Все пути ведут в Коноху

Шестая годовщина смерти его семьи застала Саске в больнице. Ярость, обычно гнавшая его вперед — та, что питала и поддерживала с того миту, как он потерял всё, — притупилась, и это сжимающее сердце чувство приняло совершенно иную форму. В дни, предшествующие этой дате, он всегда делал вид, что она не приближается. Сколько бы он ни обманывал себя, каждое 10 июля он просыпался, задыхаясь, сердце колотилось так, словно стремилось вырваться из груди, а глаза горели от слез, которые он отказывался проливать. Он не мог плакать. Не мог говорить. Не мог есть. Не мог думать. Весь день он проводил, уставившись в пустую стену своей палаты, игнорируя медсестер, когда те приходили принести еду или проверить показатели. Поздно вечером он сорвал сплетение проводов и капельницу из руки и просто ушел. Он не пытался действовать скрытно, но никто его не остановил. Он заблудился и брел по больнице, не обращая внимания на странные взгляды, которыми провожали маленького мальчика, бесцельно шагавшего с пустыми глазами, пока не нашел выход. Снаружи он стоял долгие минуты перед часами, выставленными в витрине антикварного магазина. Каждый тик минутной стрелки приближал его к полуночи. К тому часу, когда он нашел своих мать и отца в луже крови, а брата — стоящим над ними с мечом, с которого на деревянный пол капала кровь. Он никогда не забудет этот звук. Тик. Тик. Тик. Янтарное небо напоминало ему, что до тех пор, пока есть свет, его клан жив. Но часы пробили девять, и он понял, что солнце садится, наступит ночь, и пройдет еще один год без них. Он снова начал ходить, гадая, как скоро в больнице заметят его отсутствие; гадая, не знают ли они уже и не оставили ли его в покое хотя бы на сегодня. А затем он поднял глаза и увидел вход в Квартал Учиха. Он не вошел внутрь. Он просто смотрел и смотрел на обветшавшую дверь, на герб его клана, выцветший и с отколами, стоя перед порогом, который он переступил той ночью шесть лет назад. Он сполз спиной по противоположной стене, в конце концов опустившись на пол, обхватив колени руками и спрятав лицо между колен. К тому времени, как послышались шаги, тьма поглотила всё вокруг. Даже в кататоническом состоянии он знал, что это она. Он всегда узнавал её по ритму шагов, а если нет, то внезапный поток аромата ванили подсказал бы ему в любом случае. — Мы так волновались, — всхлипнула она, прижимаясь к нему, голос её дрожал. — Мы искали тебя часами. Я так рада, что ты в безопасности. У него не было сил оттолкнуть её. Он обмяк в её объятиях, марионетка без нитей, слушая её утешения так, как слушают статические помехи на радио, когда тишина становится слишком громкой. Ему говорили, что после этого он месяцами не произносил ни слова. Он не знал, правда ли это. Он не мог вспомнить. Он мало что помнил о тех днях, кроме мучительного ожидания перед тем, как осознать, что забыл еще одну вещь. Запах матери был первым. Ее голос и улыбка последовали за ним, пока единственным, что Саске мог вспомнить, было то, как она выглядела на том полу, с безмятежным выражением лица, несмотря на отсутствие света в глазах. Горе было настолько огромным, что он даже не коснулся его краев. Он тосковал по своему клану так, как тоскуют по призрачному спутнику — скорее это была боль утраты, чем тоска по самим людям. Их имена, их лица расплывались. Он оплакивал их, да, но эгоистично: за то, что их смерть сделала с ним самим. У него было так много вопросов. Они есть и сейчас. Если он о чем-то и жалел, так это о том, что у него не было достаточно времени, чтобы задать их. Сакура оставалась с ним всю ночь, обнимая его, шепча нежности, успокаивая его так, как, он знал, он не заслуживал. Когда на следующий день он очнулся в больнице, ярость уже вытеснила его пустоту, заострившись в одну единственную, беспощадную мысль. Итачи. Рука Саске зудела, сжимая край плаща, пока он стоял перед длинным столом. За ним в полном параде заседал совет: старуха, находящаяся в шаге от смерти; мопсолицый сын Хомуры; представитель даймё с лакированной улыбкой; еще один мужчина средних лет с глуповатым видом, которого он не узнавал. — Ваше досье… неоднозначно, — голос младшего Хомуры хрустнул, как сминаемая бумага. — Вы действовали за пределами деревни более десяти лет. Отчетов нет. Подотчетности нет. И теперь вы ожидаете, что мы предоставим вам доступ к секретным исследовательским объектам? Вы не шиноби этой деревни. Его челюсть напряглась. Он не мог дождаться, когда всё закончится. Вот чего он ожидал от сегодняшнего дня. Он придет, послушает, как эта банда старых фанатиков болтает в свое удовольствие целый час, и уйдет с картой в руке. Он был готов, он мог это вынести. Неважно, как сильно ему хотелось стереть беззубую саркастичную ухмылку с лица Кохару. Представитель даймё подался вперед: — Это не просто вопрос гордости, Учиха. Рукопись печатей, с которой работаете вы и Харуно, может содержать оружие невероятной ценности. Какая у нас гарантия, что вы не заберете его себе? Он фыркнул. Эти идиоты понятия не имели, о чем говорят. — Откуда нам знать, что вы снова не повернетесь против деревни, нашего дома? Ваше положение шаткое. Вам предоставили доступ к этому и, по нашему профессиональному мнению, незаслуженное помилование благодаря вашим связям. Если бы не ваша бывшая команда и их упорство в вашей защите, вы бы здесь сегодня не стояли. Надеюсь, вы поблагодарили их. Он знал, что Какаши рискнул своей недавно полученной должностью Хокаге, добиваясь его освобождения из тюрьмы. Он также знал, что если бы хотел сжечь эту деревню дотла, то мог бы сделать это много лет назад. Старые дураки, сидевшие перед ним, понятия не имели, что последние десять лет он провел в поисках следов Кагуи, защищая, по-своему, тот самый мир, который сжег его и который он в ответ пытался сжечь. Он делал это не для Конохи, Деревни Скрытого Листа, виновной в гибели его клана. Он делал это потому, что это был единственный способ, который он знал, чтобы расплатиться с людьми, которым причинил боль. — Вы не знаете, — он заставил свой голос звучать ровно и отстраненно. Представитель вздрогнул. Глаза Кохару сузились. «Это всего лишь театр», — подумал Саске. — Наруто ручается за меня, — сказал он наконец, в его тоне сквозило презрение. — Если этого недостаточно, тогда прекратите притворяться, что я здесь по какой-либо иной причине, кроме его просьбы. Последовавшее молчание было тяжелым. Пожилые люди заерзали на своих местах, не желая смотреть ему в глаза. Хомура наконец обрел дар речи: — Мы могли бы нанять только Харуно. Она вряд ли нуждается в вашем… надзоре. Разумеется, её безопасность — первостепенная задача этого совета. Мы не можем рисковать… Остальные его слова смешались в гул. Кровь Саске закипела до предела. Как они смеют намекать, что он может причинить вред Сакуре? Что она в опасности рядом с ним? Он ненавидел то, как легко они заставляли себя ненавидеть. Еще больше ненавидел то, как быстро он поддавался этому чувству, словно годы не прошли, словно три из четырех лиц не изменились. За этим последовало чувство вины. Потому что они были правы. Он причинил ей боль. Он ненавидел это еще больше. Ненавидел, что даже сейчас, спустя столько времени, его грудь всё еще сжимается при мысли о ней, о тяжести его отсутствия, о том, как он подвел её. И в то же время он ненавидел, что они возомнили, будто могут читать ему нотации о её защите, как если бы её безопасность была какой-то хрупкой безделушкой, за которой они могли присматривать со своих натертых до блеска тронов. — Вы думаете, я неспособен обеспечить её безопасность? — его голос прорезал помещение, низкий и размеренный, каждое слово было рассчитано так, чтобы ужалить. — Я мог бы убить всех в этой комнате, прежде чем вы успели бы моргнуть. Не смейте читать мне лекции о том, что я могу или не могу делать. Кохару поджала губы, явно раздраженная его дерзостью: — Ваше высокомерие, — прошипела она, подаваясь вперед, — станет вашей погибелью. Вы прекрасно знаете, что мы говорили не о ваших способностях. Это деликатные вопросы, а не игрушки для вашей личной вендетты. Пальцы Саске сжались на краю плаща. Деликатные вопросы. Личная вендетта. Если бы они только знали половину правды. Они понятия не имели, на что он шел, сколько ночей потратил, выслеживая следы Кагуи через континенты, сколько жизней спас по-тихому, сколько врагов устранил еще до того, как деревня узнала об их существовании. — Позвольте внести ясность, Учиха. Мы вам не доверяем. Мы вас не любим. Суждение Седьмого Хокаге предвзято, когда дело касается вас, как и Шестого, и Харуно. Бог знает, что вы сделали, чтобы заслужить их преданность. Мы согласились на это интервью в отношении нашего уважаемого Хокаге, — каждый слог этого слова был пропитан презрением, — но не принимайте вежливость за слабость. Кохару жестом велела Хомуре продолжать. — Наше решение окончательно. Мы отказываем вам в выдаче карты доступа. И мы настоятельно рекомендуем вам снова покинуть Коноху. Вы подарили нам четырнадцать очень спокойных лет без своего присутствия. Дайте нам еще четырнадцать, прежде чем нам снова придется вызывать вас сюда, хорошо? Это неприятно для нас так же, как и для вас. Я полагаю, вы не хотите, чтобы вам напоминали о ваших провалах. Медленный, горький смех вырвался из его груди: — Провалах? Вы говорите о моих провалах или о своих? Вы говорите о совете, который молчал, пока проливалась невинная кровь? О совете, который решает, кому жить, а кому умереть, из комфорта зала суда? Неизвестный член совета замялся. — Вы говорите так, будто… — Я был в этой лаборатории каждый день последние три недели, — перебил он, отбрасывая всякую попытку идти на компромисс, если она, разумеется, когда-либо существовала. — Я продолжу это делать, с вашей картой или без. Доктор… — он сделал ударение на этом слове, — …Харуно не нуждается в вашей защите. Она уже предоставила мне доступ в свои лаборатории. Я не покину Коноху, пока рукопись не будет расшифрована. Если на этом всё, то до свидания. Приятного вам остатка дня. Или нет. Мне плевать. Он наклонил голову в пародии на уважение и развернулся, чтобы уйти. Линолеум скрипел под его сандалиями — стерильный и холодный, как и сама эта палата. Он сделал едва два шага, когда представитель даймё прочистил горло, и его голос разрезал повисшую тишину. — Учиха, пожалуйста, не уходите еще. Это не единственное дело, которое нам нужно было обсудить. Саске остановился. Его плечи напряглись, но он не обернулся сразу. Он закрыл глаза, считая до трех в полной темноте, заставляя дыхание оставаться ровным. Когда он наконец снова повернулся к ним, выражение его лица было лишено всякого раздражения, плоское и непоколебимое, как камень. — Нам требуется ваше одобрение касательно поместья Учиха, — продолжил человек, его лакированная улыбка вернулась — гладкая и отрепетированная. — Чистая формальность. Протокол в связи с новыми принятыми нормами. Саске приподнял брови, его глаза расширились от удивления. — Мне нужно взглянуть на них, прежде чем я поставлю свое имя хоть под чем-то, — ответил он. — Как вы понимаете, я вам не доверяю. Управление тем, что осталось от богатств его клана, было бюрократическим кошмаром. — Вот. Мы ждем ответа в ближайшие дни. — У Хомуры хватило приличия подняться со своего места. Он спускался по ступеням атриума, каждая из которых слишком громко отдавалась эхом в этом пустом зале, и протянул папку обеими руками. Саске взял её, хотя инстинкт требовал разорвать её и уйти. Он хотел вырваться из комнаты, оставив их ни с чем, кроме тени своего презрения. И всё же что-то — любопытство, подозрение или страх — приковало его к месту. Он откинул обложку. Первого листа было достаточно. «…Передача имущественных прав: Квартал Учиха. Продажа Цукамото Масе, генеральному директору Lantern Hotel Group. Сделка требует согласия Учихи Саске…» Слова на мгновение слились в одно, чернила выжигались в его сознании. Счета до трех на этот раз было недостаточно. Его челюсти сжались так, что заболели зубы, пульс грохотал в ушах. Рука сжала страницу, сминая угол под пальцами, словно этим смятием бумаги он мог стереть оскорбление, нацарапанное на ней. Какая дерзость. Какое неуважение. Если бы они ударили его по лицу, он был бы менее шокирован. Он наконец поднял взгляд, ярость пробила пелену самообладания. Его глаза обвели совет — каждая пара иссохших, расчетливых глаз, каждая самодовольная морщина на лицах, слишком старых и слишком трусливых, чтобы знать, что значит нести утрату. Он не доверял себе настолько, чтобы заговорить. Развернувшись на каблуках, он зашагал к двери. Зал содрогнулся, когда он захлопнул её за собой, и этот звук прогрохотал как удар грома по коридорам. Он едва помнил дорогу; только стук его сандалий о камень, размытые лица испуганных людей, мимо которых он пронесся, как шторм. К тому времени, как он добрался до Башни Хокаге, его грудь вздымалась, ярость кипела так близко к поверхности, что он чувствовал её привкус, как привкус железа. Второй раз за неделю он распахнул её двери. Однако на этот раз перед кабинетом Наруто стояла незнакомая фигура. Молодой шиноби с прямой спиной, слишком сильно старающийся выглядеть внушительно popsicle. — Хокаге сейчас не принимает. Вы должны… Рука Саске метнулась вперед, отшвырнув его в сторону, словно он был лишь туманом. Мужчина врезался в стену, протест замер на его губах, а Саске уже вваливался в дверь. Внутри атмосфера мгновенно изменилась. Шикамару выпрямился в кресле, его темные глаза сузились, просчитывая ситуацию. Наруто, сидевший за столом, поднял взгляд в середине разговора, и его голубой взор столкнулся со взором Саске. На обоих лицах было удивление, но только один выглядел виноватым. — Ты знал? — голос Саске был намеренно низким и размеренным. Опасным. Наруто не заговорил. Ему и не нужно было. Вспышка в его глазах говорила обо всем, то, как приоткрылись его губы, то, как его пальцы нервно дернулись по столу. Он знал. Пульс Саске бешеный. Его кулаки дрожали по бокам. — Саске… — в голосе Наруто звучало предостережение и извинение, до которых ему не было дела. Его Шаринган вспыхнул — вспышка красного цвета в офисном освещении. Он сделал шаг вперед, каждый слог, вырванный из его груди, резал его самого. — Ты. Знал. Ему нужно было, чтобы Наруто признал это вслух. — Это из-за совета? Что они тебе сказали? Мы предупреждали тебя, что они не… — начал Наруто, но Саске прервал его. — Убирайся. — Его взгляд метнулся к Шикамару, голос всё еще низкий, всё еще смертельный. Брови Шикамару сдвинулись. — Саске, не надо… — Шикамару, иди. — В тоне Наруто не было места для споров. Долгая пауза натянула воздух в комнате до предела, затем Шикамару выдохнул через нос и поднялся, каждый его шаг был намеренно медленным, пока он не оставил их одних. Дверь за ним закрылась с мягким щелчком, но последовавшая тишина была оглушительной. Саске вдохнул и выдохнул лишь раз, прежде чем заговорить, его слова были остры, как бритва. — Собираются они или нет строить отель на могилах моей семьи? — Он подошел ближе, его Шаринган пылал. — Ответь мне, Наруто. Наруто замялся. Седьмой Хокаге, мальчик, который противостоял богам, не моргнув глазом, его названый брат по оружию, спотыкался о слова, как виноватый ребенок. — Я… я… Всё не так. Это на ранних стадиях, едва ли даже план. Они присмотрели территорию, но юридическая сторона сложна — часть наследства Учиха всё еще на твоем имени, остальное завязано на старейшинах. Клянусь, я собирался сказать тебе, если бы они попытались продвинуться в этом. Даю тебе свое слово. — Я доверил тебе держать их под контролем! Что это за хрень, Наруто?! — Этого не произойдет, ясно? — голос Наруто ожесточился, хотя и дрожал под напряжением. — Они кучка коррумпированных политиков, которые едят, дышат и срут золотом. Ты это знаешь. Я делаю всё возможное, чтобы сдерживать их, но у меня нет абсолютной власти. Взгляд Саске мог бы резать камень. — Твоего «лучшего» недостаточно. Если это случится, я позабочусь о том, чтобы они больше не смогли ни есть, ни дышать, ни срать. — Поосторожнее с угрозами, — тихо предупредил Наруто. — Я не смогу защитить тебя, если… — Мне не нужна твоя защита. — Слова Саске грянули как гром. Он сделал еще один шаг вперед, тень его плаща коснулась стола между ними. — Мне нужно, чтобы ты убедил меня, что эта деревня того стоит. Что это может быть хорошим местом. А не вот это. Долгое время единственным звуком был тяжелый вдох, тихий гул чакры в воздухе, словно сами стены готовились к удару. Глаза Наруто смягчились, вина исказила его черты. Он опустил взгляд, а затем снова встретился с глазами Саске — на этот раз твердо. — Прости, Саске. — Он произнес эти слова с предельной искренностью, на которую был способен только Наруто. — Мне жаль. Можно мне объяснить? Ярость все еще жгла грудь Саске, но она притупилась, смягченная весом тона Наруто. Он медленно выдохнул, разжимая кулак, заставляя жар в крови остыть. После паузы он коротко кивнул и деактивировал Шаринган. — В этом конфликте много сторон, — начал Наруто, потирая виски. — Владение землей разделено: часть принадлежит тебе, часть Конохе, под контролем совета. Отель, который открылся некоторое время назад, «Фонарь», хочет место побольше, чтобы сделать огромный курортный комплекс. Им нужно озеро. Они готовы инвестировать состояние, а старейшины и даймё — особенно даймё — любят деньги. А тебя они ненавидят. Что для них просто бонус. Желудок Саске скрутило. «Фонарь». Тот самый сверкающий отель, в чьих номерах он прожил больше месяца, с его трусливым администратором, коврами, пахнущими дезинфекцией, паршивым завтраком и еще более паршивым кофе. — Старейшины связываются с юристами, чтобы прояснить, что кому принадлежит. Они хотят разделить проценты на реальные земельные участки, а затем продать свою долю гостиничной сети. Насколько я слышал, юридически они не могут завершить сделку без твоего согласия. — Проблема в том, — пробормотал Саске, стиснув челюсти, — что их никогда не волновала законность. — Да, — устало кивнул Наруто. — У меня связаны руки, но ты можешь это остановить, если захочешь. Поговори с юристом и банком. Приведи дела в порядок. Я мельком взглянул на активы и богатства Учиха. Там полный бардак. Саске не ответил, его мысли крутились вокруг подписей и актов, вокруг того, что его клан свели к бумажкам, пылящимся в ящиках. Голос Наруто стал мягче, хотя в нем осталась нотка срочности. — Но Саске, Квартал Учиха пустует двадцать пять лет. Он разваливается. Люди оскверняли его, одно время там даже жила какая-то коммуна. Он находится рядом с одной из самых красивых достопримечательностей Конохи. Деревня быстро растет, и то, что когда-то было окраиной, теперь прочно находится внутри её стен. Мы не можем позволить целому району стоять в таком состоянии, сгнивать. Эти слова ранили, как бы осторожно Наруто их ни произносил. Наруто подался вперед, сложив руки на столе. — Даже если тебе удастся остановить продажу, тебе придется решить, что ты собираешься с ним делать. Саске на мгновение задержал взгляд на столе. Он не хотел иметь с этим дело. Он хотел заключить всё это место в пузырь и держать подальше от себя и от мира. Навсегда. — Наруто. Еще кое-что. Наруто поднял взгляд, настороженный, но внимательный. — Я хочу съехать из этого отеля. Немедленно. Дай мне квартиру, что угодно — мне всё равно. Просто забери меня оттуда. — Он не мог вынести мысли о том, чтобы провести еще одну ночь под одной крышей со стервятниками, присматривающимися к могилам его клана. Наруто выпрямился, по его лицу промелькнула решимость. — Конечно. Не волнуйся. Я всё устрою. — Он подался вперед, его голос звучал непреклонно, но с той же неизменной теплотой, что всегда, когда он пытался пробиться к Саске сквозь возведенные им бастионы. — Поверь мне, Саске. Мы справимся. Квартал Учиха маячил впереди, его зубчатые тени, словно сломанные пальцы, протянулись через двор. Саске уже ступал по его порогу однажды, в первую ночь своего возвращения, и бежал, прежде чем груз воспоминаний раздавил его. Сегодня ночью он не бежал. Ворота просели на ржавых петлях, издав предсмертный стон, когда он толкнул их. В лицо ударил слабый ветер, принеся с собой смрад гнили и пыли, переплетающийся с едва уловимым ароматом кедра — упорным призраком былого величия, когда родовое поместье дышало жизнью. Он ступил на территорию. Каждый шаг по расколотому камню отдавался гулким эхом, возвещая о вторжении давно ушедшим теням. Сад был безжалостно захвачен сорняками. Вишневые деревья, когда-то кропотливо формируемые заботливыми руками, теперь тянулись к небу, словно израненные руки, молящие о пощаде. Фонтан в центре двора превратился в руины, его потрескавшаяся чаша зачерпнула застоявшуюся воду. Саске замер, когда уголок его сознания уловил мимолетный отблеск воспоминания: звонкий смех, лепестки цветов, кружащиеся в солнечном сиянии, спокойный взгляд Итачи, наблюдающего за ним с веранды. Он вошел в главный дом. Двери перекосились в своих проемах. Бумажные перегородки были разорваны в клочья. Его пальцы коснулись стены, обводя чуть заметные контуры кланового герба Учиха, стертого временем и потускневшего. Большой палец углубился в изрезанное дерево. Это прикосновение пробудило тень воспоминания, которую он не хотел тревожить: обеденный зал, залитый светом и теплом, в одно мгновение обратившийся в руины — кровь, окрашивающая татами. Коридор тянулся перед ним, подобно туннелю отбрасываемых теней. Он проходил мимо комнат с разбитой мебелью, опустевшими полками, изуродованными фамильными портретами. Каждый шаг вызывал короткие, незваные вспышки той ночи, врываясь в сознание. Он на миг зажмурил глаза и снова увидел их всех. Дверь одной из комнат тихо скрипнула под его рукой: его детская спальня. Половицы застонали, но здесь, в относительной неприкосновенности, сохранились осколки той жизни, из которой его вырвали: аккуратно сложенное одеяло на футоне, маленькая игрушка, когда-то его драгоценность, раскрытый альбом для рисования. На мгновение он увидел себя ребенком — в безопасности, целым, не подозревающим об ужасах, что его ждут. А затем воспоминание обрушилось полной силой: силуэт Итачи, последние мгновения неподвижности родителей и та абсолютная тишина, что последовала за этим. Он осел на пол, прислонившись спиной к стене, дыхание прерывистое и рваное. Квартал был лишь олицетворением тлена, но каждая руина пульсировала их отсутствием. Это был мавзолей, облаченный в солнечный свет и тени, и он вошел в него по собственной воле. Он просидел там очень долго. Когда Саске наконец поднялся, ярость в его груди закипела с новой силой. Совет посмел выставить эту землю на продажу. Могилы его семьи, их жизни — все низведено до клочков бумаги и сиюминутной выгоды. Он не позволит этому случится. Не сейчас. Никогда. Он в последний раз провел пальцами по выцветшему гербу, словно скрепляя обещание, данное призракам, которые уже не могли говорить. Он вышел за ворота квартала. Петля в последний раз застонала, протестуя против его ухода. Ночной воздух окутал его тихим, холодным объятием. Он понял, что провел внутри весь остаток дня. На мгновение он просто замер, устремив взгляд на крыши, чей силуэт казался сломленным и изувеченным в бледном лунном свете. Не раздумывая, он подошел к стене напротив порога. Он опустился на землю, спиной прислонившись к шершавому камню, обхватив колени руками. Знакомая тяжесть пустоты навалилась на него. Саске прижался лбом к коленям, дыхание поверхностное, позволяя ночи окутать себя. Вот. Вот что с ним делает возвращение в Коноху. Почему он вообще решил, что когда-нибудь станет легче?