему объяснить это, не показавшись смешным? Фраза «лягушачья морда»  жадно поднимается ему навстречу. Он выплевывает ее. Уилл слегка отшатывается, прежде чем мрачное понимание промелькивает на его лице. Майк снова зажмуривает глаза, словно может вытеснить из памяти вчерашний вечер, сегодняшнее утро, весь этот разговор, если очень постарается. Это глупо. Глупо, что прозвище до сих пор сидит так глубоко у него под кожей. Уилл, Дастин, Лукас — над ними безжалостно издевались за вещи гораздо худшие, чем те, что когда-либо пережил Майк. Он это знает. Он знает, как незначительно это звучит. Это кажется самонадеянным. Эгоцентричным. Жалким, что он так долго держал в голове это прозвище. Слезы текут ручьем. После нескольких секунд мучительного молчания Майк заставляет себя посмотреть на Уилла. На беспокойство в его глазах. На то, как он все еще держит лицо Майка, словно что-то хрупкое. — Я всегда знал, что ты намного красивее меня, — продолжает Майк. Слова словно стекло в горле, но, вырвавшись наружу, они не останавливаются, — и мне все равно. Я имею в виду… мне это важно, но не так, как ты думаешь. Ты потрясающий. И внутри, и снаружи. Это просто… факт, — его грудь сжимается, дыхание прерывается. — Но прошлой ночью… — он сглатывает, — видеть, как он смотрит на тебя таким образом. Будто меня там и не было. Как будто я был чем-то мешающим, — его пальцы впиваются в простыни, — я видел это по его лицу. Что ты можешь найти кого-то лучше меня, — его голос понижается, становится тише. Горче, — это заставило меня понять, что люди будут тебя жалеть. Осуждать. Потому что это очевидно. Потому что совершенно ясно, что я не… что я не соответствую тебе. Что я недостоин тебя, — он слабо смеется, звук прерывается, когда смех покидает его. Слезы текут, несмотря на все его попытки сдержать их, — я не паниковал из-за ревности или из-за мысли, что ты уйдешь, — шепчет он, — я паниковал, потому что все вокруг так ясно видят, почему тебе не следует оставаться со мной. И, возможно, скоро ты тоже это поймешь, — тело Майка трясется. Уилл делает глубокий вдох, шестеренки в его голове заметно вращаются. Его руки обхватывают челюсть Майка. Когда он говорит, его голос дрожит от эмоций. — Ты, Майкл Уилер, самый прекрасный человек, которого я когда-либо знал и, вероятно, когда-либо узнаю. — Ты говоришь так только потому, что ты мой парень, — возражает он, проводя руками по рубашке Уилла, перебирая ткань пальцами. Губы Майка искривляются; у него сжимается желудок. — Нет, не только из-за этого, — отвечает Уилл, — я люблю тебя за то, что тут, — говорит он, проводя пальцами по груди Майка, — и вот здесь, — направляет их к виску, — а то, что ты настолько привлекателен, что у меня подкашиваются ноги… это просто бонус. У Майка от удивления отвисает челюсть. Удивленный смех вырывается из его горла, смешанный с новой волной слез. — Ты заставил меня понять, что такое красота, Майк. Ты заставил меня понять, что такое настоящая любовь. Как ты можешь чувствовать себя недостойным меня? Ты прекрасен. Я бы хотел, чтобы ты видел себя так, как я вижу тебя. Я бы хотел, чтобы ты побыл у меня в голове, в моем сердце. Тогда ты бы понял, что ты никогда не должен испытывать неуверенность в том, как я тебя вижу, насколько ты достоин, — его глаза задумчиво сверкают, — хотя знаешь, что… подожди здесь. Он вскакивает с кровати и бежит по коридору в комнату, которая раньше была его собственной спальней. Уилл не спал там уже несколько месяцев, с тех пор как начал спать в одной кровати с Майком. Майк слушает быстрые шаги по деревянному полу, отступающие и так же быстро возвращающиеся. Уилл снова появляется в дверном проеме и тяжело дышит. Он что-то держит в руках. Альбом. Потрепанный. Помятый по углам. Переплет скреплен скотчем. Страницы пожелтевшие, сморщенные от долгого использования и времени. Уилл пересекает комнату тремя длинными шагами и снова садится на кровать, колени касаются ног Майка. Он без лишних церемоний открывает альбом и перелистывает страницу в начале, пальцы уверенные, словно он здесь уже тысячу раз бывал. — Вот, — говорит Уилл, постукивая по бумаге, — вот что я вижу, — он подталкивает альбом Майку в руки. Майк берет его неуверенно.  Первые несколько страниц — это явно детские наброски, нарисованные небрежно разноцветными карандашами. Некоторые закончены только наполовину. Все они — Майк. Даже в детских рисунках Уилла сходство неоспоримо. По мере того, как Майк перелистывает страницы, рисунки меняются: становятся более умелыми, более отточенными. Майк, сгорбившись над папкой ДнД. Майк смеется, запрокинув голову. Примерно в середине, страницы заполнены изображениями только его глаз. Его носа. Его рта. — Я много рисовал, когда был в Леноре, — тихо говорит Уилл, — мне очень не хватало твоей улыбки. Некоторые — просто линии. Другие — аккуратные. Благоговейные. Все они — несомненно Майк. — Я рисую то, что люблю, — продолжает Уилл, — я всегда так делал, — Майка болезненно сжимается горло, — ты думаешь, красота - это симметрия, совершенство. Вписывание в любую форму, которую какой-нибудь придурок в клубе, или тупоголовый хулиган, решил сделать важной. Но я никогда не считал. Он жестом предлагает Майку продолжать. Еще больше Майка. В старшей школе. В колледже. Пока они жили вместе. Его руки. Его плечи. Его глупая, сгорбленная поза, когда он учится в библиотеке. Майк спит в этой самой кровати, слегка приоткрыв рот, пряди волос падают ему в глаза. — Ты был прекрасен в каждом периоде своей жизни. Потому что ты - это ты. Потому что ты добрый, заботливый, смешной, упрямый. Потому что ты любишь так сильно и так преданно. Глаза Майка краснеют. — И потому что, — добавляет Уилл, теперь уже мягче, — ты заставляешь меня чувствовать себя важным. Каждый день. Уилл осторожно забирает скетчбук из рук Майка, закрывает его и откладывает в сторону. Затем он снова обхватывает лицо Майка ладонями, проводя большими пальцами под глазами, ловя слезы, которые Майк не заметил, как снова потекли. — Тот парень в клубе не видел меня, — говорит Уилл,— он видел тело. Лицо. Он видел то, чем хотел обладать на одну ночь, — его челюсть сжимается, — ты знаешь меня, ты видишь меня. И мне так сильно повезло, что ты у меня есть. Ты так дорог мне. — Но люди смотрят на нас и… — Майк слабо качает головой, его перебивают. — И они видят, как сильно я тебя люблю, — мягко продолжает Уилл, — они всегда это видят, Майк. Я не особо это скрывал, — он выдыхает, -  и что еще важнее, я вижу человека, который заставляет меня смеяться до упаду. Человека, который вытирает мои слезы, не заставляя меня чувствовать себя слабым. Человека, который знает, что я ненавижу грибы. Человека, который точно знает, какой я пью кофе. Человека, который помогает мне увидеть свет во тьме, напоминает мне, что значит быть живым. Человека, который поддерживает меня во время кошмаров и ни разу не заставлял меня чувствовать себя сломанным. Он прижимается лбом к лбу Майка. — Нет такой вселенной, в которой я бы не считал тебя совершенно прекрасным. Нет такой версии реальности, в которой я был бы счастлив без тебя. Майк знает, что слова Уилла — не волшебство. Их приятно слышать, и они помогают: приглушают бушующее пламя до управляемого огня, но они не лекарство. Еще предстоит долгая работа в терапии. Еще предстоит понизить неуверенность. Еще предстоит вытащить на поверхность травмы, медленно и упорно. Но пока они смягчают боль. Он нежно целует Уилла в щеку.  — Спасибо, — выдавливает он из себя. Сердце сжимается. Уилл прижимает Майка к себе и продолжает аккуратно распутывать его кудри. Они лежат так несколько осторожных, нерешительных минут. В конце концов, Майк принимает аспирин, а затем тащится в душ — смывает грязь, слезы, остатки алкоголя и панику. Пар туманит зеркало; вода барабанит по плитке. Пока он стоит под струями воды и наблюдает, как все стекает в канализацию, его плечи наконец расслабляются, когда жар проникает в кости. К тому времени, как он возвращается в спальню, завернутый в чистую одежду и отжимая воду из мокрых кудрей, все кажется более стабильным. Резкий утренний свет приглушился, лениво проникая сквозь шторы. Уилл сменил простыни, приоткрыл окно. Воздух пахнет чище. Спокойнее. На тумбочке стоит свежая кружка кофе — первая давно остыла. Уилл объявляет этот день ленивым. Они забираются обратно в постель и неторопливо сплетаются. Они разговаривают. О фильме, который смотрели на прошлой неделе. О том, который хотят посмотреть на этой неделе. О картине, над которой работает Уилл. О том, больше ли кошек в мире, чем собак. Они думают о том, чтобы завести кошку в следующем году — когда закончат колледж, когда переедут в место, которое действительно будет их. Они говорят о работе, о будущем, замолкая, когда кажется, что слишком много серьезности для сегодняшнего дня. Солнце поднимается выше, затем медленно уходит, тени ползут по стенам. Город продолжает стучать внизу. В конце концов, разговор возобновляется. Майк лежит, положив голову на колени Уилла, глаза полуприкрыты, он наслаждается тем, как пальцы Уилла нежно и рассеянно перебирают его волосы. — Знаешь, — задумчиво говорит Уилл, медленно расчесывая волосы, — не могу поверить, что не знал, что ты так к себе относишься, — в его голосе все еще чувствуется легкое напряжение, — не могу поверить, что все эти годы позволял тебе так плохо относиться к себе. — Все нормально, — Майк поворачивает голову, чтобы посмотреть на него, — это не твоя ответственность, Уилл. Мне нужно самому разобраться со своими проблемами, — на его губах появляется усталая, но искренняя улыбка. — Знаю, — Уилл откидывает прядь волос со лба Майка, задерживая на нем большой палец. Затем, продолжает с легкой усмешкой, — но все же, — его пальцы возобновляют медленное, размеренное движение, — вам лучше подготовиться к множеству напоминаний о том, какой вы прекрасный, Майкл, — Уилл наклоняется, чтобы поцеловать его в губы, и по его телу разливается чудесное, безопасное тепло. Майк не всегда страдал от тревоги. Было время, когда его тело не удерживало пламя и панику так близко к поверхности. Но это то, кто он есть сейчас. И это нормально. Тревога живет в нем, как веснушки, украшающие его лицо, как темные круги под глазами — нежеланная, неоспоримая. Пламя, которое он не выбирал, но научился давать ему имя. В некоторые дни оно пылает. В другие дни оно лишь искрит.  И когда оно вспыхивает, есть место, куда можно пойти. Общая кровать. Мягкие простыни. Есть атласные часы, шелковистый кофе и парень, который точно знает, как его успокоить, не пытаясь исправить. Парень, который безоговорочно остается рядом. Пламя все еще существует. С ним можно справиться.