Оставленная позади
12 апреля 2026 г., 18:44
Примечания:
Начинаю переводить эту большую историю и уже с первых страниц сижу в приятном предвкушении) Очень надеюсь, что вам она тоже понравится и захочется пройти эту историю вместе со мной! Приятного чтения!
Это старая как мир история.
Мужчина годами встречается с женщиной. Долгими-долгими годами. С женщиной, которая всегда рядом; которая поддерживает его в хорошие времена и в плохие, поднимает, подталкивает вперёд, даёт ему ту безопасность и тот уют, которыми он клянётся дорожить больше всего на свете. Они ровесники, оба привлекательны, живут примерно одинаково, хотя она, конечно, чуть умнее и трудолюбивее, но не будем сейчас об этом. В общем, они будто идеально подходят друг другу, все так говорят. Прекрасная пара.
Вот только до свадьбы дело так и не доходит, потому что он, видите ли, не уверен, что вообще верит в институт брака. Он говорит ей, что это неважно, что штамп ничего бы не изменил, что им и так хорошо. С детьми он тоже пока не определился. Может, потом. У них ведь сейчас всё так стабильно, зачем что-то усложнять? И ей не остаётся ничего, кроме как согласиться. Она не хочет торопить события, не хочет заранее тревожиться о будущем. Она убеждает себя, что и правда всё в порядке, что его любви ей достаточно. И сначала так и есть. А потом идёт время, они становятся старше, и вдруг всё рушится. У него, оказывается, сомнения. Им уже за тридцать, в конце концов. Они больше не дети, жизнь несётся слишком быстро. Ему нужно убедиться, что именно этого он на самом деле хочет; возможно, им стоит немного отдалиться друг от друга, чтобы потом без всяких сомнений понять, что это и есть их судьба. И она снова соглашается. Пытается взглянуть на всё его глазами, понять, что между ними пошло не так.
А потом — бац, проходит всего год, и он уже женат на двадцатипятилетней девушке, которая ждёт от него первого ребёнка — сына. Он счастлив как никогда, семья и друзья в полном восторге за него.
А женщина остаётся позади.
Именно это случилось с Гермионой.
После четырнадцати лет с Рональдом он ушёл от неё, чтобы, как он сказал, «разобраться в жизни», и разбирался с ней уже на коленях у девушки, которая была на десять лет младше их обоих и, по всей видимости, дала ему всё то, чего Гермиона дать не смогла. Не то чтобы её вообще кто-то об этом спрашивал. Он принял решение за них обоих, а Гермиона смирилась, потому что просто не знала, что ещё делать. Он был её лучшим другом, её первой и единственной любовью, человеком, которому она доверяла всё. Они знали друг друга с одиннадцати лет, а встречались с восемнадцати. Он так и не женился на ней, потому что, по его словам, она и так уже была ему «почти семьёй», а значит, никакой необходимости в свадьбе нет. И она верила ему, потому что доверяла ему как себе. Поэтому потом это предательство и болело так, как она даже представить не могла. А то, что все Уизли приняли новую девушку с распростёртыми объятиями, только усилило эту боль до почти невыносимой степени. Та девушка теперь семья. Настоящая семья, не «почти».
Гарри говорит ей, что девушка, в общем-то, хорошая и что ребёнок ни в чём не виноват.
И он, конечно, прав.
Поэтому Гермиона, в свою очередь, оставляет их всех позади.
Последним из её жизни уходит Гарри.
У Гермионы хорошая работа в Министерстве магии. Почти тринадцать лет назад она пошла за двумя своими лучшими друзьями, когда их захватила горячка после победы в войне — слишком сладкой, чтобы просто от неё отмахнуться. В их крови всё ещё кипели адреналин и самодовольные представления о добре и зле, когда они поспешно записались на подготовку авроров, надеясь продолжать борьбу, защищать и служить. Рональд, правда, продержался там недолго, а вот Гарри и Гермиона проработали в Аврорате напарниками почти всё последнее десятилетие.
Она не жалеет об этом, несмотря на то что к этой карьере её привели далеко не самые безупречные причины. Ей нравится её работа — особенно в последние годы, когда её повысили до аналитической должности в следственном отделе Департамента магического правопорядка. Ей нравится то, чем она занимается, и, что ещё важнее, она хороша в этом. А если и есть что-то, что Гермиона Грейнджер умеет по-настоящему ценить, так это спокойствие и честную, ничем не прикрытую гордость от осознания, что ты в чём-то действительно превосходна.
Но продолжать опираться на Гарри как на свою правую руку она больше не может.
И вот в пасмурное утро понедельника она направляется к кабинету заместителя главы ДМП, облачившись в самые безупречные рабочие мантии и в чистую решимость. Она стучит в дверь Маккензи двумя уверенными ударами.
— Войдите.
У неё с начальницей хорошие отношения, и потому Гермиона не боится говорить прямо, когда ей дают такую возможность.
— Я прекрасно понимаю, что личные дела не должны вмешиваться в нашу работу, — говорит она тёмнокожей ведьме напротив, когда они наконец переходят к сути. — Но я также знаю, что вы цените грамотное партнёрство и слаженные рабочие отношения. Именно поэтому мы так успешно справлялись со своими заданиями до сих пор. Мы обе понимаем, насколько в нашей работе важен человеческий фактор и как много зависит от того, с чем и с кем нам приходится работать. И именно поэтому я сочла необходимым рассказать вам всё это и сообщить, что между мной и Гарри произошли необратимые изменения, которые совершенно точно негативно скажутся на нашей работе. И очень сильно. Поэтому я пришла попросить вас назначить мне нового напарника.
Маккензи хмурится. Её тонкие губы, обычно будто всегда готовые отдать приказ или кого-нибудь отчитать, теперь сжимаются в молчаливой сдержанности. Гермиону это не удивляет. Они с Гарри четвёртый год подряд показывали лучшие результаты во всём ДМП, добывая больше полезной информации для стратегических операций, чем любое другое подразделение. Разрушить их давнее партнёрство значит поставить под удар показатели отдела или, по крайней мере, затормозить работу по их текущим делам. Это риск. И, безусловно, совершенно неожиданный.
Любой другой начальник сразу бы сказал Гермионе «нет». Но Маккензи не спешит. Она внимательно смотрит на неё, обдумывая услышанное и взвешивая варианты.
Гермиона ждёт молча, уже смирившись с мыслью, что ради желаемого ей, возможно, придётся жечь мосты. Она не хочет портить отношения с заместителем главы отдела, но сделает это, если именно так можно будет разорвать последнюю связь, которая всё ещё привязывает её к самому болезненному прошлому. Вторая магическая война научила её многому, но, пожалуй, один урок врезался особенно глубоко: за себя нужно бороться самой, потому что больше за тебя этого не сделает никто.
Особенно сейчас, когда она осталась в этом мире совершенно одна.
Пора начинать заново. И хотя уходить из Министерства она не собирается, что-то всё равно должно измениться. К счастью, уступает Маккензи.
— Хорошо, Гермиона. Я принимаю то, что ты мне рассказала, и выполню твою просьбу, — она откидывается на спинку кожаного кресла, сцепляет руки на поверхности махагонового стола и чуть склоняет голову. — Но ты должна будешь без возражений согласиться на любого напарника, которого я тебе назначу.
Теперь уже хмурится Гермиона. Она и не предполагала ничего другого. Руководитель отдела, разумеется, и имеет право распределять партнёрства, за редкими исключениями. Она не понимает, зачем начальнице понадобилось заново проговаривать это человеку с таким опытом, как у неё.
— С этого момента ты будешь работать с Малфоем.
Это довольно быстро проясняет её недоумение.
Есть совсем немного людей, которыми Гермиона по-настоящему восхищается, особенно среди тех, с кем ей приходится регулярно общаться. Всегда находится что-то, что мешает её симпатии перерасти во что-то большее: иногда человек оказывается отвратительным пьяницей, несмотря на всю свою благоразумность в трезвом виде; иногда в нём больше шума, чем реальной силы; а иногда его портят какие-нибудь упрямые черты вроде ревности или узколобости, которые подтачивают её уважение. Не то чтобы она их не любила или считала плохими людьми; просто своё восхищение она оставляет для тех, кто действительно его заслуживает там, где это важнее всего.
Когда-то таким был Гарри.
И до сих пор такой — Маккензи. Эта женщина всего на девять лет старше Гермионы, а её репутация уже давно идёт впереди неё и исключительно в самом лестном смысле. О её достижениях знает всё Министерство магии. Она жёсткая, бескомпромиссная, умная — причём умная почти хищно, — помимо всех своих академических и профессиональных заслуг. Но ещё важнее то, что в политике она разбирается так, как умеют немногие. Как, например, прямо сейчас.
Драко Малфой работает в ДМП последние пять лет, до этого кочуя по Министерству, как горячая картошка, — упорно пытаясь навязать своё присутствие и будучи при этом совершенно нежеланным буквально в каждом отделе. Несмотря на то что со времени послевоенных процессов прошло уже десять лет и его полностью оправдали, магическое общество так и не смогло до конца простить чистокровного аристократа. Его приняли обратно, как и его мать, в обмен на то, что его отец догнивает где-то в Азкабане, — но это не означало, что его кто-то действительно хотел видеть среди остальных. Наоборот, терпеть его никто не стремился. И делу совсем не помогало то, что с школьных времён его характер почти не изменился.
Маккензи, шокировавшая почти всех, когда взяла его к себе и предложила работу младшего аналитика, с самого начала не выпускала Малфоя из поля зрения. Она не из тех, кто держится за обиды или позволяет предубеждениям мешать эффективности, поэтому не увидела ничего страшного в том, чтобы взять его к себе после того, как Департамент международного магического сотрудничества в последний раз отказал ему в повышении. Начав с низов, Малфой быстро продвинулся вверх, и Гермиона даже не заметила, как во всех смыслах стал ей равным. И всё же, как бы хорошо он ни работал сам по себе, его служебная репутация была подпорчена одной вполне заметной деталью — отсутствием напарника.
Работать с ним никто не хотел, и, последний год, с тех пор как он стал офицером аналитического отдела, он в одиночку тащил нагрузку, рассчитанную на двоих, вдобавок к постоянным косым взглядам и вороху критики со стороны остальных авроров. Это давно превратилось в проблему, которую никто не хотел ни поднимать, ни тем более решать.
Маккензи, разумеется, всё это прекрасно видела, но до сих пор не делала своего хода.
До этого момента.
Гермиона не знает, ждала ли начальница терпеливо подходящего случая или всё вышло спонтанно, почти случайно, но не может не восхититься ловкостью женщины, сидящей напротив. Если бы самой Гермионе не приходилось сейчас расплачиваться за эти интриги, она, наверное, разразилась бы самым пылким комплиментом в адрес начальницы.
Но вместо этого только кривится.
— Малфой, Эмили? Серьёзно?
— Либо берёшь, либо отказываешься, Гермиона. То, о чём ты меня просишь, вообще-то полностью противоречит министерским нормам. Если уж на то пошло, это крайне спорное решение. Но я иду тебе навстречу, потому что это ты. И потому что как женщина понимаю твою ситуацию. Но это не значит, что я позволю отделу пострадать из-за этого, — она пожимает плечами, и Гермионе остаётся только оценить, насколько искренне звучит ведьма, хотя она прекрасно знает: её мотивы куда глубже. — Если позволяю тебе отказаться от Поттера, ты не можешь ожидать, что я не постараюсь подобрать замену, которая будет так же выгодна для отдела. Малфой слишком долго работал без напарника, а теперь и ты вот-вот останешься без него. Это абсолютно логично.
Маккензи — мастер интриг, и Гермиона это уважает. Даже когда это направлено против неё самой. Потому что начальница только что загнала её в ловушку, из которой почти невозможно выбраться, и, что хуже всего, в конечном счёте Гермиона сама себя в неё и привела. Винить некого, кроме себя.
Когда она колеблется, понимая всю неизбежность происходящего, Маккензи продолжает:
— Я искренне думаю, что из вас выйдет хорошая команда. Правда. Ты знаешь, что Малфой компетентен. И он сдержан, уж он-то точно не станет совать нос в твои дела и интересоваться, почему ты больше не работаешь с Поттером. Более того, думаю, он будет единственным, кто этого не сделает. Ты ведь знаешь, как загудит отдел, когда новость разойдётся, — она чуть усмехается, когда Гермиона тяжело вздыхает. — Вот видишь, мне и приходится заранее заниматься минимизацией ущерба. Я не могу позволить, чтобы моя лучшая команда развалилась без надёжной замены. А Малфой — после вас с Поттером и, возможно, Хопкинса в особенно удачный день — наш лучший сотрудник, — её улыбка становится шире, будто она уже в полной мере предвкушает то, что сейчас произойдёт. — Да, Гермиона. Я уверена, что из вас получится отличный дуэт. Уверена, для ДМП тут не будет никакой потери.
Гермиона же думает только о том, не обернётся ли это для неё ещё одной потерей.
***
В следующие несколько дней было ещё относительно легко не обращать внимания на пересуды, которые расползались по отделу. Куда сложнее оказалось проигнорировать совершенно ошарашенного Гарри, ворвавшегося к её рабочему месту с видом человека, глубоко и искренне оскорблённого, ровно через неделю после её разговора с Маккензи. — Гермиона, какого хрена вообще происходит? Она даже не поднимает головы: по-прежнему сидит, склонившись над единственным пергаментом на столе и пробегая по нему глазами. Но всё же отвечает: — Что? Она слышит, как её друг — бывший друг — глубоко вдыхает, прежде чем выдать: — Маккензи разорвала наше партнёрство. Сказала, что это было по твоей просьбе. И поставила меня, блять, с Фоули. — О, Фоули не так уж плох. Уверена, из вас выйдет хорошая команда. На секунду повисает тишина. Гермиона продолжает читать, пока её стул вдруг резко не разворачивают на девяносто градусов, так что всё её тело дёргается следом. Гарри нависает над ней, почти вплотную, лицом к лицу, упираясь руками по обе стороны от неё. — Почему ты попросила разорвать наше партнёрство? Его ярость почему-то действует на неё успокаивающе. Тратить настоящие эмоции на такого двуличного мудака она не собирается. — Потому что я больше не хочу с тобой работать, Гарри. Мне казалось, до этого не так уж трудно было додуматься, — холодно говорит она. И по одному отцепляет его пальцы от подлокотников своего кресла. — Я думала, уже всем очевидно, что между нами всё кончено. Разумеется, это вовсе не «всем очевидно», потому что никто, кроме тех, кто был в это вовлечён, не знает, насколько отвратительно всё закончилось. Но Гермиона больше не боится пользоваться словами как оружием. И, кажется, это срабатывает. Гарри отшатывается. — Что? — Что «что»? Наша дружба закончилась, Гарри. Я сказала тебе это ещё тогда. Ты выбрал свою сторону. И то, каким человеком хочешь быть. Знаю, что не должна позволять этому влиять на наши рабочие отношения, но, если честно, мне уже похуй, — она выдерживает его взгляд. — А теперь извини, у меня много дел. И новый напарник, с которым надо всё обсудить. — Гермиона, ты, блять, издева… — Поттер. Грейнджер. Наверное, впервые в жизни Гермиона тепло улыбается Драко Малфою. — Малфой, привет. Я как раз о тебе говорила. Нам столько всего нужно обсудить, — потом она снова поворачивается к Гарри, и голос её мгновенно покрывается льдом. — А ты можешь идти. Снова становится тихо. И до ужаса неловко. Причём совершенно ясно — не только в их маленьком круге, но и для всего отдела, который совсем не тонко прислушивается к этой натянутой сцене, — что сейчас вот-вот развернётся сочная драма. На этот раз Гермиону это действительно задевает. Она терпеть не может оказываться в центре сплетен. Но в последнее время у неё не так уж много возможностей этого избежать. С тех пор как через The Daily Prophet, Witch Weekly, Spellbound, The American Charmer и все остальные англоязычные магические журналы на весь свет разлетелась новость о том, что Рональд заделал ребёнка другой и после четырнадцати лет вместе бросил её, чтобы жениться на этой новой девке, Гермиона живёт в самом центре урагана. Это унизительно, выматывающе и мучительно. В большинство дней ей хочется забыть, что у неё вообще когда-либо было хоть что-то общее с Уизли, если бы только пресса позволяла это сделать. Ей хочется стереть из памяти последние двадцать лет своего сердца. Похоже, Гарри догадывается, куда унеслись её мысли, потому что вдруг отступает. Но перед тем как уйти, смотрит на неё мрачно, почти зловеще. — Это неправильно, Гермиона. Предупреждаю сразу: ты ещё горько об этом пожалеешь. Он уходит, даже не дожидаясь ответа, и, наверное, так даже лучше. Гермионе и без того достаточно неловко от того, что Малфой стал свидетелем этой резкой перепалки. Отводя взгляд от своего старейшего и когда-то самого дорогого друга, который так и не ценил её так, как она ценила его, она заставляет себя посмотреть на светловолосого коллегу. — Извини за это, — хрипло говорит она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Начнём вводить тебя в курс дел? На одно короткое мгновение Малфой просто смотрит на неё. Потом неожиданно вежливо склоняет голову и кивает. — Вводи, Грейнджер. Хотя его неожиданная доброжелательность застаёт её врасплох, Гермиона именно так и делает. Она берёт рабочую сумку и ведёт его в пустую переговорную в дальнем конце их уровня. — Вот все дела, которыми я занималась. Маккензи разрешила мне самой решить, как именно разделить их между мной и Гарри, учитывая, что в большинстве из них именно я была ведущим офицером, а Гарри в основном работал в поле. Но прежде чем это делать, мне кажется разумным сначала посмотреть и на твои дела тоже, чтобы мы могли сравнить их и, возможно, найти какие-то пересечения — это могло бы сделать передачу дел более плавной. Малфой легко соглашается с её планом, и они берутся за работу. Всё идёт странно гладко: они перебрасываются текущими проектами туда-сюда, быстро сходятся во мнении, что должно остаться, а что уйти. В целом Малфой почти не сопротивляется, да и она тоже всякий раз спокойно принимает его предложения, если он предлагает другой путь. Она хочет, чтобы это сработало. И, похоже, он тоже. Если бы её заботили внешний вид ситуации или привычный порядок вещей, она, наверное, удивилась бы тому, насколько всё происходит легко. Но её это не волнует, и потому их обсуждение заканчивается без единой заминки, а день неожиданно подходит к концу на довольно хорошей ноте. А вот вечер начинается ровно наоборот. Домой она вернулась всего минут пятнадцать назад. Только-только вышла из душа, завернувшись в любимый пушистый халат, и как раз размышляла, что бы приготовить на ужин, когда камин вдруг ожил. Хотя её летучий порох закрыт уже целый год, с тех пор как Гермиона начала бояться внезапных визитов от людей, которые с пугающей регулярностью разбивали ей сердце. Гул от магической преграды, не пускающей никого внутрь, прокатывается по квартире и постепенно стихает. Проходит ещё несколько секунд, и пламя вспыхивает снова, на этот раз уже для вызова по камину. — Гермиона? Это Джинни, и Гермиона заранее стонет себе под нос. Ничего приятного из этого не выйдет. Они не разговаривали уже несколько недель с тех самых пор, как рыжая наконец перестала слать ей сов подряд, так и не получая ответа. В последний раз они случайно пересеклись в Косом переулке, когда Гермионе нужно было зайти в Гринготтс сделать банковский перевод. Столкнувшись у аптеки Слизнорта и Джиггера, Джинни тут же воспользовалась моментом, чтобы снова начать пилить Гермиону за то, что та так отдалилась. Она настаивала, что нет никаких причин, по которым Гермиона должна исчезнуть из их жизни — из жизни Уизли, то есть, — только потому, что они с Рональдом больше не вместе. У неё ещё и хватило наглости заявить, что Гермиона всё равно навсегда останется ей «как бы золовкой». Гермионе тогда захотелось либо истерически расхохотаться, либо сорваться с места и бежать в противоположную сторону. Теперь, когда Джинни наверняка уже узнала новости от мужа, она, скорее всего, станет ещё настырнее. — Гермиона, ты там? Я не могу войти через камин. — Потому что мой камин закрыт, тупая дура, — бормочет Гермиона себе под нос, продолжая рыться в холодильнике в поисках чего-нибудь съедобного. — Гермиона! Так продолжается ещё несколько минут: Джинни зовёт её по имени, а Гермиона делает вид, что ничего не слышит. Наконец она решает остановиться на овощном ролле. Выкладывает ингредиенты на кухонный островок, раскладывая их в привычном для себя порядке, и возвращается в гостиную. Как только она появляется в поле зрения, Джинни почти кричит: — Вот ты где! Я знала, что ты дома и просто меня игнорируешь. Между прочим, это вообще не круто! — Что тебе надо, Джинни? — Я хочу спросить, что с тобой, чёрт возьми, не так, — она почти лает эти слова, её симпатичное лицо искажается между пляшущими языками пламени. — Гарри только что сказал, что ты попросила разорвать их партнёрство. Ну, серьёзно, Миона? Гермиона тяжело вздыхает. — Джинни, я не собираюсь обсуждать это с тобой. Это моё решение, оно уже принято. А теперь, пожалуйста, оставь меня в покое. — Нет! Я же сказала: я от тебя не отступлю. Как бы сильно ты ни пыталась меня оттолкнуть. Когда она говорит это вот так, звучит почти трогательно. Для любого постороннего Джинни выглядит образцовой подругой: бегает за Гермионой, лишь бы спасти их дружбу, лишь бы не дать им окончательно разойтись. На бумаге это и правда звучит красиво. В реальности же — всё это полная херня. Первые несколько месяцев, когда Рональд, по всей видимости, пытался «найти себя и понять, чего он вообще хочет от жизни», они ещё продолжали регулярно общаться. Гермиона была уверена, что в какой-то момент они всё равно сойдутся обратно, и ей казалось мелочным злиться на него только за то, что ему понадобилось немного времени. Она по-прежнему довольно часто виделась с Уизли, уважая при этом его просьбу о дистанции и встречаясь с семьёй Поттеров где-нибудь на нейтральной территории. Она даже пару раз обедала с Молли и Артуром в тот период, а иногда пересекалась после работы с Перси. Это всё ещё была её семья, думала она. Ничего ведь не должно было измениться. А потом наступил день рождения Рональда, и она пришла на праздник, который ему устроили. Едва переступив порог Норы, Гермиона увидела это: новая девушка, молодая и чертовски привлекательная, сидела в объятиях Рональда посреди гостиной так, будто всегда там и была, будто ей там самое место, совершенно по-хозяйски среди его родни. Никто — ни одна живая душа — не предупредил Гермиону об этом заранее. Она застыла в полном неверии, чувствуя, что ещё одно движение — и она просто рухнет. Она вообще не понимала, что происходит, кто, чёрт возьми, эта девица, которая целует её парня в шею, и никто даже не попытался её спасти. Джинни, которая теперь разыгрывает из себя стойкую и преданную подругу, тогда просто стояла рядом, неловко улыбалась Гермионе и упорно делала вид, что никакого слона в комнате нет. Более того, она ни разу не высказала брату всё, что о нём думает. Как и Гарри. Они ни разу не назвали поведение Рональда тем, чем оно было на самом деле свинством, и ни разу не попытались хотя бы понять, в какой ярости и каком унижении тогда оказалась Гермиона. Когда они встретились сразу после той отвратительной вечеринки, а Гермиона всё ещё была в шоке и пыталась хоть как-то осмыслить случившееся, оба вели себя так, будто она просто всё преувеличивает: подумаешь, Рональд же просил перерыв, разве нет? Значит, технически он ничего плохого не сделал, раз начал встречаться с кем-то другим. Он ведь был свободен. А Гермионе стоило просто понять намёк и уже двигаться дальше. Именно тогда последний осколок её сердца окончательно раскололся. Она вышла из ресторана, где они тогда сидели, будто в тумане, а вернувшись домой, первым делом закрыла свой камин. Потом усилила защитные чары так, чтобы никто, кроме неё самой, не мог даже на шаг приблизиться к её квартире, и после этого сожгла всё, что хоть как-то напоминало ей о них: фотографии, записки, подарки, квиддичные безделушки, школьные вещи из Хогвартса. Для неё они все были как мёртвые. И то, что Джинни никак не могла этого понять, делало Гермионе только больнее. — Джинни, пожалуйста. Мы уже говорили об этом. — Нет, Гермиона, говорила ты. Это ты решила, что между нами всё кончено, и что теперь? Я должна просто смириться с этим без борьбы? После всего, что мы с тобой вместе прошли? После того как знаю тебя половину своей жизни? Губы Гермионы растягиваются, но это совсем не улыбка. — Да. Точно так же, как ты смирилась, когда Рональд сделал то же самое со мной. Сияющее лицо Джинни мгновенно белеет, и Гермиона только глубже проворачивает нож. — Теперь твоя очередь почувствовать, как это — когда тебя выбрасывают, как мусор. Неприятно, правда? — Это не… — Джинни, я закончила этот разговор. Я голодная и собираюсь пойти сделать себе ужин. — Гермиона, подожди! — кричит рыжая, и Гермиона раздражённо выдыхает от её настырности. — Пожалуйста, Миона. Дети по тебе скучают. Это заставляет её замереть. По детям она и сама скучает до боли. Пожалуй, это и правда самая жестокая часть всей этой истории — то, что её насильно вырвало из жизни Уизли и Поттеров, которые вообще ни в чём не виноваты. Гермионе хочется верить, что существует какой-то другой выход, какое-то решение, которое уберегло бы её и без того избитое сердце от новой боли, но она так ничего и не нашла. Единственное средство, которое ей удалось придумать, — начать заново вдали от всей этой семьи. Но ведь по отношению к детям это несправедливо, правда? Всё-таки она крёстная Джеймса. А Албус и Лили — её самые любимые малыши. — Пожалуйста, Миона. Не бросай их. Если ты больше никогда не хочешь видеть меня или Гарри — ладно. Но не делай то же самое с ними. Они этого не заслужили. Гермиона устало вздыхает и трёт глаза. Проходит секунда. Потом ещё одна. Наконец она сдаётся. — Ты права, Джинни. Прости, что весь этот бардак задел и их тоже. Я этого не хотела. И я не собираюсь их бросать, конечно нет. Плавающая в огне голова расплывается в победной улыбке. — Спасибо. Я знала, что ты так не поступишь. Тогда можем договориться о встрече? — Да, я… эм… посмотрю расписание. Но думаю, мы сможем выбрать какой-нибудь выходной, и я свожу их на мороженое или что-нибудь вроде того. — Отлично. Напишешь мне совой? Уф. Гермиона не может поверить, что снова в это влезает. Ей правда казалось, что она оборвала все связи. Что наконец избавилась от всех напоминаний о том, как именно её жизнь пошла под откос. Но нет. Нихрена подобного. — Напишу.***
Когда Рональд ещё был в её жизни, у Гермионы существовал свой чёткий распорядок дня. Она всегда просыпалась раньше него, обычно около половины седьмого утра, тогда как работа в Волшебном радиоэфире никогда не требовала от него появляться раньше одиннадцати. Вообще-то её собственная смена в следственном отделе начиналась только в восемь, но Гермиона никогда не любила вскакивать сразу. Ей нравилось, едва открыв глаза, какое-то время просто полежать в постели и подумать о дне, который только начинается. Прокрутив в голове всё, что должна успеть до вечера, она вставала и шла в долгий душ: мыла волосы, щедро наносила кондиционер Sleakeasy’s Frizz Ease. Потом ещё минут пятнадцать укрощала кудри формирующими заклинаниями. После этого заваривала себе чашку чёрного чая и носила её с собой, пока одевалась. Когда всё было готово, она выходила из их квартиры без двадцати восемь — как раз оставалось время забежать в любимую пекарню в Западном Лондоне, взять свежий круассан и ванильную булочку, а потом аппарировать в Министерство. Она работала с восьми до пяти, если только не случалось чего-то, из-за чего приходилось задерживаться, а такое происходило чаще, чем хотелось бы. Как бы то ни было, раньше восьми вечера она дома бывала редко — примерно в то же время с работы возвращался и Рональд. Тогда они заказывали еду навынос или Гермиона готовила что-нибудь простое, и ужинали перед телевизором, который она когда-то купила, чтобы познакомить своего парня с миром маггловских развлечений. Ему это сразу понравилось, и потому большую часть вечеров они проводили, следя за историями на экране, деля на двоих какую-нибудь сладость и обсуждая свой рабочий день. Ничего особенного, но в этом было что-то очень уютное; именно такого Гермионе и хотелось после суматошного дня в ДМП, полного тяжёлых бумаг и бурлящих криминальных дел. Ей нравилось это их тихое, согласованное время вдвоём. Их квартира была тёплой, уютной, и Гермиона чувствовала себя там в безопасности. Точно так же, как всегда чувствовала себя рядом с Рональдом: спокойно. Теперь никакого распорядка больше нет. В большинство дней Гермиона просыпается поздно, слишком долго валяясь после беспокойной ночи. Поэтому времени ни на размышления, ни на планы уже не остаётся: приходится наскоро лезть в душ и торопливо проходить весь утренний ритуал. Иногда она успевает забежать в Buns From Home, а иногда приходится совсем обходиться без завтрака. На работу она всё равно приходит ровно к восьми — пунктуальность у неё никто не отнимет. И всё же в последнее время даже в обычные дни она засиживается далеко после пяти, а если случается переработка, домой не возвращается раньше девяти. Впрочем, спешить всё равно больше некуда. Её больше никто не ждёт. Она приходит тогда, когда приходит, неважно во сколько, и готовит себе что-то из того, что осталось в шкафах с последнего похода за продуктами. Ест, глядя в стену или просматривая очередной рабочий файл. Ложится поздно, уставшая, и холодная постель больше не даёт ей того отдыха, которого она так отчаянно ищет. Само собой, на той неделе расписание Гермионы сбивается ещё сильнее. Новый напарник полностью меняет её рабочую динамику, не говоря уже о том, что ей приходится привыкать к чужим странностям, к человеку, о котором она почти ничего не знает. И к человеку, с которым у неё, вдобавок ко всему, настолько запутанное прошлое. Это вырывает её из привычного ритма окончательно и оставляет с ещё более острым чувством, будто она потеряла почву под ногами. К пятнице это чувство только усиливается. Едва свернув за угол к дубовым дверям штаба авроров, она понимает: что-то случилось. Народу в отделе уже больше, чем обычно бывает так рано утром, и с каждым её шагом до ушей долетают приглушённые шепотки. Вытянув шею, она замечает Гарри: тот стоит у своего рабочего места и, по всей видимости, о чём-то серьёзно разговаривает с Маккензи. Её нового напарника нигде не видно. Она кладёт сумку на стол и оглядывается по сторонам, пытаясь уловить ещё какие-нибудь подсказки. Когда её взгляд снова возвращается к месту Гарри, Маккензи уже смотрит прямо на неё. Ведьма тут же жестом подзывает Гермиону к себе. Та подходит, чувствуя, как в животе становится всё тяжелее, а неизвестность, которая вот-вот перестанет быть неизвестностью, туго скручивает внутренности. — Гермиона. Ты уже слышала? — Нет, я только пришла. Что случилось? Маккензи вздыхает. — Мы пока не уверены. Но дело, по всем признакам, касается Малфоя. Мы ждём, когда он вернётся из Управления по обнаружению и конфискации. Гермиона хмурится; мысли уже готовы понестись в десятке направлений, но Гарри опережает её. — Он считает, что в артефактах, которые конфисковал вчера ночью во время рейда, есть тёмная магия, связанная с чистотой крови. Она удивлённо поднимает брови. Артефакты тёмной магии, завязанные на идеологию чистоты крови? После Второй магической войны их, по идее, либо уничтожили, либо изъяли в Министерство. Уже много лет ничего подобного не всплывало. И то, что такая магия вдруг ни с того ни с сего снова объявилась без малейших предвестников и признаков, кажется ей довольно странным. Но прежде чем она успевает озвучить это вслух, их внимание привлекает какое-то движение. Малфой вернулся. — Маккензи, можно с Вами поговорить у Вас в кабинете? — без всяких вступлений бросает он, быстро подходя к ним широкими шагами. Почти как будто вспомнив в последний момент, его серебристые глаза на секунду скользят к Гермионе. — Грейнджер тоже. Они молча соглашаются, игнорируя раздражённое лицо Гарри, явно недовольного тем, что его не позвали, и отходят от остальных авроров. Дверь кабинета запирается и заглушается чарами; Маккензи занимает своё кожаное кресло, а Гермионе и Малфою предлагает сесть на диван напротив. — Что сказали в Управлении по обнаружению и конфискации? Малфой делает глубокий вдох, будто собираясь с мыслями. — Они подтвердили, что это Чёрное Перо. И его совсем недавно использовали как орудие пыток. — Где ты это нашёл? — тут же вмешивается Гермиона, прежде чем они уходят дальше в обсуждение. Ей нужен контекст. — Это дело Зимкука. Помнишь, мы разбирали его в понедельник? Двух мужчин поймали на продаже контрабанды у побережья Дедема, — Малфой напоминает ей об одном из открытых дел, которые они обсуждали на их вводной встрече. О деле, которое он, как она помнит, очень хотел оставить за собой как ведущий офицер. Она кивает, показывая, что помнит, и он продолжает: — Благодаря информации, которую они слили мне в начале года, я смог выйти на других членов их банды. И один из них на допросе выдал адрес. Вчера ночью я накрыл это место вместе со своей группой. Там и нашёл артефакты тёмной магии, — Он делает паузу и снова переводит взгляд на заместителя главы. — Всё именно так, как я и предполагал, Маккензи. Это не просто обычная тёмномагическая дрянь. Это тёмная магия чистоты крови. — Подожди. С чего ты так уверен? — Гермиона снова перебивает. — Чёрное Перо? Это не такой уж редкий предмет, его несложно найти или сбыть. И это уж точно не артефакт тёмной магии чистоты крови. — Это не единственное, что я конфисковал. Я ещё изъял окровавленные колоды карт. Несколько. Брови Гермионы снова резко взлетают вверх. А вот это уже интересно. — Ты уверен, что это именно те самые Окровавленные карты? — последнюю официально изъяли ещё во время второй попытки Волдеморта прийти к власти, полтора десятка лет назад. С тех пор считалось, что они исчезли. — Да, Грейнджер. Мне это только что подтвердили в Управлении по обнаружению. — Что ещё они сказали? — спрашивает Маккензи. — Есть ли у них хоть какое-то представление о происхождении артефактов? Был ли на них След или какие-нибудь защитные проклятия тёмной магии? — Насколько они пока могут сказать — нет. Но они ещё только на предварительном этапе проверки, так что до полного официального отчёта им нужно время. — То есть остаётся вероятность, что это всё-таки не настоящий Окровавленный артефакт? Или что позже выяснятся какие-то другие признаки, которые исключат тёмную магию чистоты крови? — С трудом в это верю. Поверь мне, Грейнджер, — он выдерживает её взгляд, и левый уголок его рта изгибается в полуухмылке. — Я уж тёмный артефакт от других вещей отличить могу, и это точно… — Да, тёмный артефакт. Хорошо. Но артефакт именно чистоты крови? Это уже слишком сильное заявление, Малфой. Его взгляд становится жёстким. — Почему? Потому что магическое общество, конечно же, славится своей моральной безупречностью в вопросах статуса крови? Его сарказм её совсем не впечатляет. — Нет. Потому что если мы правда снова находим в обороте тёмную магию чистоты крови, то можно уже начинать всерьёз думать о том, что скоро нам придётся готовиться к ещё одной войне. Он вскидывает одну белёсую бровь. — И тебя бы это удивило? Да. Удивило бы. Гермиона не какая-нибудь наивная выжившая после войны, которая искренне считает, будто их победа автоматически починила всё, что было сломано в мире, и теперь они все будут жить долго, счастливо и мирно. Она прекрасно знает, что тёмные искусства никуда не делись и что многие до сих пор дискриминируют людей по крови. Она не дура. Она не сомневается, что ещё наступит время, когда им снова придётся жёстко подавлять опасные волны фанатизма. Скорее всего, с этими приливами и отливами им придётся иметь дело до конца времён. Но при этом Гермиона всегда следит за происходящим. Она активно участвует в политической жизни, отслеживает каждый принятый закон и каждое парламентское обсуждение в Визенгамоте. Слушает круглые столы по Радиосети с представителями разных слоёв общества, читает светские колонки и заявления влиятельных персон, прислушивается к шёпоту на улицах и держит руку на пульсе всех изменений в настроениях и склонностях общества. И не только по профессиональным причинам. У Гермионы, разумеется, есть и личный мотив. Будучи маглорождённой — да ещё и такой, которая слишком многое пережила из-за последнего обезумевшего тирана, пытавшегося уничтожить ей подобных, — она не может позволить себе относиться к этой теме легкомысленно. Она заставляет себя быть в курсе всего, всегда, чтобы в случае малейшего намёка на новый разворот событий успеть среагировать. И поэтому она бы заметила, если бы ветер переменился. Но он не переменился. Идея чистоты крови не возвращается. По крайней мере, пока. И помимо этого, с подобной тёмной магией она не сталкивалась уже много лет, хотя работает в ДМП практически с самого окончания прошлой войны. Факт в том, что она бы узнала. Она бы увидела признаки без сомнений. Тёмные силы не появляются из ниоткуда; всегда бывают проявления, сигналы, которые люди предпочитают не замечать, потому что им удобнее делать вид, будто всё по-прежнему под контролем. Но не Гермиона. Никогда не Гермиона. И именно поэтому уверенность Малфоя её не убеждает. Впрочем, она старается оставаться разумной. — Я могу сама посмотреть на эти артефакты? Возможно, он не совсем ошибается. А возможно, это и есть начало каких-то новых сдвигов. Она не настолько самоуверенна, чтобы считать себя неспособной ошибиться. В любом случае лучше убедиться самой. — Когда Управление по обнаружению закончит с ними — да. А пока, — он снова переводит взгляд на начальницу, — можно мне в распоряжение группу ударных волшебников? Хочу провести несколько арестов, продвинуть расследование по… — Так, стоп, стоп. Ударных волшебников? — Гермиона недоверчиво усмехается. — Тебе не кажется, что это уже перебор? По-моему, ты слишком разогнался, имея на руках настолько ограниченные доказательства. Взгляд Малфоя снова становится жёстким; он нарочито разворачивается на диване и смотрит на неё так, словно она специально проверяет пределы его терпения. — Нет, не кажется. Маккензи, я считаю, что… — Малфой, почему бы нам сначала не дождаться полного официального отчёта из Управления по обнаружению и конфискации, прежде чем принимать поспешные решения? — Это не поспешное решение, Грейнджер. Я действую исходя из той информации, которая у меня есть. И убеждён, что это не работа каких-то рядовых тёмных магов. — Из-за чего? Потому что ты нашёл одно Чёрное Перо и предполагаемую колоду Окровавленных карт? — то, как Гермиона выделяет голосом слово «предполагаемую», явно не ускользает от Малфоя, об этом говорит хотя бы то, как у него напрягается челюсть. — Честно говоря, на суде это бы даже близко не устояло. И уж тем более ни один судья не воспринял бы это всерьёз при выдаче ордера на арест. Сначала тебе пришлось бы… — Прошу прощения, а кто у нас вообще ведущий офицер по делу Зимкука? Кто вёл это дело с самого начала — от первой облавы на контрабанду до отслеживания не меньше трёх связанных между собой преступных сетей — все последние десять месяцев? Это ты, Грейнджер? — Я не говорю, что… — Нет, не ты. Я. Так что извини, если не собираюсь учитывать мнение человека, который вообще ни черта не знает ни об одном деле за пределами своего аккуратного мирка бюрократических протоколов и беловоротничковых преступлений, а теперь ещё пытается раздавать непрошеные советы в вопросе, который ему совершенно не по зубам. Ты оставайся в своей полосе, а я останусь в своей, договорились? Маккензи, мне нужна группа ударных волшебников. Вы можете это одобрить до… Гермиона видит красную пелену. — Прости, что? Да кем ты себя возомнил, чтобы… — Гермиона, Драко, пожалуйста. — Кем себя возомнил? Ведущим офицером по этому делу. А значит, именно я имею право принимать по нему решения. Что-то я не сую нос в твои открытые дела. — Мы теперь напарники, Малфой, или ты уже забыл? Мы вообще-то должны слушать друг друга, вместе обсуждать, как действовать дальше, прежде чем что-то решать. Но, видимо, ты слишком долго жил без необходимости уступать хоть кому-то и хоть в чём-то, кроме собственного эго, так что теперь тебе, конечно, ужасно тяжело… — Моего эго? Ха. Это говорит бывшая ходячая витрина, которая так и не смогла перерасти стадию Золотой Девочки; которой всё всегда должно быть только по её правилам… — А, так мы теперь просто оскорбляем друг друга? Ты правда хочешь туда пойти, Малфой? — Нет, никто никого оскорблять не будет. Гермиона, Драко, вы можете, пожалуйста… Маккензи игнорируют так, будто у неё нет власти уволить их обоих прямо на месте. — Я всего лишь вернул то, что в меня бросили. Это ты решила заговорить о моём эго… — Я не это имела в виду… — …и при этом именно ты не имеешь ни малейшего представления об этом деле, но всё равно каким-то образом считаешь, что знаешь больше, чем ведущий офицер. Неужели ты хоть раз в жизни не можешь допустить мысль, что можешь быть неправа? А, Золотая Девочка? Гермиона шумно выдыхает, и кожу начинает покалывать от ярости. Она чувствует, как её и без того растрёпанные волосы, за которыми в последнее время она почти перестала ухаживать, буквально электризуются по бокам лица, потрескивая магией. Она бы совсем не удивилась, если бы со стороны уже выглядела так, будто вот-вот вспыхнет прямо в кабинете Маккензи, пока смотрит на Малфоя, а он — на неё. Тупик. На их вводной встрече в начале недели всё прошло нормально. Оба вели себя безупречно. Оба отчаянно хотели, чтобы это сработало. Им обоим и лично, и профессионально, было выгодно сходиться во мнении по большинству вопросов — и потому так и происходило, ведь тогда это новое партнёрство действительно могло, вопреки всем ожиданиям, стать успешным. А это было слишком важно для них обоих. Поэтому Гермиона просчиталась, решив, будто именно так теперь и будут складываться их отношения дальше. Все эти короткие четыре дня она и правда верила, что они с Малфоем смогут сработаться. Что сумеют найти общую почву, на которой можно будет выстроить профессиональные отношения, оставив в стороне всю старую вражду. Что, возможно, его репутация и этот его до боли знакомый со школы невыносимый характер не встанут поперёк их партнёрства. Она жестоко ошиблась. И пока они смотрят друг на друга в упор, не мигая, Гермиона понимает, что влезла в по-настоящему паршивую историю.
