Теория дуальности

На съемочной площадке Хадсон легко забывал о том клубке чувств, что колол его изнутри. В конце концов, он был хорошим актером. Не мальчиком с улицы, которого взяли в кадр только из-за симпатичного лица и накачанной задницы. Хотя и лицо, и задница у него, в правду, были ничего. Все это подмечали, да и у Хадсона имелись глаза. Он видел себя в зеркале, видел реакцию на себя не только женщин, но и мужчин. Реакцию Коннора. Тот любил тискаться на съемках. После съемок. Вместо съемок. Любил подойти сзади, и обхватить Хадсона за талию. Любил прижаться бедрами к заднице. Любил держаться за руки, класть голову ему на коленки, тереться кудлатой головой о шею.  Хадсон не был идиотом, и понимал, что все это значит. К чему все идет. Ему нравились прикосновения Коннора. Ему в целом нравился Коннор. Смешной, раскованный, моментами странноватый, но очень добрый и сентиментальный парень зажег огонек в сердце Хадсона еще на прослушивании. Они обменялись телефонами, не зная, что оба получат роли. Не подозревая, как жизнь закрутит их, склеит, обвяжет узлами реальной дружбы и киношной страсти. Хадсон чувствовал, что Коннор — его. Просто его, и все, и боялся, что тот не ответит на сообщение, сочтет его навязчивым, чересчур многословным и развязным. Но Коннору, кажется, мысль не отвечать даже в голову не приходила. Они переписывались, и переписывались. И потом снова переписывались. Это был мэтч такой силы, что Хадсону от восторга напрочь снесло башку. Он, как зависимый, пас новые сообщения, и везде таскался с телефоном. Даже нужду справлять ходил с ним.  Да, они были кармической парой. Так их называл Коннор. Две души, соединенные на небесах. Нашедшие друг друга в прошлых жизнях. Пронесшие чувства через смерть. Красная нить и все такое. Хадсон в эзотерическую чушь не верил. Он был рациональным. Простым парнем, логичным и прямым, как древко метлы, но… Не признать, что из уст Коннора все это звучало до ужаса красиво, романтично, а главное реально, не мог.  Хадсон вляпался в эти отношения двумя ногами. Зашел в них, как в чистую горную речушку, а когда понял, что это топь, вылезать было уже поздно. Его затянуло по грудь. Прямо до сердца, и теперь Хадсон страдал. Со стороны для этого не было ни одной причины. Коннор точно так же влетел в их кармическую связь, и выбираться из нее не планировал. Наоборот, количество сообщений и звонков от него с каждым днем набирало обороты. Стоило начаться съемкам второго сезона, как Коннор буквально поселился у Хадсона в квартире. На второй день, успешно перетащив туда чемоданы, он забыл дорогу к себе. И они болтали часами напролет, слушали музыку, смотрели кино, пили пиво, зачитывали фанатские теории, ржали до хрипоты, и заваливались спать в одну кровать. Но Хадсон страдал, и каждую секунду хотел, чтобы прозвенел будильник, и они снова отправились на съемки.  Работа была для него спасением. Он обожал сниматься и без всей этой эмоциональной каши в голове, но теперь обожал особенно сильно. Он так мечтал услышать команду «Мотор», что утром сбегал из квартиры голодным и едва причесанным. Коннор смотрел на него в такие моменты с еле заметной, какой-то даже снисходительной улыбкой. Будто знал, что происходит у Хадсона в голове, но пока давал ему время разобраться в этом самому.  Хадсон же понятия не имел, что происходит в его голове. Он чувствовал… Что-то чувствовал к Коннору. Определенно. Иначе не было бы всех прикосновений и разговоров. Не было бы той тяги, которая выжигала Хадсона до основания, стоило им разъехаться по разным странам и городам, но… Был момент, который напрочь рушил выстроенные отношения. Разбивал их, как летящий кулак разбивает зеркало. Как шар для боулинга сшибает кегли. Жестко, грубо, без шанса на положительный исход. И у этого момента было имя — Илья Розанов. В какой конкретно день съемок у Хадсона поехала крыша, он и сам сказать не мог. Сначала все шло так же, как и с первым сезоном. Читка сценария, репетиции, примерки, грим, бесконечные дубли. Разница была лишь в бюджетах, да отсутствии прежней неловкости. Теперь сосаться на камеру и стонать, подняв вверх бедра, стало не в пример легче. Хадсон, конечно, был раскованным, а моментами и распущенным парнем, но все же роль Шейна в своей голове пометил ярлычком: «Я был молод, и мне нужны были деньги». Но после оглушительного успеха язык не поворачивался возникать. «Жаркое соперничество» стало не проходной порнухой, за которую в старости пришлось бы краснеть. О нет. Это была историческая работа. Чувственная, полная скрытых смыслов, бросающая перчатку в лицо доморощенным консерваторам. Поэтому Хадсон стонал, выгибался, подставлял бока под огромные ладони Коннора, и делал это с ощущением, что вершит историю.  Так прошли пять, а может шесть дней. Хадсон приходил на съемочную площадку, отрабатывал на все деньги, шел с кем-то из команды поужинать в забегаловку неподалеку, если время позволяло. Потом заваливался в квартиру, тискался с Коннором, будто это было совершенно нормально у обычных друзей-друзей, а не друзей-любовников, и, обессиленный, падал спать. Они не заходили дальше объятий, не обсуждали происходящее. И у Хадсона не стоял на съемках, боже упаси. Он вообще не понимал, как можно возбудиться, когда везде камеры, и тебя вертят, как куклу, вокруг воображаемого члена. Единственная мысль, которая возникала у него во время съемок эротических сцен — это как встать, сесть или лечь, чтобы в кадр попали и лицо, и задница. На работе Хадсон думал только о работе, и никакие руки и губы, даже самые красивые и желанные, не могли сбить его с истинного пути.  Зато потом, после съемок, оставаясь с Коннором наедине, Хадсон плыл, как семиклассница при виде симпатичного учителя по физкультуре. И если бы все упиралось в какую-нибудь глупость, типа страха оказаться снизу, то они бы давно поговорили. Разобрались каждый в своих чувствах и ожиданиях, и смачно весело потрахались, как делали практически все, оказываясь вместе. Но Хадсон был конченным уродом. Просто сумасшедшим извращенцем. И не мог, да и не хотел, втягивать мягкого и добросердечного Коннора в тот омут, что расплескивался внутри него самого.  Понял он, что все летит по пизде, неожиданно. Ничего, как говорится, не предвещало. Съемочные дни текли своим чередом, Хадсон получал удовольствие от каждого дубля, и чувствовал себя королем вселенной. В тот день они отсняли одну из самых горячих сцен сезона — Шейн сверху на Розанове, трахает себя его членом, блестящий от пота и смазки. Хадсону пришлось нехило постараться, чтобы смыть с себя весь лубрикант, которым его щедро полили гримеры. И вот он, в одних спортивных шортах, еще с влажными волосами, развалился напротив Коннора, расставив ноги. Потягивая прекрасное прохладное пиво, и слушая, как тот жалуется на свой паршивый русский.  — Как они, блядь, вообще так сворачивают язык? — распинался Коннор, размахивая бутылкой пива.  — Чел, никто и не заметит…  Но Коннор даже и не думал слушать. Ему никак не удавалось выговорить какое-то хитрое слово, которое на слух Хадсона звучало не сложнее, чем «люблю». У него самого получалось не иначе, как «лублу», но Коннор справлялся прекрасно. И это подтверждали другие люди, даже актеры из России. Поэтому стенания насчет загадочного «виебать» он считал не более, чем преувеличением. Иногда каждый из них на чем-нибудь замыкался. Начинал загоняться, попусту переживать. Хадсон был уверен, что сейчас именно такой момент.  — Там должен быть другой звук, понимаешь? Вообще другой! — Хадсон уже собирался остановить его очередным напоминанием, что никто и не заметит, но Коннор опередил. — Вот, послушай! И вдруг выдал на русском:  — Думаю, тебя нужно как следует виебать! В тишине квартиры это прозвучало совсем иначе, чем на съемочной площадке. Больше не было камер, статистов, готовых быстро подскочить гримеров и режиссера с его окриками и комментариями. Грубый рокочущий звук прокатился по языку Коннора, выплыл в пустоту гостиной, и нырнул Хадсону в уши. Он дернулся, чувствуя, как с головы до пят покрывается мурашками. — Ну и? — Хадсон неловко усмехнулся. — Охрененно же звучит.  — Должно быть жестче.  Куда еще жестче, представить было трудно. Коннор не вышел из роли, и на английском говорил с акцентом. Даже его поза изменилась — он тоже раскинулся в кресле, откинув голову и расставив ноги. Рука с бутылкой свободно свесилась с подлокотника. На Хадсона из-под кудрявой челки теперь смотрел не теплый прибой Калифорнии, а острый лед Балтийского моря. Ему захотелось сжаться и спрятать голое тело под одеялом. — Как это переводится?  — Думаю, тебя нужно как следует виебать? — Хадсона снова передернуло, и он запоздало кивнул. — Думаю, тебя нужно как следует выебать. Теперь, когда Хадсон знал перевод, тот заиграл у него в голове на повторе, словно мозг закоротило. Агрессивный русский акцент, холод глаз, поза, грязная фраза сплелись меж собой, и ударили под дых лучше, чем это сделал бы настоящий кулак.  — Какая-то проблема, Хадди? — Просто устал, Конни…  Ситуация стремительно выходила из-под контроля, и Хадсон даже под пытками бы не смог сказать, что происходит. Они просто сидели после работы в его квартире, пили пиво, обсуждали прошедший день, но Хадсон чувствовал, как поводья контроля вырывает из рук. Коннор смотрел на него глазами Розанова. Дико, прямолинейно и раздевающе. У Хадсона от этого взгляда тряслись коленки.  Вечер закончился, конечно, как обычно. Они легли спать. Коннор просто щелкнул пальцами, и снова стал самим собой. Улыбнулся, взлохматил кудри и ушел отлить, будто ничего не произошло.  К этому вечеру они больше не возвращались.  Они вообще много к чему не возвращались. Например, к дрочке. Естественно, каждый из них регулярно рукоблудил. Они, в конце концов, были двумя взрослыми мужиками в самом расцвете лет. Пахали в спортзале до кровавых мозолей, закидывали в топку только полезную еду, ложились спать, как хорошие мальчики, сразу после работы, и вставали по будильнику. Да еще и снимались в эротике. Не дрочить было так же нереально, как не срать. Хадсон знал, чье имя высстанывает и выплевывает Коннор, когда ему хорошо. И это было не имя Арно, как зубоскалили желтушные таблоиды. Они жили в одной квартире, и стены в ней были картонные, так что сам Хадсон старался покрепче сжать губы, чтобы ни один звук не просочился наружу. Ни один чертов предательский звук. Коннор не должен был знать, но… Иногда он так улыбался, когда Хадсон выходил из душа. Этой своей новой снисходительной улыбочкой, словно поймал его на горячем. Буквально поймал, прямо за дергающую член руку. Будто все уже знает, и от этих мыслей Хадсон страдал еще сильнее и горше. Ему невыносима была мысль, что его прекрасный друг в курсе, насколько низко он пал. Впервые со дня знакомства с Коннором, он хотел поскорее разъехаться по разным точкам на карте. Да, он думал о побеге, и честно признавался себе в этом, но больше просто не мог выносить происходящего. 

***

Съемочный день прошел прекрасно. Они досняли сцену со «свадьбой» в доме Пайков. Очень красивую, романтичную и милую сцену. Хадсон был в восторге от происходящего, а у Коннора, при виде серьезных детских мордочек, даже покраснели глаза. Все шло чудесно. Это был легкий рабочий день, который закончился даже раньше задуманного, настолько гладко все прошло.  У Джейкоба больше не было планов ни на одного из них, так что домой они вернулись вместе. Хадсон предложил переодеться, и сгонять куда-нибудь расслабиться, раз уж вечер выдался свободным. Он видел, что у Коннора свое мнение на этот счет, но не услышав четкий отказ, продолжил накидывать варианты. — Бургеры? Пицца? Можем завалиться в какое-нибудь дико дорогое местечко, и набухаться вином тысячелетней выдержки. Как тебе вариант?  Он вставил ключ в замочную скважину, провернул, и уже начал открывать дверь, как почувствовал, что земля вылетает у него из-под ног.  — Какого хрена, чел?  — Сегодня наша брачная ночь, — Коннор улыбнулся, и толкнув дверь ногой, перенес его через порог. Хадсон почувствовал, как щеки заливает кипятком. Он повис на чужих руках, как разнеженная барышня, не пытаясь ни вырваться, ни прижаться ближе.  Не давая ему опомниться, Коннор миновал гостиную, и перенес его еще через один порог — порог спальни. Тут уже Хадсон вспомнил, что у него были совершенно иные планы на вечер, и завозился, пытаясь снова обрести землю под ногами.  — Жаль, — прогудел Коннор с акцентом ему на ухо, — нет лепестков роз.  — Пусти меня! В следующий миг он уже летел на кровать, не представляя, как его жизнь докатилась до подобного кульбита. Щеки горели. Руки и колени тряслись.  Оказавшись поверх одеяла, Хадсон поднял на Коннора совершенно ошалелые глаза. Тот возвышался над ним, как скала возвышается над морской гладью. Совершенно непоколебимо. На каменном лице застыло задумчиво-оценивающее выражение. Хадсон с ужасом осознал, что напуган. И что у него уже стоит.  — Что, блядь, на тебя вообще нашло? — он неуклюже попытался отползти, и натянуть на пах футболку.  От Коннора не укрылись его манипуляции, и он улыбнулся. Не своей доброй щенячьей улыбкой. И не снисходительно. Коннор растянул губы так, словно вот-вот собирался его сожрать. Плотоядно.  — Коннор…  — Кто такой Коннор? — Илья склонил голову набок.  — Это не смешно, чувак, вообще не…  — Тебе нужно успокоиться, детка, иначе я не стану тебя трахать.  Он говорил это спокойно, будто погоду обсуждал, но Хадсон видел по его глазам — он не был спокоен. Он действительно собирался его трахнуть, а потом сожрать. И от этого у Хадсона схлопнулись легкие. Пока Коннор во всю отыгрывал Илью, он пытался, и не мог вдохнуть. Тело не слушалось, гоняя кровь от щек к члену, и обратно.  — Давай, детка, вдох-выдох, — Илья поставил на кровать правое колено, и наклонился, словно собираясь подтянуть Хадсона обратно к краю.  Это медленное тягучее движение всколыхнуло настоящую панику в груди, и Хадсон испуганно вытянул вперед руки. — Коннор, я… Блядь…  — Я не Коннор, Хадди. — Мне страшно! — вскрик отразил все его настоящие чувства. Хадсон был уверен, паника окончательно выплеснулась на лицо, сгоняя со щек румянец. Илья тут же остановился. С лица сошло жуткое застывшее выражение, и на сцену вернулся Коннор. Расстроенный и тоже очень напуганный Коннор.  Вскочив на ноги, он выбросил вперед руки, словно отталкивая от себя Хадсона вместе с кроватью.  — Прости меня! Прости, я просто… Я сейчас уйду к себе.  Все это было совершенно невыносимо. Сидеть со стояком в штанах на кровати после… Всего. Смотреть, как Коннор мечется по комнате, пытаясь собрать вещи. Чувствовать себя отвратительным извращенцем, над которым только что поиздевались. И при этом, почему-то, ощущать вину за то, что оба они расстроились и почувствовали себя неловко. — Ладно, чувак, поприкалывались и хватит. Давай просто ляжем спать.  Чего Хадсон точно не хотел, так это чтобы Коннор уходил. Он знал наверняка, этот добросердечный чудак накрутит себя за ночь настолько, что больше они никогда в жизни не поговорят. Это было гораздо страшнее, чем признаться в своих грязных, выходящих за рамки, фантазиях.  — Мы просто неправильно друг друга поняли, окей? — продолжал распинаться Хадсон все еще дрожащим голосом. — Ты хотел подшутить, а я… Я…  Коннор перестал запихивать штаны в пакет, и развернулся к нему лицом.  — Брось, ты знаешь, что я не шутил. Я думал, мы поиграем, типа ролевые и все такое. Ты не говорил, что у тебя… Был, ну ты знаешь… Неприятный опыт. Мне жаль. Я реально не собирался тебе пугать или там… Силой… Короче, я идиот, нужно было сначала обо всем договориться. Спросить тебя. Прости. Мне, блядь, так жаль.  Хадсона снова обожгло. Сначала из-за этих диких, совершенно оторванных от реальности предположений, что он… Что его когда-то… Даже мысленно произнести это было слишком трудно. Потом, конечно, из-за Коннора. Когда он справился с первым шоком, и оторвал взгляд от коленей, то понял, что тот на грани истерики, и вот-вот разрыдается.  — Нет! Нет, чел, все вообще не так!  — Я сейчас уйду…, — повторил Коннор убито, держа пакет, из которого свешивалась штанина. — И позову кого-нибудь. Кристину? Франсуа? С кем ты хочешь поговорить?  Ни Кристина, ни Франсуа, ни сам Господь не помогли бы Хадсону справиться с той волной фрустрации, что накрыла его. Тем более он знал, что Коннор в таком состоянии не способен держать язык за зубами. Он бы вывалил на голову коллеге все, что случилось, и потом корил себя за несдержанность. Ситуация с каждой секундой все больше превращалась в опасный, ставящий под угрозу их обоих, фарс, а Хадсон этого совсем не хотел.  — Не было у меня никакого хренового опыта. Никогда. Я испугался, не потому что ты мог бы… Боже, блядь, как хуево это звучит…, — он запустил обе ладони в волосы, и с силой потянул. — Потому что ты мог бы надругаться надо мной, или типа того, понимаешь? Дело не в тебе. Коннор медленно опустил пакет на пол, и двинулся к кровати. Присел на краешек, и даже сложил руки на коленях, как примерный мальчик.  — Но ты бы хотел…?  — Нет! Они совершенно не понимали друг друга. Это было так странно, чувствовать, будто между ними пролегает невидимая, но жесткая граница. Обычно им обоим ничего не стоило говорить на одном языке, но сейчас Хадсон слышал Коннора, но тот будто опять перешел на русский.  — Не насилия, Хадди, а… Жесткой руки? Чтобы кто-то агрессивный и большой, как Розанов, уткнул тебя головой в матрас и выдрал, словно твоего мнения вообще не существует.  — Это все совершенно ужасно.  По-видимому, он не был таким уж хорошим актером, каким себя мнил, потеряв голову от положительных рецензий и фанатских восторгов. Коннору потребовалась какая-то пара дней, чтобы обо всем догадаться. — Что именно? — Хадсон видел, как тот окончательно поник. — Ориентация?  Казалось, после всех переживаний этого вечера, продолжать так сильно чувствовать просто невозможно. Сердце Хадсона должно было иссякнуть, осушиться до самого дна, но вид потрепанного и грустно Коннора вызвал в нем новую бурю. Грусть, сожаление, нежность, вина. Все они зажглись в нем, смешались языками пламени, и жар от них сдавил грудь.  Он подполз ближе к краю, и ткнулся лбом в чужое плечо. — Ты чудесный, знаешь? Совершенно невозможно прекрасный. Со своими кудрями, талантом, русским языком, техасским акцентом, огромными ручищами и ориентацией.  — Тогда в чем проблема?  Хадсон удивился. Он и не думал, что такой элементарной вещи можно не понимать.  — В этом и проблема! Ты настолько хороший, что я просто, блядь, не могу заставить тебя стать кем-то другим. Это гребаное извращение — быть с тобой, но хотеть Илью, понимаешь? В смысле… Тебя я тоже хочу, но…  — Но русского хоккеиста ты хочешь больше, ага, я понял, — вместо того, чтобы разозлиться, к удивлению Хадсона, Коннор засмеялся. — И это все, детка?  — В смысле, «и это все»? Это пиздец, Коннор. Просто пиздец! — Ш-ш, — Коннор поднял руку, и легко проскользил пальцами по его щеке, задержавшись на подбородке. — Я и есть Илья, Хадди. У него мое лицо, мои руки, мой член. Нет другого Ильи Розанова, кроме того, что сыграл я.  На секунду Хадсон подумал, что Коннор выпил для храбрости перед тем, как затеять все эту чушь с ролевой игрой. Но нет, тот был абсолютно трезв, и смотрел на него прямо и открыто, чуть насмешливо, с уже привычной саркастичной улыбкой на губах.  — Ты не Илья, Коннор. Ты совершенно другой.  — В этом вся твоя проблема, — рука соскользнула со щеки, и Хадсон почувствовал, как пальцы нешуточно сжимают шею. — Ты думаешь, что есть лишь один правильный образ. Нежный Коннор Сторри, дерзкий Хадсон Уильямс. Но я бы не смог сыграть Илью, будь во мне лишь доброта и уязвимость. Во мне, вообще-то, много агрессии, Хадсон. Я могу быть жестким и требовательным. Коннор еще немного сжал пальцы, и Хадсон почувствовал, как под чужой хваткой забился пульс. Его притянули ближе, почти вплотную к лицу напротив.  — Знаешь, что я думаю? Ты заигрался. Весь этот образ для премий и фанатов… Бутылка с дорогим бухлом в руке, фак в камеру. Развязный и прямолинейный Хадсон Уильямс, новая звезда Голливуда. Такой нефильтрованный, как хорошее и крепкое пиво. Нужно держать марку, да, малыш?  Показалось, что Коннор вот-вот его поцелует, но тот лишь длинно выдохнул ему прямо меж распахнутых губ.  — Но ты не смог бы прочувствовать Шейна, не будь у тебя внутри мягкой части. Части, что хочет заботы, — Хадсон расстроенно застонал, когда Коннор разжал пальцы, но тот тут же возместил ущерб, и поцеловал его в щеку, — любви, — еще поцелуй, — обожания, — и еще. Все происходящее отдавало нереальностью даже больше, чем желание оказаться под несуществующим мужиком из текстовой порнухи. Коннор был… Да, жестким и требовательным. Направлял его, не давал ни слова сказать, оглаживал взглядом бесцеремонно и обещающе.  — Я лишь немного прихватил тебя, и ты тут же поплыл. Совсем не хочешь быть тут главным, да? Хочешь лежать на спине и держать свои коленки пока я как следует тебя ебу.  Комната качнулась, и Хадсон запоздало понял, что Коннор без лишних сантиментов уложил его на кровать. Уже не способный связно думать, он развел ноги, и подхватил себе под коленями. — Да, вот так, — над ним довольно заурчали, и этот звук прокатился от макушки до копчика. — Лежи и получай удовольствие.  С Хадсона стянули спортивки и футболку. Это он еще помнил, но, когда и куда делись трусы, уже нет. Грубые мозолистые руки мяли его, гладили и царапали. Коннор прижался губами к соску, укусил. Сжал и крутанул второй. Спустился вниз, и легко насадился ртом на член, сразу до основания.  Мечась, словно в бреду, Хадсон хрипел и выл. Тело горело, руки взмокли и скользили по коже. Хотелось слиться с Коннором, склеиться с ним, впитать кожей пот, объять мышцы, кости и внутренности. Сожрать его. Запихнуть внутрь своего сердца, и больше никогда оттуда не выпускать.  Удовольствия было много. Хадсон чувствовал, как оно катится девятым валом через грудь и живот. Как собирается в паху сладкой тяжестью. Как дрожат разведенные, вздернутые к груди ноги. Как пересыхает рот. Выдержка истончалась, натягивалась, как струна, и грозила вот-вот лопнуть.  Коннор не останавливаясь насаживался на член, обводил языком головку и вены, втягивал щеки. Хадсон елозил головой по одеялу, стараясь не дергаться и быть послушным, но удавалось с трудом. Хотелось схватиться за растрепанные кудри, и въехать еще глубже в горячий влажный рот. Сжать голову бедрами, выгнуться, подставить зад под жесткие безжалостные руки. Но Коннор, как назло, и не думал трогать дырку. Он только сосал, тискал бедра и царапал ногтями живот.  — Коннор…, — Хадсон и не думал, что может издавать такие жалобные задушенные звуки.  Он сильнее подтянул колени к груди, раскрываясь и намекая, чего хочет. Коннор оторвался от члена, и прижался головой к трясущемуся бедру. Щеки у него раскраснелись, губы опухли. На Хадсона накатила еще одна волна, таким выебанным тот выглядел.  — Скажи словами. Прозвучало как приказ. Пальцы у Хадсона поджались, то ли от тона, то ли от того, насколько хриплым стал голос. Он всхлипнул, и откинул голову, чтобы не смотреть Коннору в лицо. — Ты… — Да, это все еще я, Хадди.  — Ты не мог бы…?  Коннор хихикнул, и Хадсон зажмурился. От неловкости у него защипало в носу.  — Такой хороший канадский мальчик. Так вежливо просишь. — Вставь мне!  Пальцы наконец-то нашли дорогу вниз, и прижались к сжатой сухой дырке. С силой потерли ее, и Хадсона подкинуло на кровати. Коннор снова хихикнул.  — Сильно хочется, да? — губы коротко прижались к головке, и тут же исчезли. — Но сегодня без этого, детка.  — Что?  Неловкость моментально слетела. Хадсон завозился, непонимающе заглядывая в глаза напротив.  — Ш-ш, не дергайся так. Ты прекрасен, и я очень тебя хочу, но на сегодня и так уже слишком много впечатлений.  Возмутиться Хадсон не успел, потому что Коннор снова взял его член в рот. Они встретились взглядами, и дальше были только жар, удовольствие и сперма, выплескивающаяся прямо в горло лучшему другу. Ну или любовнику. Возлюбленному.  Хадсон еще не определился.  На утро они снова не вернулись к случившемуся. Их ждал новый рабочий день, они безбожно проспали и не успели ничего, даже отлить по-человечески. Было не до душевных разговоров, выяснений отношений и обсуждения планов. Хадсон чувствовал себя ужасно помятым, но счастливым. Никакой неловкости, никакого стыда. Они с Коннором были вместе во всех смыслах этого слова. И это ощущалось чем-то настолько естественным, будто и не требовало разговоров вовсе. Единственное, о чем Хадсон всерьез был способен думать тем утром — это кровать, в которую хотел завалиться спать сразу после окончания рабочего дня.  Так прошла еще неделя. Утром они отправлялись на съемки, чтобы снова стать Ильей и Шейном. Играли депрессию, страх оказаться раскрытыми, глубокие и нежные чувства друг к другу, страсть и жар. Вечером возвращались домой, чтобы в тишине квартиры обняться, будто старая семейная пара. Эйфория быстро схлынула, и Хадсон понял, что больше не может смотреть на Коннора прежними глазами. На самом деле, он чувствовал себя еще более запутанным и несчастным. Два совершенно разных человека, связанные меж собой только лицом и телом, то сливались для него в один образ, то, наоборот, вставали по разные стороны баррикад. Он постоянно всматривался в Коннора, стараясь найти то, что увидел в тот вечер — агрессию на грани с дикостью, но находя их, не понимал на кого смотрит.  Кто говорил с ним на русском? Илья или Коннор? Чьи брови сходились над злыми голубыми глазами? Ильи или Коннора? Руки, что сжимали его тисками в темноте спальни, были руками Ильи или Коннора?  Признайся он себе, кого и чего хочет, стало бы легче. Определенно стало бы, но в голове было слишком туманно для серьезных решений. Пылкая часть, что каждую минуту хотела влезть, а то и устроить, какую-нибудь кутерьму, умоляла его принять слова Коннора всерьез: «Если он сам хочет быть Ильей, то что с того? Пусть будет! Мы два извращенца, и вместе получим удовольствие!». Но была и вторая часть. Смущенная, неуверенная, страшно боящаяся сделать Коннору больно. Она тихо шептала на ухо: «Он притворяется. Он просто хочет, чтобы нам было хорошо. Когда ты назовешь его Ильей, он будет страдать». Переживал Хадсон молча. Такова была их негласная договоренность — ничего не обсуждать. Наверно, это было неправильно, учитывая, как все сумбурно прошло в первый раз. Буквально на грани фола. Но таков был их стиль. Только им понятный способ проявить доверие. Коннор это поддерживал. Очень тактично он давал ему время разобраться в себе, переосмыслить то, что между ними есть и будет. Не лез в голову, и душу. Не подталкивал к конкретному решению. Хадсон считал, что, таким как они не нужны договоренности, стоп-слова и контракты с галочками напротив разрешенных кинков. Они понимали друг друга и без этого, но все же… Иногда он ловил себя на мысли, что ждет, когда за него все решат. Когда Коннор сделает что-то такое, после чего пути назад уже не будет. И выбирать больше не придется.  Пока он читал про анальный секс все, что мог найти. Советовался с искусственным интеллектом. Вспоминал свой, откровенно говоря, небольшой опыт с девушками. Не то чтобы Хадсон не представлял, как это работает… Но иногда ему просто хотелось вытащить себя из своей же головы. С недавних пор, в ней было так много Ильи и Коннора, так много мыслей, что от тесноты становилось больно. Интернет дал ему достаточно пищи для размышлений. Арендованная на время съемок квартира постепенно наполнилась всем, что могло понадобиться — смазкой, презервативами, небольшими игрушками, и, господи прости, клизмой. Хадсон знал, что и как нужно делать, хоть и не был до конца к этому готов. Он все больше вживался в роль послушного мальчика, так похожего на Шейна, и ждал, когда Коннор решит перевести их на новый уровень. Ждал знак. 

***

Очередной день съемок закончился. Для команды Монреаля, в которой Шейн, по сюжету, все еще играл. Оттава же полным составом оставалась в ледовом комплексе. Им предстояло отснять тренировки, разговоры в раздевалках, работу тренера Вибе. Хадсон, уже переодетый, и готовый отчалить в сторону дома, стоял у борта, и наблюдал, как актеры лениво рассекают по площадке. Он собирался попрощаться, но Коннор… Боже, как же Коннор был до смешного неуклюж на льду. Глядя на него в громоздкой хоккейной форме, с трудом балансирующим на неустойчивых лезвиях, сложно было представить насколько он на самом деле силен и грациозен… Когда твердо стоит обеими ногами на земле.  Один из молодых хоккеистов, играющий кого-то из команды, заметил застывшего Хадсона, и махнул ему. Это вызвало цепную реакцию, и вот уже все актеры подтянулись к его борту. Многие ради шутки, а некоторые, чтобы привлечь внимание. Да, Хадсон знал, что обращает на себя много внимания. В конце концов, он родился красавчиком, и оставался красавчиком. Коннор тоже подкатил к борту, и постарался сексуально на него опереться, будто заигрывая. Получилось не очень, но на Хадсона это произвело впечатление. Все, что делал Коннор, производило на Хадсона впечатление.  — Милая кофточка, детка, — он подмигнул, и игриво улыбнулся. — Собираешься на свидание?  Милой кофточкой был самый обыкновенный свитшот темно-зеленого цвета. Но ради шутки они постоянно глупо заигрывали друг с другом, так что коллеги привычно захихикали. Хадсон, конечно, подыграл. Надул губы, и сделал вид, что откидывает волосы за плечо.  — Вообще-то я для тебя прихорашивался.  — Конечно, для меня. На площадке не было русскоязычных актеров, поэтому никто не понял ни слова. Хадсон тоже не понял, и лишь поулыбался, будто Коннор феноменально смешно пошутил. Будто прозвучала их обычная локальная шутка. Потом он попрощался с другими актерами, пожал все протянутые руки, и не глядя на Коннора пошел к выходу. Дома его ждала клизма, потому что, конечно, это был знак. Что еще это могло быть?  Подготовка не заняла много времени. Хадсон думал, что будет хуже, и начал сильно заранее, хотя знал, что съемки не закончатся раньше десяти вечера. В итоге он был готов к восьми, и оставшееся время маялся ожиданием, не способный заняться чем-то осмысленным. Тик-ток его только раздражал. По кабельному крутили «Друзей», но они показались ему невероятно нудными и медленными, и он выключил телевизор. Тревожная энергия не давала ни сидеть, ни стоять, и он наматывал круги по квартире, то и дело бросая взгляд на часы.  Когда Коннор, наконец, нарисовался в дверях, Хадсон уже был готов взвыть. Ему хотелось начать. Хотелось все отменить. Хотелось позвонить Коннору, и заорать в трубку, чтобы он бросил все, и приехал. Хотелось выскочить за дверь, и вопя убежать куда глаза глядят, чтобы больше никогда не вернутся в эту квартиру. Хадсон сходил с ума, не понимая, что чувствует, но стоило Коннору переступить порог, как одни тревоги ушли, чтобы смениться другими.  — Привет, Хадди.  — Привет… — он должен был назвать имя, но язык не повернулся.  Назови он Коннора Коннором, и они больше никогда бы не вернулись к Илье. По крайне мере, Хадсону хотелось так думать. Когда он увидел, как его прекрасный друг неуклюже облокачивается на борт, чтобы позаигрывать с ним, ему показалось, что он знает нужное имя. Все в его голове, наконец, встало как надо. Дурь ушла, а настоящее чувство к человеку осталось, но Коннор всегда был на шаг впереди. Вел свою игру, в которую Хадсона играть не научили. Он пришел в джерси. Спер со съемочной площадки джерси Розанова, и стоял гордый, будто совершил подвиг. Без панциря все это болталось на нем, как на вешалке, несмотря на мощный разворот плеч.  У Хадсона от взгляда на него закружилась голова.  — Что такое, детка? Тебе нехорошо? Русский акцент ввинтился под кожу, и заколол там, словно шипучка взорвалась на языке.  — Все в порядке. Я… готов. — М-м… Насколько готов?  Хадсон надеялся, что Коннор… Илья…? Что никто из них, черт возьми, не будет развивать эту тему. Подготовка была сомнительным удовольствием, и он надеялся, что секс не превратится в жонглирование кинками. Они и так играли в сомнительное согласие. На унижения Хадсон не соглашался.  — Я чистый, — рыкнул он, и закатил глаза.  Губы напротив растянулись в улыбке.  — Сколько пальцев?  Все-таки, они и вправду были кармической парой. Кого бы Коннор не отыгрывал, и как бы себя ни вел, он всегда знал где нужно остановиться. И что спросить, чтобы щеки Хадсона налились румянцем. — Один… — Хорошо, умница, — прогундосил Илья, — хочу сам тебя раскрыть.  Они постояли пару секунд, сверля друг друга взглядами, будто боксеры на ринге. С самого начала Хадсон чувствовал, что проигрывает в этой борьбе, но стоило Илье сделал шаг навстречу, понял, насколько безнадежно. Наблюдая, как плавно двигается мощное, словно у дикого животного, тело, его снова окатил изнутри тупой первобытный страх.  Это отдавало чем-то нездоровым. У Хадсона не было причин бояться Илью, но почему-то колени тряслись. А член стоял. Как назло он, желая задать настроение, встретил Коннора в спортивках на голое тело, и прикрыть выпирающие в паху штаны было нечем.  Чем ближе Илья подходил, тем яростнее становился страх. Сначала Хадсону хотелось отступить — разорвать зрительный контакт, слегка увеличить дистанцию. Потом появилась идиотская мысль перемахнуть через диван. Казалось жизненно важным отгородиться от угрозы физически, чем-то большим и неподъемным. Когда Илья был уже на расстоянии вытянутой руки, мозги Хадсона разжижились окончательно, и он побежал.  В небольшой квартире разогнаться, тем более с такими габаритами, как у него, было нелегко. Он споткнулся о журнальный столик, чуть не сбил телевизор со стены, когда взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие. Илья налетел сзади, огромный и безжалостный. Крепко приложил о стену, навалился и вжал всем собой, не давая пошевелиться. Удар выбил из Хадсона весь дух, вместе с шокированных вскриком. Прозвучало жалко, и Илья засмеялся.  — Куда же ты, зайчик?  — Пошел на хрен, — прохрипел он, пытаясь оттолкнуться от стены.  Смех стал только громче и злее. Хадсон осознал, что кишки у него, от этого звука, завязываются в узел. Чувствовал он себя так, будто находился где-то между гипервентиляцией и обмороком.  Илья не снизошел до ответа. Он лишь прижался сильнее, и запустил руку Хадсону в волосы. Сжал пальцы и до боли натянул пряди, вынуждая откинуть голову.  — В этой игре есть только одно правило, да? Когда я говорю, ты делаешь. Без наигранных, — и он вдруг застонал, пародируя не то Хадсона, не то Шейна, — «ах, я не хочу», «ах, не надо».  Крепкая хватка в волосах не способствовала связным мыслям. Тело, жестко вжавшее его в стену, и чужой член у ягодиц, тоже. Хадсон все еще возился под Ильей, но уже без прежнего задора. Не до конца понимая хочет ли бороться, он все же прохрипел:  — Но я и правда…, не хочу тебя.  Вторая рука тут же опустилась вниз, и жестко сдавила член. Хадсон издал еще один жалкий звук, и обессиленно прижался лбом к стене, чтобы немного остудить полыхающее лицо.  — Лжец, — протянул Илья. Как они оказались на полу Хадсон не запомнил. Он уже слишком поплыл, чтобы понимать, что происходит. Мозг фиксировал лишь чувства и ощущения. Вот Илья сильнее тянет его за волосы. Вот грудь и живот ударяются о ковролин. Вот чужое горячее тело падает сверху, и снова вжимается пахом в ягодицы. Все еще разрываясь между паникой и желанием, Хадсон попытался отползти, но его дернули за штаны. Спортивки предательски съехали, оголяя задницу.  — Отъебись от меня. Отъебись, я не хочу.  Он чувствовал себя невероятно слабым, будто уменьшился в размерах. Разом скинул килограмм 40, снова став тощим и угловатым подростком.  — Это неправда, — промурлыкал ему на ухо Илья. — Ты жадная похотливая сучка. Ты хочешь и меня, и Коннора. Хочешь нас обоих присвоить себе, пометить, посадить на цепь и пользовать, когда тебе заблагорассудится. Не справляясь с захлестывающими эмоциями, Хадсон лишь застонал в ответ. И тут же получил обжигающий шлепок по ягодице. Громкий звук на секунду оглушил его.  — Сейчас я задам тебе вопрос, и ты очень хорошо подумаешь над ответом, да? Если ты скажешь то, что я хочу услышать, пути назад не будет. Я не остановлюсь. Я засуну в тебя член, и заставлю визжать. А потом ты обкончаешь этот гребаный ковролин, и как хороший мальчик, скажешь мне спасибо.  Илья перевернул его на спину, и навис сверху.  — Скажи имя! Скажи, как меня зовут! Вопрос ударил Хадсона в лицо. Он зажмурился, не желая смотреть в глаза напротив, и снова попытался отползти. Илья был к этому готов, и легко вдавил его обратно в пол. Долгие секунды они провели в тишине, пока Хадсон не нашел в себе сил раскрыть глаза.  Он надеялся, что выбирать не придется. Очень хотелось назвать короткое русское имя, но Коннор… Его милый Коннор этого не заслуживал. Еще час назад Хадсон искренне верил, что определился, и столкнуться с реальностью оказалось болезненнее, чем со стеной. Он думал, что сегодня они просто потрахаются, разыграв небольшое сопротивление. Потом, может, даже поржут над всем этим. Ему даже в голову не приходило, что Коннор решит довести свою идею с ролевой игрой до конца.  Довести бедного Хадсона до истерики.  Он вправду чувствовал, как накатывают слезы. В носу защипало. Невероятно сильное желание закрыть лицо руками вспыхнуло где-то за ребрами, и кольнуло сердце. Но он не мог позволить себе раскиснуть. За сведенными бровями, напряженной челюстью и рычащим акцентом скрывался Коннор. Должно быть, он чувствовал себя просто отвратительно, вынужденно натягивая на себе образ другого человека.  — Боже, ты, оказывается, такой идиот, — рыкнул Илья, и легко поднялся на ноги. Хадсон испуганно потянулся следом. Его оставляли лежать одного на полу. Полуголого. Со спущенными штанами. Он как никогда был близок к тому, чтобы разрыдаться. — Нет, пожал…, — его не стали слушать.  — Встань, и сними штаны. Потом иди в спальню. Я хочу, чтобы ты встал на колени, уткнулся своей пустой башкой в подушку, и вытянул руки вперед, ясно?  Возбуждение успело подугаснуть, но, когда Хадсон принял нужную позу, оно разгорелось снова. Тело окатил жар. Он без труда представил, что увидит Илья, когда вернется из ванной. Дырка, выставленная на показ, предвкушающие сжалась, и Хадсон застонал. Потерся головой о подушку, еще сильнее прогнулся, но за стенкой включился душ, и он расстроенно выдохнул. К нему никто не спешил. Очевидно, чрезмерным самокопанием он снова все испортил.  Спрятался ли Коннор в ванной, чтобы скрыть разочарование, или Илья сбежал туда стравить избыток агрессии, Хадсон не знал. Но они оба дали ему достаточно времени, чтобы подумать над этим.  Он вспомнил лицо Коннора, когда тот впервые заговорил с ним с русским акцентом вне съемочной площадки. Тогда они были еще никому не известными Сторри и Уильямсом. Сидели в Макдоналдсе, читали сценарий по ролям, давились дешевыми молочными коктейлями, потому что боялись пить что-то крепче воды перед первым съемочным днем. Казалось, с того момента прошли столетия, но Хадсон помнил каждую реплику, каждый поворот головы. Каждый вздох.  Коннор был невероятен уже тогда. Без грима, растрепанный, задумчиво и совершенно несексуально почесывающий щетину на подбородке, он легко становился Ильей. А потом так же легко, буквально за секунду, снова превращался в Коннора. Хадсон даже не сдержал восхищения, хотя перед встречей клялся себя контролировать, не виснуть на друге, будто малолетняя фанатка.  — Меня от этого акцента в дрожь бросает, чувак. Серьезно.  Коннор, предсказуемо, расплылся в широкой и благодарной улыбке, но лишь на пару секунд. Потом взял со стола стакан с коктейлем, отпил и, глядя на Хадсона поверх ободка, подмигнул. Глаза у него были холодные и жесткие, как лед катка, на который им предстояло скоро выйти.  И вот теперь, в спальне их небольшой съемной квартиры, Хадсон стоял коленями на кровати и ждал, пока его Коннор выйдет из душа. Поясница уже ныла от статичной позы, становилось холодно, но он не двигался, потому что должен был продемонстрировать всем собой, что готов. Готов сказать правильное имя, готов играть по правилам, готов быть хорошим и делать то, что скажут. Как они с самого начала, с самого первого дня их знакомства, и хотели.  Ему было так жаль потраченных впустую одиноких ночей. Наконец, к нему прижались сзади, обхватили руками за талию и потерлись о дырку. Хадсон прогнулся сильнее, хотя не думал, что есть куда. Ни для одной эротической сцены он настолько не старался.  — Илья, — голос сорвался, и имя перетекло во всхлип.  — Умница, детка. Очень хорошо.  Руки огладили его выгнутую спину, разведенные бедра. Илья отстранился, замер на мгновение, и, не успел Хадсон смутиться, что тот разглядывает его в этой раскрытой позе, сплюнул меж бедер. Слюна обожгла успевшее остыть тело. Илья слегка растер ее, кончиком пальца играясь с дрожащими мышцами, но тут же, не церемонясь, вставил палец. Движение вышло грубым, чересчур сухим, но Хадсон и не думал противиться. Его колотило, как в припадке. Бедра тряслись. Невыносимо хотелось податься назад, показать, насколько велико его желание.  За первым пальцем последовал второй. Потом третий. Илья не старался сделать больно, но и не нежничал. Растяжка была полностью лишена сексуального подтекста. В оглушающей тишине, прерывающейся только всхлипами и вскриками Хадсона, Илья готовил для себя просто тело. Кусок плоти, лишенный чувств и эмоций, ничего не ожидающий и не просящий. Не имеющий права голоса.  Хадсону пришлось вцепиться зубами в подушку, чтобы не начать визжать слишком рано. От ощущения, как внутри двигаются пальцы, как мышцы, неохотно, с натягом, поддаются давлению, у него поджимался живот и закатывались глаза. Илье, казалось, не нужно было касаться его как-то еще. Трогать соски, член или простату. Достаточно было растяжения от пальцев, и Хадсон уже готов был кончить. Когда Илья отстранился, его хватило только на задушенное:  — Пожалуйста … За спиной щелкнул крышкой бутылек со смазкой. Илья приставил тот прямо к дырке и выдавил, кажется, сразу половину. С силой вставил пальцы, прокрутил. Все захлюпало, и Хадсон откликнулся на это стоном, и очередной волной дрожи. Колени разъехались, бедра провалились глубже, вынуждая его еще сильнее выгнуть поясницу. Он так боялся потерять контакт с Ильей, его пальцы, что готов был переломиться в позвоночнике.  Отброшенная смазка скатилась с кровати, глухо стукнула о ковролин. Больше Илья не медлил, и не играл. Тяжело навалился сверху, сжал вытянутые над головой запястья, прихватил зубами холку, и въехал одним жестким слитным движением. Хадсон взвыл. Инстинкт приказал ему бежать, но дергаться было некуда. Его крепко держали распятым и насаженным до самых яиц. Илья медленно отвел бедра назад, и снова въехал. Сильно и безжалостно.  По щекам Хадсона покатились слезы. Он елозил по подушке, размазывая слюну, пытаясь свыкнуться с новым ощущением. Растяжение было настолько диким, что казалось, еще одно движение его убьет. Он скользил по простыне, весь мокрый и липкий. Смазка хлюпала, текла по бедрам и капала на одеяло. Темп ускорился. Илья отпустил запястья, и вместо этого сгреб Хадсона в охапку, будто тот ничего не весил. Уместил под собой, накрыл своим телом, и тяжело загнанно запыхтел на ухо.  У Хадсона не закрывался рот. Он стенал на одной ноте, не в силах пошевелиться. Не в состоянии попросить. Совершенно не соображая, что происходит. Где он и кто он. Удовольствие вымыло из его головы все имена и фамилии, даты и реплики сценария, проблемы и тревоги. Остались только ощущения липкого пота между телами, твердого члена внутри, переплетающихся пальцев рук.  Жар прокатился от копчика вверх по позвоночнику. Растекся по коже, в точности повторяя контуры тела Ильи. Хадсон взвизгнул, забился в крепкой хватке и плеснул белым на одеяло. Ему не дали упасть. Подтянули за бедра ближе, и снова въехали до основания, будто пытаясь выжечь изнутри клеймо. Сопротивляться не было сил, и он позволил Илье продолжить, послушно принимая толчки. — Ты в порядке? — только кончивший Коннор перевернул его на спину, и беспокойно заглянул в глаза.  У Хадсона горела поясница. Он не чувствовал ног, и рук. Жар будто расплавил его кости, сделав все тело мягким и бесформенным, как у медузы. Возможно, жар расплавил еще и мозги, потому что, увидев перед собой большие голубые глаза, он выпалил, не подумав:  — Я люблю тебя. — Я знаю, детка, — Коннор улыбнулся. — Я тебя тоже.  Он склонился и подарил ему нежный, почти целомудренный поцелуй.  — Что-нибудь болит?  Хадсон качнул головой, и успокоенный Коннор рухнул рядом. Они лежали бок о бок, соприкасаясь лишь пальцами, и смотрели в потолок.  — Ты… как? — Хадсон повернулся, разглядывая аккуратный профиль.  — Хорошо. — А мы?  Коннор тоже повернулся.  — Я захотел тебя, как только увидел на прослушивании. Захотел, чтобы ты был моим другом, чтобы мы разговаривали с утра и до вечера, пили вместе, снимались вместе. Захотел, чтобы ты поцеловал меня, облапал и завалил. Захотел скрутить тебя по рукам и ногам, ткнуть головой в матрас и трахать, пока ты не разрыдаешься. Захотел быть твоим Коннором. Твоим Ильей. Захотел тебя всего.  — Почему не сказал? Взгляд Хадсона бегал по лицу напротив. Растянутые в еле заметной улыбке губы. Не успевший сойти румянец. Спокойные голубые глаза. Кудрявый локон, упавший на лоб. Он бы смотрел на Коннора вечность.  — Ты был в отношениях. И разыгрывал из себя этого дерзкого развязного Уильямса, который настолько не гей, что может попросить фаната плюнуть ему в рот, — Коннор пожал плечами. — Я дал тебе время все осмыслить самому.  — Бог мой, Конни… — Да-да, звучит так, будто я очень хороший парень, но… Знаешь, что?  Он поднялся, и снова навис над Хадсоном, вынудив его откинуться на подушки.  — Что? — прошептал тот, не в силах оторвать взгляд от невозможно ярких голубых глаз. — С самого первого дня, я всегда знал… Кто бы ни получил роль, где бы мы ни оказались и с кем… Ты все равно в итоге выберешь меня. Я прав, Хадди? Я прав? Конечно, он был прав. Теперь Хадсон видел и себя, и Коннора не монолитными фигурами. Не высеченными в граните вечными статуями. Нет. Они были витражами. Разноцветными стеклами, оплетенными прожилками латуни. Каждая деталька, каждый цвет заслуживали внимания, будто были отдельными произведениями искусства. Будто замени их, и весь витраж потеряет свою прелесть. В конце концов, в Хадсоне всегда было немного Шейна, а в Конноре немного Ильи. И они неосознанно, как два равных по силе явления, тянулись друг к другу. Каждая их личность, какой бы дикой не была, и какими бы извращенными желаниями ни обладала, находила отклик в глазах напротив.  Не в силах справиться с чувствами, в одночасье накатившими на него, Хадсон перевернулся, и прижался к горячему липкому боку. Оба они были склизкими от пота, смазки и спермы, но так, будто, стало только лучше. Еще откровеннее. Еще ближе.  — Коннор? — шепнул он, обвиваясь вокруг него ногами и руками.  — М-м?  — Спасибо.  Может, увидь их родители, друзья, коллеги и фанаты, никто бы не понял. Ни их чувств друг к другу. Ни их игры.  Но кому какое дело, честно слово?  Кому какое дело?