Встретимся посередине
26 апреля 2026 г., 21:29
Примечания:
Что ж, все мои заранее переведённые главы закончились, поэтому оставляю вас в накопившемся (или уже сброшенном;) напряжении. Приятного чтения;))
Если раньше между ними и было напряжение, то после их совершенно неуместного поведения в кабинете Маккензи отношения Гермионы и Малфоя натягиваются, как канат, готовый вот-вот порваться. Ничто из того, что уже случалось между ними, не подготовило её к этому. Она знала, чего ждать от раздражения, ссор, даже презрения. Но вот чего совсем не охватывал её довольно обширный профессиональный опыт — так это как, чёрт возьми, вести себя с напарником после того, как ты едва не ляпнула ему самое оскорбительное, что только можно, а минутой позже ещё и продемонстрировала, как сильно его хочешь.
Если Гермиона думала, что уже и так успела унизиться перед Малфоем или что он уже видел её в худшем виде, теперь ей приходится пересматривать свои представления. Ничто не сравнится с тем чудовищным стыдом и неловкостью, которые накрывают её на следующее утро, когда она входит в штаб авроров и сталкивается с ним лицом к лицу после всего, что произошло.
— Доброе утро.
— Доброе утро.
Их взгляды соприкасаются на долю миллисекунды и тут же отводятся в более безопасные стороны. Она падает в своё кресло и ощущает такую растерянность, что хочется разреветься. С ней такого ещё не было. Ещё никогда она настолько не знала, что делать дальше.
Даже после того, как Рональд так безжалостно её бросил.
Но тогда, на следующий день, она всё равно пришла на работу как автомат, сосредоточившись только на том, что лежит перед ней, и оставляя истерики на вечер, когда можно будет порыдать одной дома. Проблема в том, что теперь перед ней Малфой. Непоколебимый, порядочный, верный, до невозможности привлекательный Малфой.
Она не может на него смотреть не только из-за стыда за собственное поведение накануне. Она ещё и почти уверена: если задержит на нём взгляд слишком надолго, начнёт вздыхать, как влюблённая школьница.
Поэтому она не смотрит на него, а он не смотрит на неё. Они не говорят ни о деле Зимкука, ни вообще о каком-либо деле, и следующие несколько часов проводят, одновременно работая над всем и ничем, в то время как между ними висит удушающая тишина. В жизни Гермиона ещё не была настолько бесполезной. Она отсчитывает минуты до обеда, когда у неё наконец появится повод исчезнуть на час и не придётся…
— Гермиона, Драко.
Голос Маккензи выдёргивает её из оцепенения.
— Брифинг в оперативном зале. Сейчас же.
Чёрт подери.
Гермиона и Малфой встают одновременно. Она на секунду сбивается, и тело тут же заливает новой волной жара от свежего приступа неловкости. Напарник, не поднимая глаз, вежливо отступает на шаг, пропуская её вперёд.
— Спасибо.
Она решительно идёт по узкому коридору, хотя при этом болезненно осознаёт, как двигается её тело, когда Малфой прямо за спиной. Ей мучительно ясно, что выбранная на сегодня одежда: практичные рабочие брюки и свободная рубашка — совершенно её не украшает. Она такая же обычная, как всегда. Поморщившись, Гермиона тут же загоняет эту мысль поглубже. Держит спину прямо и голову высоко, одновременно стараясь не споткнуться и не выставить себя перед ним ещё большей дурой. Коллег, заполняющих коридор, она тоже игнорирует и сосредотачивается только на том, чтобы переставлять ноги.
Оперативный зал никогда ещё не казался ей таким далёким.
Когда она наконец входит внутрь, то торопливо занимает свободное место в самом дальнем и скрытом углу и намертво приклеивает взгляд к Хестии и Маккензи на возвышении. Как только внутрь входит последний сотрудник и закрывает за собой дверь, брифинг начинается.
— Доброе утро всем. Спасибо, что так быстро собрались. Я хочу воспользоваться моментом и сообщить обновления по вчерашнему побегу из-под стражи, — глава ДМП делает паузу и поворачивается к Гарри. — Поттер?
— Да, — бывший лучший друг Гермионы встаёт и разворачивается к коллегам. — Вчера я и моя группа тщательно прочесали все локации в Лондоне, которые хотя бы раз отмечались как подозрительные или вероятно связанные с подозрительной деятельностью. Два места дали многообещающие зацепки: одно — в магловском Ламбетe, на юге Лондона, другое — в Косом переулке, пустой склад, где были обнаружены следы недавних незаконных магических выбросов. Ни одного интересующего нас лица на местах задержать не удалось, но мы получили важную информацию от наиболее надёжных информаторов. Мы всё ещё её обрабатываем, но настроены оптимистично: что-то должно выстрелить.
Совещание длится почти час, но, несмотря на оптимизм Гарри, Гермиона знает: они в тупике. Лоубёрн исчез. Точно так же, как сбежал тогда, когда сам решил, он не найдётся, пока сам не захочет. А сейчас, похоже, ни его план, ни план Пожирателя смерти в эту сторону не движется. Они перешли к следующему этапу своей мутной стратегии отвлечения, и Гермиона знает: следующая зацепка, которую получит ДМП, будет такой же сфабрикованной, как и всё остальное до этого. Тратить ресурсы на попытки выловить Лоубёрна где-то в Британии — пустая трата времени и сил.
Не то чтобы кому-то вообще было интересно её мнение.
В какой-то момент её мозг просто отключается, и дальше она слушает только вполуха. В пятницу день рождения у Блейза Забини. На прошлой неделе она получила совиное приглашение прийти на праздник, который должен пройти у него дома, но почти не думала об этом до этой самой минуты, когда голова настолько онемела, что принялась цепляться уже за менее срочные проблемы. Она ведь и правда собиралась снова встретиться со всеми в пабе на выходных, но это было до того, как она узнала, что этот тип становится старше и решил устроить из этого большое событие. А главное — до того, как её жизнь снова встала на уши из-за последних событий.
Теперь же она скорее согласилась бы, чтобы её сбил «Ночной рыцарь», чем провела хотя бы секунду вечера в компании Малфоя и его невыносимого лучшего друга. Тем более — в этом чёртовом поместье Забини.
Она как раз пытается придумать предлог, чтобы не идти, когда Хестия завершает совещание и отпускает всех. Ну, почти всех. Гермиона уже собирается выйти вслед за коллегами, когда начальница останавливает её.
— Гермиона. Как всё прошло вчера в изоляторе?
— Эм, нормально. Мы опросили пятерых надзирателей. Я приложила заметки к материалам дела, если хотите посмотреть.
— Да, хочу. Но перед этим, что Вы… Малфой, подойдите к нам.
На мгновение позже Гермиона ощущает, как за её спиной возникает его неохотное присутствие. Она придаёт лицу выражение безразличной невозмутимости и смотрит строго вперёд, на Хестию.
— Джонс.
— Гермиона как раз рассказывала мне о вашем визите в изолятор.
— Угу.
— Удалось найти что-то ценное для расследования?
— Не особенно. Но пока рано делать выводы. В любом случае можно посмотреть наши записи в деле.
— Да, Гермиона уже сказала. Но я предпочла бы услышать это непосредственно от вас. И ваше профессиональное мнение тоже.
Настолько лицемерно, что Гермионе приходится буквально задавить в себе смешок. Хестия, изображающая внимательную и открытую начальницу, — это, наверное, самая несмешная шутка, которую она вообще слышала. Всё расследование эту женщину не интересовало их «профессиональное мнение», а теперь вдруг внезапно стало интересно. Гермиона подозревает, что после её и Малфоя разговора с Маккензи накануне — когда они оба были слишком выбиты из колеи, чтобы хоть сколько-нибудь всерьёз воспринять очередной выговор за то, что не заключили сделку с Лоубёрном, когда был шанс, — заместительница главы уже сообщила ей, в каком они состоянии. Видимо, Хестия пытается поднять им боевой дух, разыгрывая заботу.
Очень показательно, что никто из них на это не ведётся.
— Моё профессиональное мнение — что пока всё ещё слишком рано делать выводы, — то, что Малфой даже не вкладывает в ответ ни тени сарказма, тоже говорит само за себя: он тоже полностью внутренне выключен.
Гермиону накрывает ощутимое чувство вины за ту роль, которую она сыграла в этом. Ведь ещё вчера утром он был готов отдавать делу все силы. Ещё одна тёмная эмоция в и без того гигантскую кучу того, что уже её душит.
Хестия кивает, а её расчётливый взгляд скользит от Гермионы к её напарнику и обратно.
— Ладно. А за это время вы успели выстроить какие-то версии?
Неловкая пауза, чуть длиннее допустимой, вынуждает Гермиону открыть рот.
— Нет. Как Маккензи и сказала нам вчера, нужно дождаться, пока команда Гарри закончит работу на местах. Раз уж, ну, нас от этой части отстранили.
Реакция Хестии — медленное моргание и лёгкая складка между бровей. Гермиону не волнует, что сейчас от неё мало пользы: Министерство с самого начала хотело именно этого — чтобы она наконец просто делала, что ей говорят.
— Есть что-то ещё? — сухо спрашивает она.
— Э-э, нет. Пока всё.
Гермиона коротко кивает и разворачивается к выходу. До своего стола она доходит, не оборачиваясь, и ощутимо выдыхает с облегчением, когда понимает, что за ней никто не пошёл. Малфоя поблизости нет, и она опускается в кресло уже чуть спокойнее. Именно тогда взгляд цепляется за незнакомый свиток на её столе — до брифинга его здесь не было.
Письмо запечатано гербом Паркинсонов.
Грейнджер,
Пишу тебе, потому что Блейз попросил. Только не говори ему, что я тебе это сказала. Он попросил меня убедиться, что ты придёшь на его день рождения в пятницу. Он уверен, что ты сольёшься и придумаешь какую-нибудь отмазку в последний момент, чтобы не приходить. Думаю, скорее всего, он прав, но я также считаю, что только тебе решать, что делать со своим свободным временем. Тем не менее Блейз был на редкость настойчив и заставил меня пообещать, что я тебя уговорю прийти. Его настоящие мотивы мне не совсем ясны, но, полагаю, он, возможно, хочет воспользоваться случаем и как-то загладить то, что в тот первый вечер, когда мы встретились, вёл себя как конченый мудак.
Во всяком случае… Вот информация. Дальше поступай как хочешь.
Пэнси
Письмо застаёт её врасплох настолько, что Гермиона целых две минуты просто сидит и смотрит на бумагу у себя в руках. В чувство её возвращает только возвращающийся к своему месту Малфой. Она быстро прячет письмо и, как делала всё утро, утыкается взглядом вниз, делая вид, будто страшно занята чем угодно.
Только теперь в голове бунт ещё сильнее. До этой минуты она уже твёрдо решила, что на праздник не пойдёт. Теперь — уже не уверена. То, что Пэнси сама ей написала… раньше такого не было, и Гермиона никак не может избавиться от чувства, что это должно что-то значить. Несмотря на нарочито неформальный характер вечеринки и ни к чему не обязывающие слова, поступок говорит об обратном: что-то подсказывает Гермионе, что Пэнси тоже хочет её там видеть.
А ведь они с Пэнси прошли уже долгий путь. И с остальными слизеринцами тоже, кроме Забини, с которым у неё так и не сложилось: с самого начала она была слишком насторожена после того финта, который он выкинул при их первой встрече в пабе. Очевидно, он это заметил. И, если понимать письмо буквально, теперь решительно настроен всё исправить.
Первый импульс Гермионы — послать всё к чёрту. Да и его вместе с этим. Какого хрена он решил исправляться только сейчас, спустя месяцы после того, как вёл себя с ней как мудак? Что так резко изменилось? Её это, в общем-то, не касается. Какова бы ни была причина его внезапного желания наладить отношение, она ему ничего не должна. Плюс, она знает: Пэнси, да и все остальные, прекрасно поймут, если она не придёт. Это был бы самый лёгкий выход. Тут никаких сомнений.
И всё же…
Это уже не та Гермиона, что была раньше. Она изменилась. И жизнь от этого стала лучше. С тех пор как она отпустила своё упрямое самолюбие и наконец усвоила, что только сама отвечает за то, чтобы развернуть свою жизнь в другую сторону, она перестала пассивно принимать всё дерьмо, что с ней происходит, и начала сознательно строить лучшую версию себя. Теперь ей нельзя сдавать назад. Особенно сейчас, когда на неё и так всё навалилось. Нельзя снова забиваться в свою раковину и позволять дням управляться стыдом, а ночам — одиночеством. В конце концов, неужели она не сможет потерпеть один-единственный вечер в компании этих двух мужчин? Надо просто держать дистанцию — и всё будет нормально.
Ну, да.
***
Ей бы хотелось сказать, что она наряжается не для него. Потому что урок вроде как уже должен был быть усвоен. Лучше, чем на гала-вечере Министерства, она не выглядела никогда, и он остался абсолютно равнодушен. Так что любой здравомыслящий человек сказал бы ей: «Даже не пытайся, блять. Не трать время. Оно того не стоит. Не заморачивайся». Но она всё равно заморачивается. Она выбирает красный сарафан в горошек, хотя на дворе середина марта и половина бёдер у неё голая. Сверху набрасывает чёрную кожаную куртку, словно пытаясь этим хоть как-то компенсировать настолько непродуманный наряд, и надевает чёрные кожаные ботинки. Пытаясь воспроизвести хоть что-то из того, чему успела научиться у Лаванды на их занятиях макияжем, Гермиона делает мягкий макияж и оставляет кудрявые волосы свободно спадать по спине. Когда она смотрит на себя в зеркало, от дневного аврора, которому важна только практичность, здесь уже почти ничего нет. И от этого ей одновременно хорошо и плохо. Она знает, что выглядит красиво. Но знает и то, что не должна бы вообще так стараться. Не ради него. Не ради своего напарника. Драко, мать его, Малфоя. Она стонет и откидывает голову назад, зажмурившись. Как она вообще сюда дошла? Как так вышло, что Гермиона Грейнджер прихорашивается ради Драко Малфоя — буквально своего школьного мучителя? Ради человека, существование которого ещё полгода назад она замечала только в контексте старой вражды между ними и его дурной репутации в ДМП. Как вообще возможно, что за столь короткое время всё настолько перевернулось и теперь она жаждет одобрения от того, кто раньше для неё вообще ничего не значил? Она — заносчивая отличница, героиня войны, которая никогда не позволяла общественным стандартам диктовать ей жизнь и ни разу не меняла себя ради своего многолетнего парня. Она скорее послала бы Рональда в жопу, чем стала бы ради него менять внешность. И вот теперь она готова мёрзнуть и чувствовать себя незащищённой только ради одного-единственного намёка на интерес от последнего волшебника на свете, ради которого вообще могла бы это делать. Её мир и правда перевернулся вверх дном. Фыркнув и проглотив собственное эго, она выходит из квартиры и идёт к точке аппарации. Ещё раз перечитывает приглашение, чтобы свериться с адресом, крутится на каблуках и появляется в Бейфорде, графство Хартфордшир. Оказавшись на месте, она тратит секунду, чтобы поправить волосы, одёрнуть платье и глубоко вдохнуть. Забини упоминал, что всё будет неформально, спонтаннее некуда, но, глядя на огромное поместье перед собой, Гермиона уже десятый раз за десять минут успевает пожалеть о своём наряде. Делать уже нечего. Она просто идёт вперёд и звонит в дверь, игнорируя нервозность, которая уже давно зашкаливает. Она ждёт, что дверь откроет слуга или хотя бы домовой эльф, а не незнакомая женщина в самых неформальных парадных мантиях, какие Гермиона вообще когда-либо видела. Ведьма ярко улыбается ей. — Привет. Добро пожаловать на праздник. А потом без всяких церемоний разворачивается и уходит обратно в дом, оставив дверь открытой. Гермиона хмурится, сбитая с толку этим обменом, но всё равно входит, закрывает за собой дверь и вешает куртку на вешалку. Поместье, как и ожидалось, огромное и кричаще дорогое, но Забини не соврал насчёт формата вечеринки. Всё действительно очень тихо и по-домашнему. Никаких вычурных украшений, армии официантов или нарядных людей, демонстрирующих самые дорогие предметы из своего гардероба. На самом деле гостей куда меньше, чем она ожидала, и одеты они куда скромнее и проще, чем можно было предположить. — Гермиона! Ты пришла! Это милый Невилл, который машет ей обеими руками, привлекая внимание. Он стоит слева от неё, чуть дальше широкого фойе, через которое она только что прошла, и она меняет направление, подходя к нему. Рядом с ним, изящно опираясь на высокий табурет, стоит Пэнси, и в её улыбке есть лёгкий привкус торжества. Хотя ничто не сравнится с выражением лица Блейза Забини, когда он замечает Гермиону. Его красивое лицо буквально расплывается в неприлично широкой ухмылке, и он тут же вскакивает с дивана, чтобы лично её встретить. Но прежде чем он до неё доходит, она успевает окинуть взглядом остальную часть большой гостиной. Несмотря на простор, большинство гостей держатся кучками вокруг кушеток, диванчиков и коктейльных столиков. Сьюзен Боунс сидит справа от мужа, и на её мягком лице играет такая же улыбка, а рядом с ней — Теодор Нотт с куда более сдержанным выражением, которое идеально совпадает с его привычной серьёзностью. Чуть дальше, у длинного серванта, стоят несколько людей, которых Гермиона вообще никогда раньше не видела, и пухлый мужчина, которого она с трудом узнаёт как Грегори Гойла. С Хогвартса она его не видела, так что собственной памяти в этом вопросе не слишком доверяет. Справа от него — высокая незнакомая женщина, видимо, жена, а слева, у последнего кресла в комнате, сидит Малфой. Он расслабленно откинулся на спинку, длинные ноги вытянуты вперёд, руки опираются на бёдра. На нём тёмно-зелёный джемпер цвета еловой хвои и идеально сидящие брюки — просто, но до обидного эффективно: от одного его вида сердце у Гермионы болезненно подскакивает. Лицо у него нечитаемое, но она клянётся, что взгляд его на секунду соскальзывает к её ногам, а потом наверх, будто он её оценивает. Всё происходит так быстро, что она почти сомневается, было ли это вообще. Но развить мысль не успевает: Забини нарочно врывается в её пространство и перетягивает внимание на себя. — Ты пришла. Она выдерживает его взгляд и добавляет к нему небольшую улыбку. — Конечно. С днём рождения, Забини. Она достаёт из сумочки подарок и вкладывает ему в руки с той степенью вежливости, на какую только сейчас способна. Темнокожий волшебник опускает взгляд вниз, на секунду неожиданно замолкает, а затем снова расплывается в широченной улыбке. — Борода Мерлина, вот это неожиданно мило. Спасибо тебе огромное, Гермиона. Её немного раздражает, что он использует её имя так по-свойски: они всё-таки не настолько близки. Но ради повода она это проглатывает. — Пожалуйста, — она оглядывается. — Довольно камерно у тебя тут всё. — Угу. В этом году не было настроения устраивать что-то с размахом. К счастью, мать в отъезде, так что мне удалось ограничиться только ближайшими друзьями. У Гермионы на секунду возникает желание выразительно вскинуть бровь на тот намёк, будто она тоже входит в число этих его «ближайших друзей», но лицо она удерживает ровным. — Понятно. Она снова вежливо улыбается ему и уже собирается пройти мимо, чтобы наконец устроиться где-нибудь поближе к своим бывшим гриффиндорцам и пуффендуйцам, где ей было бы куда спокойнее. Но у Забини на это свои планы. — Ну, что, это значит, ты наконец начала меня любить? На этот раз брови у Гермионы всё-таки подпрыгивают. — Прошу прощения? Именинник склоняет голову набок, не убирая улыбки. — Я знаю, в тот первый вечер произвёл на тебя не лучшее впечатление. Но ты всё равно здесь, разве нет? Значит, я предполагаю, что ты уже окончательно меня простила и теперь готова полюбить меня таким, какой я есть. Эта шутливая гипербола её совершенно не впечатляет. Гермиона отвечает без особого энтузиазма: — То, что я веду себя с тобой цивилизованно в твой день рождения, означает только то, что я сама цивилизованный человек. Я пришла сегодня потому, что ты меня пригласил и потому, что я обещала Невиллу, — как и просили, она не упоминает прямое письмо Пэнси. — Желаю тебе всего самого лучшего, Забини, но желательно подальше от меня, если это тебя устроит. Кто угодно на его месте уже бы вздрогнул или даже обиделся на такую концовку. Но Забини лишь смеётся. — А, вот она — та самая Грейнджер, которой мы так восхищаемся. От тебя всегда можно рассчитывать на честность, правда? Ты говоришь, что у тебя на уме, и никакие социальные условности тебя в этом не остановят, — он делает шаг ближе, всё ещё оставляя ей пространство для воздуха, но уже практически исключая шанс, что их кто-то услышит. — У меня ведь, знаешь, то же самое. Со мной ты всегда можешь рассчитывать на то, что я скажу всё как вижу. — Жестокость под видом честности — не повод для гордости, Забини. И уж она-то это знает. Она сама всю жизнь с этим мучилась. Быть всегда мучительно правой не сделало её жизнь лучше — и счастливее не сделало тоже. Её праведная уверенность в собственной правоте никогда не приносила ей того мира и тепла, которого она так хотела, а только всё сильнее отталкивала людей. Процесс был болезненным, но этот урок она наконец выучила. — Я никогда не хотел быть жестоким. — Ну, а мне это именно так не показалось. Извини. Она точно не собирается тратить вечер на обсуждение таких тонкостей именно с ним. Делает шаг в сторону, чтобы обойти его, но он чуть смещается, перекрывая путь. — Тогда я извиняюсь, если это так прозвучало. Это не было моим намерением. Гермиона вздыхает и снова поднимает на него взгляд. Улыбка у него потускнела, а тёмный взгляд впервые за весь разговор стал по-настоящему серьёзным. — Признаю, твоё присутствие тогда застало меня врасплох. Я отреагировал единственными доступными мне инструментами. Хорошее ли это оправдание тому, как он заставил её тогда себя почувствовать? Гермиона прищуривается, внимательно его оценивая. Проходит несколько секунд молчания. Забини понижает голос. — Но этот разговор всё равно был нужен, разве нет? — Какой разговор? — Столкновение. Нужно было наконец всё прояснить. И не только между нами, — один уголок его рта чуть приподнимается. — Тебе это тоже пошло на пользу, разве нет? Ей неприятно от того, насколько он будто видит её насквозь. Потому что он прав. Стоит ей обернуться туда, в тот ужасный период своей жизни, как она тут же вспоминает, какой фальшивкой себя тогда чувствовала. Насколько собственные поступки казались ей манипулятивными, мелкими и поверхностными: она ведь потянулась к людям, которых годами игнорировала, только потому, что внезапно осталась одна и без друзей. Она очень хорошо помнит это горькое чувство. И помнит, как потом ей стало легче, когда она отчитала Забини в пабе: когда выговорила ему всё и в ответ услышала от Невилла, что для него она желанна рядом независимо от своих мотивов. Да. Столкновение и правда было нужно. Может, не в той форме, в какой устроил его Забини, но смысл она понимает. И всё же — достаточное ли это оправдание тому, как он с ней тогда обошёлся? Она не уверена. Но шерсть всё же слегка приглаживается. — Думаю, понимаю, что ты хочешь сказать. И в награду получает его фирменную ослепительную улыбку. — Знал, что поймёшь. И, знаешь, я правда очень ценю, что ты пришла сегодня. — А я ценю, что ты меня пригласил. Он довольно вздыхает. — Не могу дождаться, когда мы с тобой станем лучшими друзьями, Гермиона. Она закатывает глаза. — Всё, давай, пока. Его весёлый смех летит ей в спину, пока она идёт вглубь гостиной. Она широко улыбается остальным, здоровается и не спеша обнимает Невилла, Сьюзен и Пэнси. Последняя прежде чем отпустить, на секунду сжимает её за предплечья и бросает на неё выразительный взгляд. Гермиона в ответ подмигивает. Устроившись в кругу своих новых друзей, она велит себе расслабиться. — Ну, что, Блейз наконец начал вести себя прилично? Конечно же, бывшая ледяная королева Слизерина и не подумала облегчить ей жизнь. Гермиона бросает на неё усталый косой взгляд. — Не думаю, что слово «прилично» вообще входит в его словарный запас. Замечание встречает круг смешков. Гермиона сужает глаза в сторону Забини. — Но, полагаю, он всё же пришёл к выводу, что для получения подарка на день рождения нужно было вести себя как хороший мальчик. Смех идёт новой волной, и громче всех смеётся сам Забини. Гермиона почти этого не замечает. — Хороший мальчик — это точно про меня! Спроси хоть Сьюзи. Ну, правда, солнышко, не хочешь ли ты ск… Почти не замечает — потому что на этой её реплике выражение лица Малфоя смягчается. Пока его приятель, как всегда, несёт какую-то свою любимую тарабарщину, напарник просто подносит к губам пинту, чтобы сделать глоток и скрыть ухмылку. И это движение до абсурдности привлекательно. Гермиона не в силах отвести взгляд: прослеживает, как дёргается его горло, когда он глотает, очертания его сильной руки вокруг стакана, и как его язык на секунду касается нижней губы. Она резко отводит глаза прежде, чем её поймают на этом, но тело уже успевает вспыхнуть жаром. Гермиона судорожно озирается в поисках хоть чего-нибудь, что могло бы её отвлечь, и только тут понимает, что даже не взяла себе выпить. — Тебе что-нибудь принести? Мягкий, низкий голос застает её врасплох. Она оборачивается и видит, как Теодор Нотт внимательно смотрит на неё: спокойное, доброе лицо среди этого шумного сборища. — Может, пильзнер? Это её обычный выбор. И Гермиона невольно улыбается тому, что он запомнил. — Вообще-то да. Спасибо. Он кивает и идёт к коктейльному столику. Гермиона возвращает внимание к происходящему вокруг. — Ты видел, что Кэрол Найтли и Реджинальд Хэммонд разорвали помолвку? — Что? Где ты это увидела? Ни в одном журнале этого не было… — У меня свои источники. — Ой, блять, да не ломайся, скажи кто… — Эй, Грег, ты вчерашний матч смотрел? — А то. — Последний гол — вообще пиздец, да? Я реально думал, Фрэнсису там голову оторвёт… Гермиона улыбается самой себе, с удовольствием молча слушая, как разговоры переливаются друг в друга, перебивая сами себя, и каждый спешит вставить свои пять копеек. Она рада, что пришла. Это было правильное решение. Даже если справа от неё Малфой продолжает быть непрерывным источником отвлечения. Ей приходится буквально удерживать себя, чтобы не смотреть на него каждую минуту. Сам факт его присутствия тянет её к нему, как сила притяжения, но она сопротивляется. Использует ту дисциплину и собранность, которые выработала за годы кабинетной работы, чтобы как-то удержаться в этой новой, нежеланной для неё ситуации. Ещё никогда ей не приходилось иметь дело с таким — с желанием того, кого нельзя хотеть, — но будь она проклята, если позволит себе всё разрушить из-за минуты слабости. — Драко, ну как Скорпиусу понравилась поездка в Alton Towers? Вопрос задаёт кто-то из незнакомых гостей, и он тут же втыкается ей под кожу. Alton Towers — один из лучших парков аттракционов в Соединённом Королевстве. В магловском Соединённом Королевстве. — А, он был в восторге, Бен. Мерлин, да он не замолкал о нём вообще. Сначала — с того момента, как я сказал, что мы туда едем, а уж потом и подавно, — Гермиона вспоминает, что Малфой вроде упоминал: у Скорпиуса где-то в прошлом месяце был день рождения. Наверное, это и был его подарок. — Клянусь, он на тех американских горках, на Galactic, прокатился раз пятнадцать. Я не видел, чтобы он в жизни так веселился. Это было, блять, великолепно. — Круто. Отличная идея — сводить его туда, брат. А тебе самому понравилось? — Ещё бы. Это было совершенно… И тут у Гермионы снова отключается мозг — в последнее время это входит в привычку. Голова у неё вроде бы повернута в другую сторону, всем своим видом она показывает, что не слушает, но на самом деле слушает. Ещё как слушает. Его низкий голос окутывает её, как песня сирены, настойчиво запихивая ей в глотку одну простую истину: Малфой — это уже давно гораздо больше, чем просто школьный мучитель и коллега с дурной репутацией. Господи, намного больше. Он её напарник во всех смыслах этого слова: единственный, кто когда-либо за неё по-настоящему вступился, кто действительно слушал её и позволял себе менять мнение под её влиянием, единственный, кто потребовал от неё уважения и восхищения и получил и то, и другое свободно. Потому что это человек, который видел её во всех возможных унизительных состояниях и никуда не ушёл. Его несгибаемый характер и стальной внутренний стержень позволяли ему идти дальше, несмотря на все препятствия, которые жизнь подсовывала ему под ноги. Слушать, как он с таким явным удовольствием говорит о поездке с сыном в магловский парк аттракционов, — это настоящая тяжесть в груди. Тянет и тянет. Она слушает. Ждёт. И примерно через час, когда их кружок наконец начинает распадаться и она видит, как он идёт взять себе ещё один напиток у коктейльного столика в углу, она незаметно подходит следом. Сначала он её не замечает, и она останавливается рядом, тихо покашливает. Его голова сразу же резко поворачивается к ней. Она говорит, не глядя на него: — Мне правда очень жаль за то, что я сказала в кабинете Эмили. Я ничего из этого не имела в виду, — сглатывает и только тогда поднимает взгляд. — Ни одного слова. Его серебристые глаза вспыхивают так интенсивно, что она не выдерживает этого взгляда. Она знает, что должна была это сказать, должна была извиниться за все те оскорбительные слова, но ничего сверх этого, по правде, сейчас уже не уверена, что способна выдать. И весь оставшийся вечер она держится по другую сторону комнаты от него.***
Довольно скоро Департамент магического правопорядка всё-таки слезает с этого безумного адреналинового рывка. Им приходится признать, что Лоубёрн исчез, и всё, что им остаётся, — разгребать последствия. Маккензи снова официально возвращает Гермиону и Малфоя в статус ответственных за всё, что касается дела Зимкука, и приставляет к ним ещё нескольких авроров для работы на земле. Гарри остаётся в активной фазе, каждый день прочёсывая улицы в поисках хоть какого-нибудь чуда, обещая информаторам землю, небо и ещё сверху, лишь бы вытащить из них хоть крупицу информации. Ложных тревог у него оказывается куда больше, чем реальных зацепок, и в какой-то момент становится очевидно: даже он начинает терять надежду. А значит, давление в полной мере снова обрушивается на Гермиону и её напарника. Министерство следит — ещё пристальнее, чем раньше, если это вообще возможно, — и требования дать ответы растут по экспоненте. Как и ожидалось, Гермиона теперь работает с восьми до восьми. А иногда и дольше. Зарыта в бумагах по самую шею. Вот чего она не ожидала, так это того, что Малфой начнёт работать рядом с ней. После того как Хестия устроила ему разнос, когда случайно увидела, как он собирается уходить из штаба в пять, у него просто не осталось иного выхода, кроме как перестать уходить в своё обычное время. Маккензи тщетно пыталась убедить начальницу, что этого не требуется, что у Малфоя дома специфическая ситуация, которая вообще-то заслуживает исключения, что всех устраивает, что он не остаётся допоздна. Хестия не сдвинулась ни на дюйм. Для неё нет ничего важнее этого дела. А значит, если он хочет сохранить работу, пусть как хочет, так и разгребает свою жизнь. Если до этого Гермиона ещё не ненавидела главу ДМП, то теперь — ненавидит совершенно точно. И потому последняя переговорная на этаже авроров снова становится сценой их партнёрской работы. Теперь — ещё и по вечерам. И теперь — доверху набитая напряжением. Ночь за ночью они сидят друг напротив друга за большим овальным столом, заваленным пергаментами и папками. Почти не разговаривают, только иногда уточняют какую-нибудь деталь, и до изнеможения долбятся в те немногие ниточки, которые у них ещё остались. Усталость пропитывает всё так же сильно, как и напряжение, и Гермиона всё больше разочаровывается в собственной бесполезности. Особенно сегодня. Ей кажется, что этот канат вот-вот уже не выдержит. Она просто не может перестать украдкой на него смотреть. Не может не прислушиваться к его дыханию, к этим мелким звукам, которые он издаёт, вместо того чтобы заниматься собственными задачами. Не может не тонуть в его притяжении — дюйм за дюймом. И от этого особенно остро ощущает, насколько резко изменилась сама её оптика. Раньше, даже за последние месяцы, когда между ними всё вроде наладилось, Гермиона всё равно по-настоящему на него не смотрела. То есть, конечно, она знала, как он выглядит. Естественно. Малфой в её жизни с одиннадцати лет. Его черты: белёсые волосы, длинный нос, острый подбородок — она всегда замечала так же, как любая другая девушка. Но, несмотря на то что видела его каждый день, она никогда не всматривалась в него по-настоящему. Не останавливалась на мелочах. Теперь всё наоборот. Тот, кто раньше не заслуживал ничего, кроме беглого взгляда, вдруг становится объектом каждого пика её интереса. Гермиону тянет к каждому участку его тела. Она подробно прослеживает квадратную линию его челюсти — такую сильную, что она делает лицо почти царственным; широкие плечи, великолепно очерченные чёрной мантией, которую он носит каждый божий день; большие руки, уверенно перебирающие бумаги, от одного вида которых она теряет мысль, потому что начинает представлять их на себе. И его улыбку — такую редкую и потому такую бесценную, особенно когда она адресована только ей. И пока она безуспешно пытается держать глаза в узде, её затапливает странное чувство: он одновременно до боли ей знаком и совершенно ей чужд. Он в её жизни с одиннадцати лет, но на самом деле она знает его — настоящего его — всего лишь несколько жалких недель. И не в первый раз она задаётся вопросом, что он думает о ней. После всего, что произошло в последние дни, Гермиона уже не так уверена, что он остался столь же равнодушен к ней, как она сначала себе внушила. В конце концов, тогда в кабинете Маккензи он был, кажется, буквально в секунде от поцелуя. А на дне рождения Забини ей показалось, что, когда она вошла, он всё-таки скользнул по ней взглядом — и этот взгляд был гораздо горячее, чем… Серебристые глаза ловят её. И внутренний монолог Гермионы разлетается к чёрту. Зрительный контакт длится всего секунду. Она тут же вскакивает. Уходит к кофейной стойке в углу, благодарная хотя бы за то, что теперь есть причина повернуться к нему спиной. По дороге машинально одёргивает подол юбки. Юбки, которая чуть теснее, чем вообще разумно для работы в Министерстве, и которую она выбрала только потому, что хотела хорошо выглядеть для него. Даже в чёртовы рабочие часы. У стойки, притворяясь занятой приготовлением чего-то выпить, она упирается ладонями в поверхность и делает несколько вдохов. Всё уже выходит из-под контроля. Что она вообще делает? Она теряет границы того, что есть и как она должна себя вести. Ситуация становится невыносимой. С закрытыми глазами она всё равно безошибочно чувствует тот самый момент, когда он подходит. Не двигается. Почти не дышит. Она узнаёт не по шагам — они слишком тихие. А по самому ощущению. По натяжению каната. Когда он оказывается у неё за спиной, он сначала не касается её. Ткань его мантии едва задевает ей спину, но больше он ничего не делает — просто стоит рядом, высокая тень над ней. Его дыхание щекочет ей шею, и она слышит каждый вдох и выдох — слишком громко для такой тихой комнаты. Глаза по-прежнему закрыты, но всё остальное в ней напряжено до предела. Тишина нарушается только тогда, когда его мягкая рука входит ей в волосы. Не как в прошлый раз. Теперь — ласково. Длинные пальцы ловко входят в кудри. Он не тянет, а просто отводит волосы в сторону, освобождая шею слева. А потом наклоняется ниже, почти касаясь её уха, и рот его оказывается так близко, что по коже тут же идут мурашки. — Ты худшая ведьма из всех, кого я знаю, — шепчет он, возвращаясь к тому, что начал в кабинете Маккензи, и заканчивая мысль. — Потому что я не могу выкинуть тебя из головы. Она потом уже не понимает, это он разворачивает её к себе или она делает это сама. Зато точно знает одно: когда они целуются, они встречаются посередине. Канат рвётся. Губы о губы, зубы о зубы, языки, жадно врывающиеся друг в друга, — это самое беспорядочное, что Гермиона когда-либо делала. И одновременно — лучшее. Ими движет один только инстинкт. Всё остальное остаётся где-то внизу, у них под ногами. Его ладонь ложится ей на шею, направляя её рот в такт своему, не отпуская этот бешеный ритм, а её руки, обвившие его талию, только сильнее прижимают их друг к другу. Силой поцелуя он буквально вжимает её в кофейную стойку, и следующий шаг даётся легко: Малфой ловко подхватывает её одной сильной рукой под правое бедро и усаживает прямо на поверхность, попутно снося чашки, блюдца и шоколадное печенье. Всё это летит на пол с оглушительным звоном, которого никто из них даже не замечает. Теперь, сидя, Гермиона раздвигает ноги, давая ему встать между её коленями. И, конечно, он встаёт идеально. Когда их тела трутся друг о друга в новой позе и она ощущает его, твёрдого, горячего, прижатого к себе, Гермиона уже не в силах подавить стон, который срывается прямо ему в рот. Это окончательно добивает остатки приличий, если они вообще у него ещё были. Обе его ладони сразу скользят вниз, под юбку, находят мягкое место между бедром и ягодицей. Он жадно сжимает её, подтягивая ближе, чтобы ещё сильнее вжать себя в неё. Она останавливает поцелуй с резким вдохом. Теперь их тела соединены везде, кроме ртов. Его руки крепко держат её за поясницу, её ноги обвиваются вокруг его бёдер, грудь вжимается в грудь так сладко, что вызывает боль. Задыхаясь, они просто смотрят друг на друга. И на это короткое, зависшее вне времени мгновение нужно сделать выбор. Гермиона делает его за них обоих. Тянется к застёжке его рабочей мантии, на секунду снимает с него ноги, и одним резким движением мантия падает на пол. Под ней на Малфое футболка и джинсы. Это настолько неожиданно — настолько повседневно для человека вроде него, — что на секунду у Гермионы коротит мозг. А потом взгляд падает на выпирающее под молнией достоинство, и вся рациональность тут же вылетает в окно. Она слепо дёргает пуговицы, их рты снова сталкиваются, и дальше всё уже становится историей.***
Есть некоторая ирония в том, что Гермиона, как оказалось, не так уж глупо надеялась выглядеть получше в глазах своего напарника в ДМП. Если бы не этот промах в суждении, всё не пошло бы так гладко, как идёт. А так Малфою ничего не стоит скользнуть рукой под её до неприличия короткую юбку и отодвинуть в сторону трусики. Ему до смешного легко подтянуть её вплотную к себе, развести ей колени шире и выровнять их тела. И уж совсем без усилий — войти в неё одним сильным, уверенным толчком. К Гермионе не прикасались почти два года. Даже до того, как Рональд с ней расстался, они уже давно не спали вместе. Их сексуальная жизнь была далеко не захватывающей, но её это никогда особенно не тревожило. Она не считала себя человеком, который придаёт этой стороне близости такое уж большое значение. И всё же теперь она понимает: за это долгое время она успела изголодаться по прикосновениям. Слишком много ночей прошло без того, чтобы чувствовать, как чья-то успокаивающая тяжесть вжимает её в матрас, как чьи-то настойчивые пальцы или рот доводят её до экстаза, — и всё это сделало её голоднее до прикосновений, о которых она не помнила. А может, дело просто в том, что это Малфой. Как бы там ни было, первое ощущение его внутри — это чистое, ничем не разбавленное блаженство. Как тот канат, он растягивает её до предела, только теперь она сама этого хочет. В ответ из неё вырывается громкий стон, из него — глухой звук. Но на этом он не задерживается ни на секунду. Снова всё захватывает инстинкт, и он начинает двигаться без малейшего колебания. Кофейная стойка под ней опасно дрожит от его лихорадочных толчков; Гермионе приходится обвить руками его шею, крепко прижимаясь к нему, чтобы не потерять эту связь. Пока он вбивается в неё — горячий, твёрдый, — они уже не столько целуются. Их рты приоткрыты, губы лишь задевают друг друга при каждом движении вперёд и назад, их дыхание смешивается. И всё это время они не отрывают друг от друга глаз. Это желание — больше всего, что она когда-либо знала. Это накопившееся раздражение и задавленное влечение. Это две недели странности между ними после того проклятого гала-вечера, две недели недовольства собственной дистанцией и бессмысленной холодности друг к другу. Это наконец отпустить всё и позволить себе просто шагнуть в пропасть. И утолить эту всепоглощающую жажду. Оргазм накрывает её гораздо быстрее, чем она могла бы ожидать. Она чувствует, как он покалывает в кончиках пальцев и разливается теплом внизу живота. От одного только предчувствия Гермиона становится лихорадочной, совсем глупеет от возбуждения. Резко, почти не думая, она толкает Малфоя в грудь. Получив над ним короткое преимущество — этот лишившийся всякой мысли идиот совершенно не ожидал такого, — она успевает сменить их положение, упираясь правым коленом в стойку и почти оседлав его. Теперь она сверху, и этого оказывается достаточно, чтобы её накрыло окончательно. Но прежде чем это происходит, Малфой ломается под ней. Сдавленно выругавшись, он резко дёргает бёдрами и кончает сильно, почти яростно; на мгновение лицо у него искажается, а потом размягчается от удовольствия. Этого хватает, чтобы сорвало и её. Гермиона тоже кончает, утыкаясь лицом в изгиб его шеи, чтобы заглушить свои вскрики. Её беспокойный ум впервые за многие месяцы затихает, и обычно напряжённое тело, благодарное за это, бессильно обмякает от облегчения. Они остаются в объятиях друг друга до тех пор, пока откладывать возвращение в реальность уже становится невозможно. Когда сознание медленно начинает к ней возвращаться, Гермиона отстраняется и снова садится на кофейную стойку. Рядом Малфой выпрямляется на ногах. Пока она лихорадочно пытается придумать, что вообще сказать, она совершенно отчётливо чувствует, как последствия их безответственной выходки стекают по внутренней стороне бедра. Паника врывается мгновенно. Она не принимает никаких противозачаточных зелий. Она так давно ни с кем не спала, что давно перестала видеть смысл продолжать пить то, которое принимала ещё во времена с Рональдом. А теперь вот взяла и занялась незащищённым сексом со своим напарником в незапертой и не заглушённой чарами переговорной Отдела магического правопорядка. Господи Иисусе, блять. Упомянутый напарник, как это обычно и бывает, приходит к тому же выводу одновременно с ней. — Святая Цирцея, — хрипло выдыхает Малфой себе под нос, и Гермиона тут же переводит на него взгляд. Когда она украдкой смотрит на него, то видит, что брюки у него уже застёгнуты, а лицо спрятано в ладонях: чистое, неверящее осознание произошедшего. Это мгновенно приводит её в действие. Она спрыгивает со стойки, дёргая вниз подол юбки, которую, по-хорошему, и следовало бы обвинить во всём случившемся. Быстро подойдя к овальному столу, она хватает палочку и исчезновением убирает всё между ног. Потом закрывает глаза, сосредотачивается, пытаясь вспомнить правильное заклинание. Она не уверена, что делает всё правильно, но всё равно пробует наложить заклятие. Когда с этим покончено и делать ей уже больше нечего, она поворачивается к волшебнику, который всё ещё находится с ней в комнате. Гермиона и Малфой, стоящие по разные стороны одного и того же пространства, просто молча смотрят друг на друга. И что теперь?
