История Ферн Хантер

Ферн было пятнадцать, когда её родители погибли в автокатастрофе. Кроме дяди по маминой линии, у неё никого не осталось. Она помнила его смутно: высокий, холодный, с глазами цвета свинца. Он кричал на неё в детстве, пару раз выпорол за шалости, а потом исчез из их жизни внезапно, без объяснений. Родители поссорились с ним из-за его «дел», и он перестал приезжать и как-либо контактировать. Теперь она стояла у двери его усадьбы — дорогой, внушительной, чужой. Высокий, крепкий железный забор с датчиками движения. Камеры, которые фиксировали улицу и окрестности усадьбы круглосуточно. Всё было слишком идеальным, выверенным и просчитанным, как любил делать дядя. Тишина в доме стояла такая, что собственное дыхание резало уши. Ферн застыла у массивной чёрной двери, сжимая лямку рюкзака. Внутри всё скрутило в узел. Пиздец. Детские воспоминания были смазанными, но одно она помнила чётко: тяжёлую, словно бетонную плиту, ладонь и его ровный, безэмоциональный голос: «Не шуми. Это отвлекает». Дверь была не совсем обычной, на ней было много датчиков и сканеров. Дядя не поскупился на безопасность собственного дома. Она уже собиралась просто сесть на ступеньки и ждать, но дверь дрогнула. Замок щёлкнул с дорогим, механическим лязгом, и створка бесшумно ушла внутрь сантиметров на тридцать, открывая провал полутёмной прихожей. В проёме возник он. Хантер. Ни тени удивления на лице. Стоял, опершись плечом о косяк, и смотрел куда-то в район её левого уха. В правой руке, опущенной вдоль тела, дымилась тонкая чёрная сигарета. Дым тянулся вверх, к идеально зачёсанным назад волосам, смешиваясь с запахом металла и вымороженного стекла — его вечным парфюмом. Он не сказал «привет». Не спросил, как добралась. Не выразил соболезнований. — Заходи. Сквозняк. — Голос, как шелест перебираемых бумаг. Пустой и тихий. Он развернулся к ней спиной, даже не убедившись, что она сделала шаг внутрь. Прошёл по коридору, ступая бесшумно по графитового цвета плитке, и свернул влево, в гостиную, где горел лишь один торшер над массивным кожаным креслом и столом, заваленным папками. — Кухня дальше по коридору. В холодильнике пусто, если кроме льда и виски что-то нужно — твои проблемы. У меня через сорок минут звонок с Восточным побережьем, так что если у тебя истерика или что там у подростков бывает, когда родителей хоронят, — отложи до утра. Мне шум не нужен. Бросил он через плечо, усаживаясь в кресло и затягиваясь. Взгляд его скользнул по Ферн, на секунду зацепившись за её усталый, небрежный вид. Бровь со шрамом чуть дёрнулась вверх — не то в одобрении, не то в циничной оценке. — Где здесь можно переодеться? — робко спросила Ферн. Он даже головы не поднял от папки, которую раскрыл на столе. Палец скользил по строчкам отчёта, а с кончика сигареты упал пепел прямо на дорогой паркет. Он этого даже не заметил. Или ему было насрать. — Вторая дверь справа по коридору. Там гостевая спальня. — Пауза. Перевернул страницу. — Мне без разницы, в чём ты ходишь. Хоть в мешке из-под картошки. Главное — не мешайся под ногами. Он поднёс сигарету к тонким губам, затянулся, выпустил дым в сторону тёмного окна, где отражался лишь его собственный силуэт и размытое пятно её фигуры в дверном проёме. — Полотенца в шкафу. Вода горячая есть, больше пятнадцати минут не мыться. Если что-то сломаешь — исправишь сама. Я не нянька. Взгляд свинцовых глаз на секунду метнулся к ней. Холодный, оценивающий. Словно он прикидывал: сломается она через неделю или через две. Потом снова уткнулся в бумаги, потеряв к её присутствию всякий интерес. — И дверь за собой закрой. Ферн раздражал тон дяди. Весь из себя такой важный, занятый. Но она быстро остыла, впрочем, что от него можно было ожидать, если в прошлом у них были довольно натянутые отношения. Ферн приняла душ и переоделась. Она чувствовала себя более комфортно в привычной одежде. Выцветшая футболка с принтом Nirvana, мешковатые серые джинсы, её любимые Converse. Образ завершала небрежная, влажная укладка. Ванная оказалась под стать дому: чёрный мрамор, хромированные краны, полотенца идеальными стопками, словно в отеле. Ни единой личной вещи. Мыло без запаха. Всё стерильно, функционально, мертво. Когда Ферн вышла в коридор, волосы ещё влажные, собранные в небрежный пучок, дом встретил её той же давящей тишиной. Из гостиной не доносилось ни звука — только редкое шуршание бумаги. Она двинулась по коридору, разглядывая обстановку. Высокие потолки, абстрактные картины в чёрно-белой гамме, ни одной семейной фотографии. Только его мир. Вылизанный, просчитанный, лишённый всего лишнего. Включая людей. Кухня нашлась слева — огромная, с островом посередине и панорамным окном на заросший сад. На чёрной гранитной столешнице — пустая пепельница, бутылка, видимо, виски и один-единственный стакан с толстым дном. Холодильник, как и предупреждал Хантер, оказался почти пуст: лёд, пара лимонов, упаковка вяленого мяса и банка дорогих оливок. Для него этого, видимо, хватало. Из гостиной донёсся его голос — он говорил по телефону. Английский, безупречное произношение, ни одной лишней интонации. Речь шла о каких-то «задержках поставки» и «необходимости пересмотреть условия». Фразы короткие, как удары ножа. — Нет. Меня не интересуют оправдания. Либо товар будет в порту через сорок восемь часов, либо я начинаю вычитать из вашего гонорара стоимость простоя. По пять процентов за каждый час задержки. Считайте сами, выгодно ли вам тянуть. Голос был твёрдым, уверенным, давящим. Пауза. Звук зажигалки — прикурил новую сигарету. — Вот и договорились. Всего доброго. Щелчок — телефон положили на стол. Тишина. Потом его голос, чуть громче, явно обращённый в сторону коридора: — Если ты закончила знакомство с домом, зайди. Надо прояснить пару моментов, пока я не уехал. Он сидел всё в том же кресле, закинув ногу на ногу. Пиджак снят, идеально выглаженная чёрная рубашка, рукава закатаны до локтей, открывая жилистые предплечья. На левом запястье — швейцарские часы, тонкие, без лишнего блеска. Перед ним на столе, помимо папок, лежал пистолет — матово-чёрный, разобранный на части. Тряпка, пропитанная маслом, в правой руке. Когда Ферн вошла, он даже не поднял головы. Смазывал ствол медленными, выверенными движениями. Пауза затянулась секунд на десять — он явно давал ей прочувствовать, кто здесь задаёт ритм. Потом заговорил, не отрываясь от своего занятия: — Значит, так. Правила. — Он вставил ствол на место с тихим, металлическим щелчком. — Первое: в мой кабинет без стука не входить. Никогда. Если дверь закрыта — меня нет. Даже если дом горит. Щелчок — следующая деталь встала в пазы. — Второе: с восьми вечера до шести утра в доме тишина. Никакой музыки, никаких гостей, никаких звонков по громкой. Я работаю по ночам, и мне не нужен лишний шум. Он взял затвор, осмотрел на свету, провёл тряпкой. — Третье: в подвал не соваться. Там сигнализация, сработает — приедут не копы, а мои люди. Объяснять им, что ты просто «любопытная племянница», будет долго и муторно. Тебе это не понравится. Наконец он поднял на неё взгляд. Свинцовые глаза скользнули по мешковатым джинсам, футболке с принтом, небрежной причёске. Ни одобрения, ни осуждения. Просто зафиксировал факт. — В этом дерьме ты больше похожа на человека. — Он вернулся к пистолету, вставляя последнюю деталь. — По деньгам: карта на холодильнике, пин-код на стикере. Трать на что хочешь, отчитываться не надо. Но если закажешь что-то с доставкой — курьер за ворота. Дальше не пускать. У меня тут не проходной двор. Он отложил собранный пистолет, взял сигарету, прикурил. Выпустил дым в потолок. — Вопросы? Жалобы? Сопли по родителям? Давай сейчас, потом я буду занят. — Вопросов нет, — тихо, почти шёпотом, промолвила Ферн. Вопросы были, их было очень много. Но она понимала: не тот человек, который будет тратить своё время на слезливые разговоры и глупые вопросы. Сказать, что она была расстроена, — ничего не сказать. Она спрятала руки в карманы, попеременно сжимая их в кулаки, пытаясь справиться со смесью ненависти и тоски. Она то и дело бросала на пистолет в руке Хантера взгляд с опаской, но ей не было страшно. — А почему подвал такой особенный? Он медленно, почти лениво затянулся. Дым потёк из уголка его тонких губ, закручиваясь в свете торшера. Бровь со шрамом едва заметно дёрнулась — то ли раздражение, то ли удивление, что она вообще осмелилась спросить. — Потому что там лежат вещи, за которые люди убивают, — ответил он ровно, без паузы. Голос звучал так, будто он объяснял ребёнку, почему нельзя совать пальцы в розетку. Он поднялся с кресла — высокий, сухой, словно собранный из острых углов. Прошёл к бару у стены, плеснул себе на два пальца виски. Лёд звякнул о стекло. — Ты, видимо, думаешь, что раз мы родня, то я буду с тобой нянчиться и играть в «любящего дядюшку». — Он сделал глоток, не оборачиваясь. — Зря. Ты здесь, потому что больше некуда. Не потому, что я этого хотел. Повернулся. Прислонился бедром к бару, глядя на неё сверху вниз. В свете лампы шрам казался глубже, белее — трещина на бледном мраморе. — Я не твой опекун в том смысле, в каком это понимают нормальные люди. Я твой квартирный хозяин, который по случайности имеет ту же фамилию. Крыша над головой, жратва, карманные деньги — это есть. Всё остальное — твои проблемы. Школа, друзья, сопливые подростковые драмы — меня не ебёт. Справляйся сама. Он допил виски одним глотком, поставил стакан на барную стойку с тихим стуком. — Подвал особенный, потому что там мой бизнес. А в мой бизнес, Ферн, лучше не лезть. Не из вредности говорю. Из соображений твоей же безопасности. И моей, потому что труп подростка в доме — это лишняя бюрократия. Он двинулся к выходу из гостиной, проходя мимо неё. На секунду остановился, не глядя в её сторону. От него пахнуло табаком, виски и тем самым ледяным парфюмом — смесь, от которой почему-то хотелось отшатнуться и замереть одновременно. — Расписание на холодильнике. Когда меня нет — делай что хочешь. Когда я дома — ты невидима. Уяснила? И вышел в коридор, не дожидаясь ответа. Шаги стихли где-то в глубине дома. Через минуту хлопнула дальняя дверь — видимо, его спальня. — Ну, раз я вольна делать что угодно... — девочка пробурчала себе под нос, затем направилась по коридору к входной двери, накидывая лёгкую ветровку. Дверь за ней закрылась с мягким, дорогим щелчком — ни скрипа, ни лязга. Всё в этом доме работало бесшумно, словно сам воздух здесь был приучен не подавать голоса. Лес встретил её сыростью и запахом прелой хвои. Тропинка, выложенная гравием, скоро сменилась утоптанной землёй, а потом и вовсе исчезла — только корни сосен, мох и редкие островки прошлогодней листвы. Ветровки хватало, чтобы не замёрзнуть, но влажный воздух пробирался под воротник, заставляя кожу покрываться мурашками. Плеер — старенький «Sony», потёртый по краям, с трещиной на крышке батарейного отсека, заклеенной изолентой, — крутил что-то шумное, гитарное, злое. Звук в проводных наушниках был не идеальным — левый канал иногда хрипел, если шевельнуть штекер. Но ей нравилось. Живое. Не то что стерильная тишина дядиного дома. Лес вокруг усадьбы был странным. Слишком тихим. Птицы пели редко, белки не мелькали. Только сосны, тёмные, мрачные, смыкали кроны высоко над головой, пропуская свет косыми, пыльными столбами. Где-то вдалеке, за деревьями, угадывался высокий забор с колючей проволокой по верху — периметр участка. Камеры на столбах, повёрнутые в лес, тускло поблёскивали линзами. Тропинка вывела к небольшому оврагу. На дне журчал ручей — мелкий, но чистый, перекатываясь через замшелые камни. Упавшее дерево лежало поперёк, образуя естественный мостик. На другом берегу, метрах в двадцати, среди сосен темнел остов старой беседки — деревянной, покосившейся, явно построенной задолго до того, как Хантер купил эту землю. Крыша провалилась, доски пола поросли мхом, но скамейка внутри уцелела. Следов человека вокруг не было. Только её собственные отпечатки кроссовок на влажной земле. В наушниках закончился трек, начался следующий — басы ударили глухо, ритмично. Ветер качнул верхушки сосен, зашумел протяжно, словно выдыхая что-то древнее и равнодушное. Где-то вдалеке, со стороны усадьбы, едва слышно заурчал двигатель. Видимо, Хантер уехал. Или кто-то приехал к нему. Из леса этого было не разобрать — только эхо, искажённое стволами. Ручей журчал монотонно, перебирая мелкие камешки. Вода была прозрачной до самого дна — видно каждую песчинку, каждый обломок сосновой коры, застрявший между камней. Холодом тянуло ощутимо, даже сквозь подошву кроссовок, упирающихся во влажный мох. Камень под ней был неудобным — острые грани впивались в бёдра через джинсу, но двигаться не хотелось. Хотелось просто замереть, раствориться в этом шуме воды и гитарном перегрузе в ушах, стать частью леса — невидимой, ненужной, свободной. В наушниках сменился трек. Что-то медленное, тягучее — бас-партия ползла по позвоночнику, вокалист тянул слова будто сквозь зубы, лениво и зло одновременно. Она чуть прибавила громкости, отсекая внешний мир совсем. Лес вокруг жил своей жизнью. Где-то высоко, в кронах, перекликались невидимые птицы. По стволу ближайшей сосны, в метре от её плеча, деловито спускалась белка — рыжая, с пушистым хвостом-антенной. Заметила человека, замерла на секунду, оценила угрозу и, видимо решив, что опасности нет, спрыгнула на землю и исчезла в папоротниках. Ветер усилился. Прошёлся по верхушкам, заставив их застонать, потом нырнул вниз, в овраг, взъерошил влажные волосы Ферн, забрался под воротник ветровки. По ручью побежала лёгкая рябь, искажая отражение серого неба в воде. Сзади, со стороны тропинки, хрустнула ветка. Звук был едва различим сквозь музыку в наушниках — просто сбой в ритме окружающего шума, который мозг мог бы и пропустить. Но в следующий момент тень упала на воду перед ней. Длинная, искажённая рябью, но явно человеческая. Кто-то стоял прямо за её спиной и молча смотрел. Человек не двигался. Просто стоял и ждал. Наушники продолжали играть, изолируя её от звуков реального мира. Закрытые в спокойствии глаза резко открылись. Она заметила в воде отражение чужака, настороженно, резко развернулась, осматривая того, кто был сзади. Девушка выдернула наушники из ушей. Она явно не ожидала встретить тут кого-то. Сзади стоял парень. Молодой — может, лет семнадцать-восемнадцать, не больше. Высокий, но какой-то нескладный, будто ещё не привык к собственному росту. Тёмные волосы, отросшие, падали на глаза неровными прядями. Одет странно для леса: светлая рубашка навыпуск, мятая, с закатанными рукавами, и серые брюки, слишком чистые для здешней грязи. На ногах — стоптанные кеды, промокшие насквозь. Он не шевелился. Стоял, сунув руки в карманы брюк, и смотрел на неё. Взгляд тёмных глаз — внимательный, изучающий, но без угрозы. Скорее с каким-то ленивым любопытством, словно он наткнулся на редкого зверя и теперь прикидывал: опасен или нет. Тишина после выдернутых наушников ударила по ушам. Только ручей и ветер. — Ты громко слушаешь, — сказал он наконец. Голос негромкий, с лёгкой хрипотцой, будто простуженный или просто давно молчал. — Я тебя за сто метров услышал. «Nirvana»? Или «Alice in Chains»? Он чуть склонил голову набок, прядь волос упала на глаз. Усмехнулся уголком губ — не то дружелюбно, не то с издёвкой. — Я думал, кроме старика в особняке, тут никто не живёт. А тут ты. Сидишь на камне, медитируешь. — Он вытащил руку из кармана, почесал переносицу. Ногти были чистые, ухоженные, что совсем не вязалось с общим потрёпанным видом. — Ты кто? Дочь его, что ли? Или... племянница, да? Слышал краем уха, что к нему какую-то родственницу привезли. Он не двигался с места, не сокращал дистанцию. Но взгляд его ощупывал её лицо, одежду, позу — цепко, расчётливо, хоть и с напускной расслабленностью. За его спиной, в зарослях папоротника, мелькнула едва заметная тропка — явно не та, по которой пришла она. Значит, он знал эти места. Ходил здесь часто. — Я Ник. — Он чуть приподнял подбородок в приветственном жесте. — Сосед. Участок через лес, километра полтора на север. Ну, формально сосед. Хантер, по-моему, вообще не в курсе, что я тут шляюсь. — Усмешка стала шире, обнажив ровные зубы. — Ты только ему не говори, ладно? А то у него собаки злые. Или кто там у него вместо собак. Он переступил с ноги на ногу, кеды чавкнули по влажной земле. Бросил быстрый взгляд на её плеер, всё ещё зажатый в руке, на провод, свисающий до земли. — Хорошая вещь. У меня такой же был. Пока не сдох. Ферн явно была недружелюбно настроена. Какой-то пацан вторгся в её личное пространство, предлагая дружбу. — Понятно, — сухо сказала она. — Я Ферн. Я тут ненадолго, завтра свалю из этого места. Ник хмыкнул. Негромко, но с явной искоркой веселья в глазах. Он наконец сдвинулся с места — не к ней, а чуть в сторону, присел на корточки у ручья. Опустил ладонь в воду, поболтал пальцами, наблюдая, как расходятся круги. — Сбежишь, значит. — Он вытер мокрую руку о штанину, оставив тёмный след на серой ткани. — Амбициозно. Только куда? Тут до ближайшей электрички часа два пешком, если напрямик через лес. И то там станция такая, что поезда раз в три часа ходят. Я проверял. Он поднял с земли плоский камешек, повертел в пальцах, прицелился и пустил по воде. Три подскока — и камень утонул у противоположного берега. — К тому же у него, — он мотнул головой в сторону усадьбы, — везде глаза. Серьёзно. Камеры, датчики, люди его. Ты думаешь, лес просто так пустой? Тут его территория. Он знает, кто дышит в радиусе пяти километров. Ник выпрямился, отряхнул колени. Посмотрел на неё уже без усмешки — внимательно, словно прикидывал что-то в уме. — Но если серьёзно хочешь свалить... — Он замолчал, будто раздумывая, стоит ли продолжать. Пожал плечами. — Я знаю пару мест, где его камеры не берут. И дорогу к трассе, где можно тормознуть попутку. Если не боишься, конечно, что какой-то левый чувак из леса тебе предлагает помощь в побеге. Он снова усмехнулся, на этот раз кривовато, будто сам над собой. — Выглядит как начало дешёвого триллера, да? Девушка, лес, незнакомец. — Он покачал головой. — Но я серьёзно. Если надумаешь — дай знать. Я часто тут бываю. Он сделал шаг назад, к своей тропке, но не уходил. Ждал. Ветер трепал его отросшие волосы, рубашка пузырилась на спине. В сумеречном свете леса он казался почти призрачным — бледный, нескладный, слишком чистый для этого места. — Буду знать, Ник. — Ферн не развернулась, она лишь воткнула наушники обратно, не отрываясь от пейзажа впереди. — Не думала, что тут кто-то есть, — бросила она в конце, когда Ник почти ушёл. Он уже сделал пару шагов по своей тропке, но остановился, услышав её голос. Полуобернулся через плечо — прядь волос упала на глаз, он сдул её небрежным движением. — Тут много кто есть, Ферн. Просто не все хотят, чтобы их видели. — Пауза. — Особенно он. Он кивнул в сторону усадьбы, невидимой за деревьями. — Ладно. Увидимся, наверное. Если не сбежишь раньше. Развернулся и пошёл. Шаги его были почти бесшумными — то ли привычка, то ли лес принимал его как своего. Через полминуты его фигура растворилась между сосен, только ветка качнулась там, где он прошёл, да папоротники ещё колыхались, потревоженные. Лес снова стал пустым. Только ручей, ветер и она. Смеркалось. Небо над кронами из серого становилось сизым, тяжёлым. Где-то далеко, за холмом, прокричала одинокая птица — низко, протяжно, тревожно. Пора было возвращаться. Или не возвращаться. Выбор пока оставался за ней. Тропа назад была той же, но в сумерках казалась другой — уже, темнее, словно лес смыкался за спиной, заметая следы. Ветки цеплялись за ветровку, корни вылезали из земли там, где днём их вроде не было. Или это просто игра света. Когда впереди показался силуэт усадьбы — тёмный, угловатый, с единственным горящим окном на втором этаже, — в кармане завибрировал телефон. Не плеер, а дешёвая «Нокиа», которую она почти не доставала. Сообщение. С незнакомого номера. Без подписи, всего три слова: «Не опаздывай к ужину». И всё. Ни эмодзи, ни точки. Хантер. Значит, он вернулся. Или вообще не уезжал, а звук мотора был чей-то ещё. Ветер донёс из дома слабый запах — не табака на этот раз. Что-то другое. Горячее масло? Жареное мясо? Кто-то готовил. И это точно был не он. Окно на первом этаже, то, что выходило на кухню, светилось тёплым жёлтым светом. Там двигалась тень — крупная, чужая, явно не Хантер. Ферн напряглась. Очередной ворчун? Кто он? Зачем тут? Хантер в курсе? Вопросов было много. Она робко открыла дверь, тихо пройдя по тёмному коридору. Свет и тепло с кухни расплывались по всему дому, придавая ему несвойственного уюта и ощущения чего-то родного. Кухня встретила её запахом жареного мяса, специй и чего-то сладкого — кажется, пекли яблоки с корицей. У плиты, спиной к двери, стоял мужчина. Крупный, широкоплечий, с мощной шеей и коротким «ёжиком» седых волос. На вид — за пятьдесят. Одет в простую чёрную футболку, обтягивающую бугры мышц, и тёмные джинсы. На левом предплечье, чуть ниже закатанного рукава, виднелся край татуировки — что-то армейское, с орлом и щитом. Он услышал её шаги — а может, просто почувствовал взгляд — и обернулся. Лицо грубое, словно вырубленное топором: тяжёлая челюсть, сломанный когда-то нос, глубокие морщины у глаз. Но глаза неожиданно светлые, голубые, с прищуром — не злым, скорее оценивающим. — А, явилась. — Голос низкий, с хрипотцой заядлого курильщика. — Садись давай. Почти готово. Он кивнул на барный стул у кухонного острова. Перед стулом уже стояла тарелка, приборы, стакан с водой. — Грег, — представился он, переворачивая лопаткой кусок мяса на сковороде. Шипело, брызгало масло. — Я тут... типа завхоза. Или домработника, хрен разберёшь. У Хантера все должности размытые. В общем, слежу, чтоб дом не развалился, жратва была, техника работала. Ну и за тобой приглядывать велели. Чтоб не сбежала, не натворила херни. Он хмыкнул, словно сама мысль о том, что худющая девчонка может «натворить херни», его забавляла. — Ты не смотри, что я старый. Я ещё тот волчара. Хантер меня не за красоту держит. Грег ловко поддел мясо лопаткой, переложил на тарелку, рядом шлёпнул горку тушёных овощей. Подвинул к ней через стойку. — Ешь. Остынет. Виски не предлагаю, мала ещё. Но если хочешь — кола в холодильнике. Он опёрся мощными руками о столешницу, наблюдая за ней. Взгляд цепкий, но без враждебности. Скорее как у старого пса, которому велели сторожить незнакомого щенка — неясно пока, кусать его или обнюхать. — Хантер сказал, ты тихая. Это хорошо. Тихие дольше живут. — Он почесал шрам на подбородке. — Вопросы есть или сама разберёшься? Я тут круглые сутки почти. Если что надо — кричи, я услышу. Он отвернулся к плите, загремел сковородками, но ухо держал явно в её сторону. — Ясно, — сказала Ферн тихо, слегка настороженно рассматривая тарелку с едой. Выглядело и пахло аппетитно, в голове не укладывалось, как такое мог приготовить какой-то старик-вояка. Она аккуратно разрезала мясо на кусочки и попробовала. Это было чертовски вкусно после нескольких недель питания одними полуфабрикатами. Девочка взяла в рот ещё кусок, затем дотронулась до овощей. Она ела медленно, спокойно, но настороженно, иногда бросая на Грега взгляд с опаской. Грег, возившийся у плиты, заметил эти взгляды в отражении тёмного кухонного окна. Хмыкнул, но не обернулся. Зачерпнул что-то из кастрюли, попробовал, добавил щепотку соли. — Не смотри так, будто я тебя съем. Я уже отобедал. — Он вытер руки о полотенце, висевшее на плече. — И готовлю я, потому что Хантер жрёт либо в ресторанах, либо то, что я приготовлю. Сам он, сука, даже яичницу пожарить не способен. Думает, это ниже его достоинства. А я в молодости на флоте служил, коком. Там научили. Из любой дряни конфетку сделать. Он повернулся, прислонился спиной к столешнице, скрестил руки на груди. Мышцы под футболкой бугрились — для своих лет он был в отличной форме. — Ты жуй-жуй. Не дёргайся. Если бы я хотел тебя отравить, выбрал бы способ поизящнее. Не в моём стиле еду портить. Он вытащил из кармана джинсов пачку «Мальборо», вытряхнул сигарету, но закуривать не стал — просто сунул в угол рта, так и держал. — Слушай сюда, Ферн. Я тебе не враг. И не друг. Я функция. Моя задача — чтобы в этом доме всё работало. Включая тебя. Это значит: ты должна быть сыта, одета по погоде, и чтобы у тебя крыша не поехала от одиночества. Если тебе для этого надо будет с кем-то поговорить — ну, я могу выслушать. Только не жди, что буду ахать и охать. Я старый циник, как и твой дядя. Только он циничный от природы, а я — от жизни. Он вытащил сигарету изо рта, повертел в пальцах, убрал обратно в пачку. — Хантер сказал, у тебя родителей не стало. Соболезную. Не буду врать, что мне жаль, — я их не знал. Но... понимаю, каково это. В твоём возрасте остаться одному — дерьмо. Сам через такое прошёл. Так что если надумаешь реветь в подушку — делай это тихо, он не любит шум. А если нужен будет совет, как выжить в этом дурдоме, — спрашивай. Помогу, чем смогу. В рамках разумного. Он снова отвернулся к плите, загремел посудой, давая ей пространство. В кастрюле что-то аппетитно булькало. За окном совсем стемнело, и лес за стеклом превратился в чёрную стену. Только редкие огоньки камер по периметру горели красным в темноте. Ферн возилась в тарелке, несмотря на вкусную еду, аппетит пропал. Она тихо отодвинула тарелку от себя. — Хоть кто-то в этом доме адекватный. Бросила она, устремив взгляд куда-то в тарелку, перемешивая вилкой мясо с овощами от скуки. — М-да, дядя Хантер не поменялся, совершенно. Я понимаю, что он за человек. Я знаю, как себя вести, не переживай. Ферн замолчала на некоторое время. — Сколько ты уже работаешь на моего дядю? Как ты сюда попал? Говоришь, был коком? Интересно послушать. — Девушка решила разрядить обстановку, поменяв тему разговора. Затем осеклась. — Дай знать, если я навязываюсь или лезу не в своё дело. Грег хмыкнул — низко, гортанно, словно старый двигатель завёлся. Он достал из-под стойки чистый стакан, плеснул себе виски из бутылки Хантера, даже не спрашивая разрешения. Видимо, имел право. Сделал глоток, причмокнул. — Девять лет, — сказал он, глядя куда-то в окно, за которым не было ничего, кроме черноты. — Девять грёбаных лет. А кажется, что всю жизнь. Он облокотился о стойку напротив неё, поставив стакан рядом. Свет лампы падал на его лицо, делая морщины глубже, а шрамы заметнее. — Попал я сюда... длинная история. Если коротко — я служил. Флот, потом спецназ, потом какая-то херня в девяностых, о которой лучше не вспоминать. Вышел на гражданку, а там ни хера не ждало. Семья развалилась, деньги кончились, друзья — кто спился, кого закопали. Я устроился вышибалой в один клуб. Дерьмовое место, но платили нормально. И вот однажды там случилась заварушка — какие-то уроды решили, что им все должны. Начали бычить, стволами махать. А я возьми и выруби троих голыми руками. Ну, не совсем голыми — стул подвернулся удачный. Он усмехнулся, потёр костяшки, словно вспоминая. — А Хантер в том клубе как раз встречался с кем-то по делам. Увидел это дерьмо. Подошёл потом, сунул визитку: «Позвони, если надоест работать на идиотов». Я позвонил через неделю, когда меня оттуда уволили за «чрезмерное применение силы». И вот. С тех пор здесь. Он сделал ещё глоток, повертел стакан в пальцах. — Сначала просто охрана была. Потом и готовка, и ремонт, и за садом следить. Хантер понял, что я могу всё, и начал навешивать. Я не против. Платит он много, а делать мне на пенсии всё равно нехер. Своих детей нет, жена бывшая свалила за границу с другим мужиком. Так что я тут как цербер. Сторожу, кормлю, ворчу. Он бросил взгляд на её нетронутую тарелку, потом на неё саму. Нахмурился слегка. — Ты ешь давай. Не из вежливости говорю — ты тощая, как вешалка. Ветром сдует. А мне потом перед Хантером отчитываться, почему его племянница в голодный обморок грохнулась. Он пододвинул тарелку обратно к ней поближе. — И не навязываешься ты. Мне тут скучно, если честно. Хантер не самый разговорчивый. Половину времени я сам с собой беседую. Уже привык, но иногда хочется услышать человеческий голос, который не бубнит про «объёмы поставок» и «ликвидацию активов». — Он скривился, передразнивая дядю. — Так что спрашивай, что хочешь. Я сегодня добрый. Наверное, потому что дождь собирается, а у меня в такую погоду всегда кости ноют и настроение философское. За окном и правда закапало — сначала редкие капли забарабанили по стеклу, потом чаще, чаще, превращаясь в монотонный шум. Где-то вдалеке, за лесом, глухо пророкотал гром. Ферн, слушая историю Грега, засунула в себя ещё несколько кусочков мяса. Тарелка опустела. Аппетит под интересную историю вернулся. — Как у тебя только крыша не поехала работать на Хантера. Он тот ещё кадр. Грег хохотнул — отрывисто, лающе, и тут же закашлялся, хлопнув себя по груди. Отпил виски, продышался. — А кто тебе сказал, что она у меня на месте? — Он постучал пальцем по виску. — Тут, девочка, давно уже чердак пустой, и сквозняк. Нормальному человеку в этом доме делать нечего. Нормальные к Хантеру не нанимаются. Он обошёл стойку, тяжело опустился на соседний барный стул. Тот жалобно скрипнул под его весом. Грег повернулся к ней вполоборота, опершись локтем о столешницу. — Понимаешь, какое дело... — Он почесал седой ёжик на затылке. — Хантер — мудак. Это медицинский факт. У него вместо сердца калькулятор. Но он мудак честный. Сказал — сделал. Пообещал заплатить — заплатит. Предупредил, что убьёт, если накосячишь, — убьёт. Никаких игр, никаких сюрпризов. В нашем мире это, блять, редкость. — Я за свою жизнь на таких людей насмотрелся — мама не горюй. Боссы, авторитеты, депутаты, менты... Все пиздят. Улыбаются в лицо, а за спиной нож точат. Ищут, как бы тебя кинуть, подставить, использовать. А этот... — он мотнул головой в сторону коридора, — этот просто делает свою работу. Холодно, без эмоций, но без подлян. Мне с таким проще. Знаешь, чего от него ждать. Грег снова приложился к виски, на этот раз допил до дна. Поставил стакан с тихим стуком. — И потом, я ему жизнью обязан. Не в том смысле, что он меня спас, как в дешёвом боевике. А в том, что дал занятие. Без работы я бы уже спился или сдох где-нибудь под забором. Я, Ферн, не умею отдыхать. Мне надо, чтобы руки были заняты, голова чем-то забита, иначе я начинаю вспоминать. А вспоминать мне есть чего. И ничего хорошего в этих воспоминаниях нет. Он замолчал, глядя в тёмное окно, где капли дождя рисовали кривые дорожки на стекле. В отражении его лицо казалось ещё более усталым и старым. Потом встряхнулся, хлопнул ладонями по коленям. — Ладно, хватит соплей. Ты ешь давай, а то реально остыло. Или не лезет? Могу чай сделать. У меня травяной сбор, сам собирал летом, настойка на меду. Спать после него как младенец будешь. Без сновидений. Это сейчас тебе, наверное, нужнее всего. Он уже поднимался к плите, где стоял электрический чайник. Двигался тяжело, но сноровисто — чувствовалась старая военная выправка, въевшаяся в кости. Ферн взяла в руки пустую тарелку и медленно подошла к раковине, вымыв тарелку и вилку. Привычка хорошая, мама прививала любовь к порядку. Ферн немного приободрилась, казалось, такой душевный разговор хорошо на неё повлиял. — Я бы не отказалась от чая. Грег кивнул, уже насыпая в заварник какую-то травяную смесь из жестяной банки. Запахло мятой, чабрецом и чем-то ещё сладковатым, незнакомым, почти аптечным. — Вот это правильно. — Он одобрительно хмыкнул, глядя, как она моет тарелку. — Уважаю, когда за собой убирают. Хантер, сука, никогда посуду не моет. Оставляет где попало, как король, блять. Привык, что я всё подберу. Чайник зашумел, нагреваясь. Грег достал две кружки — простые, белые, без рисунков. В одну плеснул себе остатки виски, в другую — ничего, чисто под чай. — Ты смотри, — он поставил кружку перед ней на стойку, — если совсем тоскливо станет — не держи в себе. Я не психолог, но умею выслушать. Девять лет с Хантером — это школа. Тут либо учишься разговаривать с самим собой, либо едешь крышей. Я выбрал первое. Он залил кипяток в заварник, накрыл полотенцем, дал настояться. Пар поднимался густой, пахучий, закручиваясь под потолком. — И вот ещё что. — Он понизил голос, хотя в доме и так было тихо. — Хантер... он не всегда такой был. Я его давно знаю, ещё до того, как нанялся. Лет пятнадцать назад пересекались по делам. Он тогда был... другой. Не добрый, нет. Но живой. Злой, азартный, с огнём в глазах. А потом что-то случилось. Что именно — хер знает, он не рассказывает. Но после этого он стал вот таким. Машиной. Льдом. Так что если он на тебя рычит или игнорирует — не принимай на свой счёт. Он со всеми так. Даже со мной. А я, блять, ему яичницу по утрам готовлю. Грег разлил чай по кружкам. Пододвинул к ней сахарницу — старую, серебряную, явно дорогую, но с пятнами времени на боках. — Пей. И спать. Завтра у меня выходной, могу показать окрестности, если хочешь. Тут озеро есть, километра три на восток. Красивое, дикое. Рыба плещется. И беседка старая, ещё от прежних хозяев осталась. Хантер там никогда не бывает, ему природа до фени. А мне нравится. Тихо, спокойно, только ветер и вода. Он взял свою кружку, отпил, поморщился. — Ну, или сама гуляй. Ты уже, я смотрю, лес оценила. Только далеко не забирайся, ладно? Там за оврагом болота начинаются. Места гиблые. И зверьё дикое ходит. Кабаны, лоси. Один раз волка видел. Красивый, сука. И голодный. Он бросил на неё короткий взгляд — не угрожающий, скорее предупреждающий. Старый пёс, который знает, где в лесу ямы, а где зыбучий песок. Она сделала глоток чая. Кипяток — всё как она любит. Ферн обожала это ощущение жжения в горле. Чай был вкусным, ароматным, успокаивающим. — Да, видела беседку. И озеро, кажется, тоже. Ещё один глоток. — Прогуливаешься иногда? Никого в лесу не видел? Ну, там, может, люди какие? Грег замер с кружкой у губ. Взгляд его светло-голубых глаз стал острее, цепче. Он медленно поставил кружку на стойку, провёл большим пальцем по ободку, стирая невидимое пятнышко. — Люди, значит... — протянул он глухо. Повисла пауза. За окном дождь усилился, забарабанил по стеклу настойчивее. — А ты кого-то встретила? Он не спрашивал — утверждал. Старая ищейка почуяла след. Грег откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди. Мышцы под футболкой напряглись. — Слушай сюда, Ферн. И слушай внимательно. — Голос его стал ниже, жёстче, без тени прежнего добродушного ворчания. — В этом лесу не должно быть людей. Вообще. Периметр охраняется. Камеры, датчики движения, сектора обстрела — всё по-взрослому. Хантер не для красоты это держит. Если ты кого-то видела — это значит, что кто-то знает, как обходить систему. А это, девочка, очень хуёвая новость. Он потёр переносицу — там, где кость была когда-то сломана и срослась криво. — Опиши. Кто, где, когда. Только точно. Без «кажется» и «вроде». Гроза приближалась. Вспышка молнии на секунду высветила кухню мертвенно-белым, превратив лицо Грега в жёсткую маску из теней и шрамов. Громыхнуло так, что задребезжали стёкла в шкафах. Грег даже не моргнул. Ждал. Смотрел на неё в упор. Где-то наверху, на втором этаже, тихо скрипнула половица. Хантер не спал. И, возможно, слушал. — Я слушала музыку, иногда прикрывая глаза, поэтому расскажу только то, что тогда видела. Ферн не хотела подставлять того пацана, её возможно единственного друга здесь, но и палиться нельзя. Она решила совместить ложь и правду. — На другом берегу я видела чей-то силуэт, то ли мужчина, то ли ещё кто. Копошился у беседки. Может, забрёл случайно. Заблудился. Грег слушал не перебивая. Когда она закончила, он ещё несколько секунд молчал, перекатывая желваки на скулах. Потом медленно выдохнул через нос — длинно, со свистом, как старый котёл, стравливающий пар. — У беседки, значит. — Он потёр подбородок, где серебрилась щетина. — Интересное место выбрал. Там камер нет. Слепая зона. Старая беседка ещё до Хантера стояла, он её сносить не стал, а систему по периметру уже позже ставили. И вот на стыке как раз дыра получилась. Я ему говорил — заделай, поставь дополнительный сектор. А он отмахнулся. «Кому я нужен в этой глуши». Ну-ну. Он поднялся, тяжело ступая, подошёл к окну. Всмотрелся в темноту, где дождь хлестал по стеклу сплошной стеной. — Завтра схожу, гляну. Следы дождём размоет, но, может, что осталось. Силуэт, говоришь... — Он обернулся к ней через плечо. — А он тебя видел? Глаза его, отражённые в чёрном стекле, казались двумя тусклыми огоньками. — Ты не дёргайся, я не допрос веду. Просто... — Он вернулся к стойке, опёрся на неё руками. — Если чужой на территории, и он знает про слепую зону — это не случайный грибник. Это кто-то, кто здесь был раньше. Или кто-то, кому рассказали. А таких людей, Ферн, очень мало. Я. Хантер. Пара его ближних людей, которые тут вообще редко появляются. И всё. — Ты правильно сделала, что сказала. Я не буду докладывать Хантеру... в деталях. Скажу, что сам заметил следы, когда обход делал. Ты тут ни при чём. Но если ещё раз кого увидишь — сразу ко мне. Не к нему. Поняла? Он посмотрел на неё тяжело, но без угрозы. Скорее с какой-то усталой заботой. — И на будущее: в этом доме стены имеют не только уши, но и длинный, блять, язык. Если хочешь что-то скрыть — не говори об этом там, где тебя могут услышать. А услышать могут везде. Кроме, пожалуй, моей каморки в подвале. Там экранирование стоит, сам ставил. Хобби у меня такое — радиотехника. Так что если совсем припрёт — приходи туда. Там хоть ори, хоть матом ругайся — никто не узнает. Он хмыкнул, вытер руки о полотенце. — Ладно. Поздно уже. Дуй спать. Утро вечера мудренее, как говорила моя бабка, царствие ей небесное, старая ведьма. Где-то наверху снова скрипнула половица. На этот раз ближе к лестнице. Грег бросил быстрый взгляд в потолок и чуть заметно покачал головой — мол, не сейчас, не реагируй. — Спокойной ночи, Ферн. Если что — я в подвале. Кричи громче, там слышно. Он выключил свет на кухне, оставив только тусклую подсветку над плитой, и тяжело зашагал к лестнице вниз. Шаги его стихли, поглощённые бетоном и землёй. Дом снова погрузился в тишину. Только дождь и редкие раскаты грома, уходящие куда-то за лес.