Таверна «Лимбо»

      Дым всё никак не хотел рассеиваться. Шошанна кашлянула, отряхивая подол — когда она успела испачкать его в копоти? — и разогнала перед собой едкую взвесь. Впереди, сквозь серую пелену, проступал приоткрытый дверной проём, и из него, как ни странно, тянуло не гарью, а тёплым светом и чем-то смутно знакомым — можжевельником? Керосином? Кажется, всё-таки это был запах дешёвого табака и старого дерева.       Она толкнула дверь.       Полуподвальный трактир жил своей неспешной, подпольной жизнью. За столами сидели люди — пили, общались, смеялись. Бармен протирал стойку. Между столиками скользила официантка, ловко собирая пустые кружки.       Всё как везде.       Кроме одного.       Шошанна замерла у порога, вжавшись в косяк. На мундирах, на платьях, на рубашках — везде зияли дыры. Рваные края, бурые пятна, запёкшаяся чернота вокруг. Словно все эти люди сняли одежду с убитых и надели, не удосужившись постирать. Один мужчина за ближним столом поднёс кружку ко рту, и Шошанна увидела, как у него из горла торчит осколок стекла. Он не обращал на это никакого внимания. Пил. Смеялся. Осколок покачивался в такт глоткам.       Шошанна попятилась, нашаривая рукой дверную ручку. Надо уходить. Надо просто развернуться и—       — Ah, mademoiselle Mimieux! — раздалось из темноты мягко и насмешливо. — Не стесняйтесь так. Проходите же.       Шошанна вздрогнула и повернула голову. Сбоку от барной стойки виднелся проход в отдельную комнатку — маленькую, почти интимную. Там было темно, лишь узкий луч света откуда-то сверху падал на круглый стол. На столе лежала раскрытая книга, и чьи-то пальцы, длинные и бледные, лениво перелистывали страницы. Негромко играл патефон — что-то старомодное, мурлыкающее, иностранное.       Этот голос был ей знакóм.       Шошанна помялась, прикусила губу и, осторожно ступая вдоль стены, двинулась в темноту. Каблуки цокали по каменному полу неестественно громко.       — Эрик, шампанского для мадемуазель! — голос звучал уже ближе, с лёгкой, почти дружеской фамильярностью. — Уж не сочтите за грубость, я уже начал этот вечер с пива — не смогу составить вам компанию в благородном напитке.       Она присела на самый краешек стула, готовая в любой момент вскочить и бежать.       Тень подалась вперёд и в потоке света, среди танцующих пылинок, проступило лицо. Безупречный пробор. Точёные скулы. Глаза — спокойные, изучающие, придающие всему лицу выражение скучающего превосходства.       Штурмбаннфюрер Дитер Хельштром собственной персоной.       Шошанна вцепилась в плетёную деревянную спинку и поборола желание заорать.       — Какая… неожиданная встреча, — выдавила она, чувствуя, как горло перехватывает спазмом.       Среди всех этих людей с дырами на одежде он один казался… целым. Почти. Если не считать тёмных брызг на воротнике и скулах.       — О, я думал, вы проницательнее, — хмыкнул Дитер, откидываясь на спинку стула. — Посмотрите же на себя.       Он кивнул на её платье.       Шошанна опустила взгляд. На алой ткани — ах да, она же выбрала алое специально, для эффекта, для финала — расплылось тёмное пятно. Большое. Мокрое. В форме неровного круга на месте солнечного сплетения. Ей оно совершенно не понравилось — но напомнило о кое-чём.       Цоллер.       Она трижды выстрелила в Цоллера. А когда подошла ближе, хотела убедиться, хотела увидеть его лицо в момент… он выстрелил в неё.        Точно.       — То есть… — Она подняла голову, оглядела таверну заново. — Все эти люди…       — Умерли, — спокойно закончил Хельштром. — Как и вы. Как и я. Как и тот бедолага с осколком в горле. Добро пожаловать, мадемуазель. Выбор напитков здесь небогатый, но пиво неплохое.       Шошанна промолчала. В висках стучало. Умерла. Она умерла. Кинотеатр сгорел, Геббельс и все эти… но она тоже. Вместе с ними.       Бармен — Эрик, вспомнила она, — поставил перед Шошанной бокал и бутылку шампанского, поклонился и растворился в полумраке. Уставившись в удаляющуюся спину, она насчитала пять аккуратных пулевых отверстий на белой рубахе.       — А… — она сглотнула и поспешила обернуться к майору, — каким же образом вы… — Она запнулась, потому что вопрос был дурацким, и они оба это знали. — Почему вы говорите по-французски? Вы ведь не знали языка.       — Думаю, можно отбросить официоз, раз уж так сложилось, — улыбнулся Хельштром и отпил из стакана в форме сапога. — Видите вон тех троих, за столиком у стены?       Шошанна проследила за его взглядом. Трое мужчин в мундирах — двое крупных, один щуплый — сидели, уставившись в свои кружки с подозрительной сосредоточенностью. Один — самый здоровый, с тяжёлым взглядом и массивной челюстью — зыркнул в их сторону исподлобья. И снова уткнулся в содержимое своего стакана.       — Скажем так, мы не нашли общего языка по поводу… некоторых интернациональных жестов. — Он помолчал. — А что касается языка… поспешу поправить. Это не я выучил французский. Как и вы не учили немецкого. Здесь нет языковых барьеров.       — Удобно, — сухо заметила Шошанна.       — Не то слово. — Хельштром снова отпил. — Думаю, нет нужды смущать даму за столом некоторыми деталями моей истории, но если снова посмотрите на ту компанию, обратите внимание, как тот громила слева смотрит в нашу сторону.       Шошанна не стала поворачиваться, но неприятное чувство пристального взгляда на себе действительно её не покидало.       — Видите ли, я оставил себе одну его вещицу, — с этими словами Дитер чуть подался вперёд и повернул голову, указывая себе за спину большим пальцем.       Из его шеи, чуть ниже затылка, торчала рукоятка кинжала. Костяная, с грубой резьбой. Вросшая прямо в плоть, будто так и было задумано природой.       Шошанна нервно сглотнула и поспешно отвела глаза.       — А ваша премьера, как я понимаю, увенчалась успехом? — поинтересовался Хельштром, словно речь шла о погоде или о ценах на рынке. Он подлил ей шампанского — жидкое золото плеснуло в фужер, и пузырьки заметались, как испуганные рыбы.       Шошанна помрачнела лицом.       — О, да. Прошла просто… зажигательно.       — И как же поживает наша «гордость нации»? — насмешливо осклабился Хельштром, салютуя ей своим сапожком с пивом. — Всё так же блистает на большом экране?       Вопрос отпал сам собой.       Потому что дверь, из которой пришла Шошанна, снова открылась.       Сначала появился сапог. Идеально начищенный, до зеркального блеска — в тусклом свете таверны он отражал лица сидящих ближе к выходу. Потом второй. Потом — безупречный белый китель, отутюженный, с иголочки. Ровный пробор, блеск наград, подтянутая фигура — на пороге появился сам Фредерик Цоллер.       Он замер на пороге, окидывая таверну долгим, цепким взглядом. Различил в полумраке алый подол её платья. Брови его дрогнули.       — Эммануэль! — голос сорвался на визг, и Цоллер рванул к ней, едва не врезавшись в стол. — Эммануэль, это вы? Я знал, я верил, что вы…       Он запнулся на полуслове, вглядываясь в её лицо.       — Зачем вы стреляли в меня? — В его голосе было искреннее недоумение, почти детское. — Эммануэль, за что? — Он помолчал и добавил с особой жалостью, словно это было самым обидным: — Вы сломали мне два ребра.       Шошанна замерла. Она не могла открыть рта. Язык прилип к нёбу, сердце заколотилось где-то в горле. Боже, опять он. Господи, только не снова. Пожалуйста, только не снова.       На помощь пришёл тот, от кого она меньше всего этого ожидала.       — Schütze, оставьте ваше преследование. Это приказ.       Дитер вырос между ней и Цоллером, загораживая столик целиком. В его голосе снова звучали привычные, ледяные ноты. Цоллер смерил его злым взглядом — то ли не признавая штурмбаннфюрера, то ли глубоко не согласный с приказом.       Майор сощурился и оскалился — страшно вежливо, пристально глядя на рядового исподлобья, с той ленивой хищной грацией, от которой Шошанне когда-то хотелось бежать без оглядки.       — Эрик, — позвал он, не отрывая взгляда от Цоллера, — дай юноше шнапса. У мальчика сегодня просто горе какой неудачный день: мало того, что премьера с треском провалилась, ещё и ухаживания отвергли с такой обжигающей пылкостью! Ну что за досада!       Цоллер побелел. Потом покраснел. Его рука дёрнулась к кобуре — пустой, как выяснилось.       Под колючим, неотрывным взглядом Дитера ему пришлось с рычанием отступить. Он бросил последний, отчаянный взгляд на Шошанну — поверх плеча майора — и, развернувшись, зашагал к свободному столику в углу. Сел, ссутулившись, и без подготовки опрокинул в себя принесённую Эриком стопку.       Дитер вернулся за стол. Движения его были плавными, почти ленивыми, и Шошанна вдруг подумала: как странно — чувствовать себя в безопасности рядом с этим человеком.       — Спасибо, — нарушила неловкое молчание она.       — Пожалуйста, фройлян, — приподнял уголки губ майор, снова пригубливая из стакана. Пиво в сапоге почти закончилось.       Шошанна помолчала, разглядывая его.       — Я только сейчас заметила эти брызги… на лице и форме. Это с шеи или чужая?       Дитер моргнул. Потом очень медленно, очень выразительно посмотрел на неё — и Шошанна вдруг поняла, что совершила ошибку.       — Пожалуй, я не стану отвечать на этот вопрос, — произнёс он с той же убийственной вежливостью. — Это испортит вам аппетит.       Он бросил мимолётный взгляд на свою одежду — и Шошанна могла поклясться, что в его глазах мелькнуло что-то вроде досады. Брюки были безнадёжно испорчены.       Она нервно усмехнулась и принялась крутить в пальцах ножку фужера.       Наступила пауза. Неловкая, но почему-то не тягостная — скорее, как передышка между актами в театре. Патефон сменил пластинку: теперь играло что-то джазовое, совершенно неуместное в этом склепе-трактире.       — Не подумайте, что я со зла тогда затолкал вас в авто, — нарушил молчание Дитер, и в его голосе проступило нечто новое — почти застенчивое. Со вторым стаканом пива к штурмбаннфюреру пришло такое непривычное благожелательное расположение духа, которого Шошанна раньше не видела. — Сами понимаете, приказы вышестоящего начальства не подлежат обсуждению.       — Пожалуй, тот шлепок всё-таки был лишним, — сухо заметила Шошанна, изучая пузырьки в своём фужере.       — Возможно, — согласился он неожиданно легко и лукавые искорки сверкнули в его глазах. — Возможно. Но я не из тех, кто жалеет о сделанном.       Она подняла на него глаза.       — А всё же… что это за место, Дитер?       Он пожал плечами.       — Полагаю, чистилище? Зал ожидания? У таких мест вообще существует название? — Он задумался на секунду. — Говорят, католики называют это Limbus. Но я не силён в теологии. Не знаю, Шошанна. Просто… место. Но это место точно не конец.       Она хотела спросить ещё что-то, но передумала. Вместо этого отпила шампанского. Хорошее. Дорогое.       Они говорили долго. Сначала осторожно, как два зверя, обнюхивающих незнакомую территорию. Затем — проще. Как-то незаметно они перешли на «ты» — где-то между третьим тостом и тем моментом, когда Шошанна рассказала, кто на самом деле поджёг кинотеатр. Хельштром слушал. Не перебивал. Только когда она закончила — про плёнку, про Марселя, про собственный фильм, — картинно всплеснул руками.       — Бааа, так слухи о негре всё-таки не слухи?       Шошанна напряглась.       — А я ведь думал, что о вас действительно злословят, — продолжал он с дружеской насмешкой. — Значит, вы и ваш любовник…       — Он мой друг, Дитер, — перебила Шошанна и приставила палец к его губам — жест вышел совершенно непроизвольным, каким-то детским. — Не более того.       Дитер замер. Глаза его расширились на долю секунды — и тут же сузились, прячась за привычной маской вежливости. Он чуть склонил голову и, не торопясь, оставил лёгкий, едва ощутимый поцелуй на подушечке её пальца.       — Как угодно, — произнёс он, отстраняясь, и в этом «как угодно» прозвучало что-то такое, от чего Шошанна внезапно смутилась.       Она поспешила отдёрнуть руку и сделала большой глоток шампанского. Хельштром сидел напротив, улыбаясь так, будто ничего особенного не случилось.       — Поиграем? — он вдруг кивнул в сторону стола, за которым хохотали мертвые сослуживцы молодого папаши с наклеенными на лоб карточками.       — Ты сидишь здесь чёрт знает сколько и ещё не наигрался? — хмыкнула Шошанна. К её удивлению, принять собственную смерть оказалось на удивление легко. Может быть, потому что она успела сделать то, что должна была. А может, потому, что после двух бутылок шампанского это действительно переставало казаться важным.       — Офицер не должен водиться с челядью, — фыркнул майор и нетерпеливо забарабанил пальцами по столу. — Что скажешь?       — А с еврейкой играть не побрезгуешь?       Она выгнула бровь. Подколола.       Хельштром усмехнулся. Не обиделся. Даже, кажется, оценил.       — В компании прекрасной дамы мне абсолютно ничего не может помешать. — Он чуть склонил голову. — С такой интересной собеседницей я забываю даже собственное имя.       Она встала, прошла к стойке и вернулась с стопочкой неподписанных карточек. Эрик проводил её взглядом, полным молчаливого одобрения.       Он написал на её карточке «Клеопатра». Она загадала ему — «Цезарь». Они передали карточки так, чтобы сидящий напротив не видел, и прицепили их на лоб.       Дитер широко лизнул свою карточку, чтобы та лучше держалась.       Шошанна невольно смутилась.       — Mon Dieu, — пробормотала она, потупившись.       — Что? — Он лукаво улыбнулся и подпер кулаком щеку. — В прошлую игру мне выпала задача отгадать Кинг-Конга. Я справился за… семь вопросов?       — Восемь, — буркнул кто-то со стороны стола диверсантов — кажется, тот британский красавчик, Хикокс, но Дитер и Шошанна не слушали. И не хотели слушать.       — О, ты тот ещё король Конго, — рассмеялась Шошанна.       Смех у неё был звонкий, молодой — совсем не подходящий этому месту. Карточка с именем египетской царицы съехала ей на бровь, и она выглядела нелепо. Прекрасно. Живо.       Дитер смотрел на неё и вдруг понял, что хочет её поцеловать.       Не потому, что она была красивой — хотя красивой, да. Не потому, что она была еврейкой, а он нацистом, и в этом было что-то запретное, острое, как первый раз курить стащенные у отца сигареты. А потому, что она смеялась. Потому, что наклеила себе на лоб Клеопатру. Потому, что сломала два ребра Цоллеру и подожгла кинотеатр с тремя сотнями высокопоставленных ублюдков внутри.       Он поймал себя на этой мысли и удивился.       Пожалуй, — подумал он, глядя, как она пытается поправить карточку, морща нос, — даже жаль, что эта история закончилась.       Кто знает. Может, окажись всё иначе, у них всё бы ещё получилось. Там, наверху.       А может, и нет.       Патефон заиграл новую пластинку. Кто-то за соседним столом заказал ещё пива. Цоллер, угрюмо нахохлившись, пялился в свою пустую стопку, как будто надеялся увидеть там ответы на все вопросы.       Жаль, — подумала Шошанна, глядя, как свет падает на его лицо, на эту дурацкую карточку с именем полководца, на окровавленный воротничок табачной рубашки. — Жаль, что мы не встретились раньше. Или в другой жизни. Или не здесь.       Она взяла карточку со стола — следующую, пустую, чтобы написать новое имя — и подумала: А может быть, именно здесь и надо было встретиться. Где ещё враги могут стать просто людьми?