Бинты судьбы

Бар назывался «Тихая гавань», хотя внутри всегда пахло виски и конфликтами. Чуя сидел за стойкой и мрачно крутил бокал. Рядом внезапно материализовался Дазай — как всегда, без приветствия, с лёгкой улыбкой человека, который знает, что его сейчас будут бить, и рад этому. — Чуя, ты грустишь? — пропел Осаму, пододвигаясь ближе. — Хочешь, я сделаю вид, что оскорбил твой рост, чтобы ты взбодрился? — Отвали, Дазай. — А если нет? Чуя резко развернулся на табурете. Они оказались так близко, что Чуя видел отражение собственных глаз в зрачках Дазая. — Слушай сюда, суицидальный маньяк. — Голос Чуи стал тихим и опасным. — Ты третий год ходишь за мной. Кофе, дурацкие заметки в рапортах, «случайные» встречи. Я не идиот. Скажи прямо: ты меня ненавидишь, хочешь трахнуть или убить? Дазай замер. На целую секунду его привычная маска «весёлого мертвеца» треснула. — Трахнуть, — сказал он наконец абсолютно серьёзно. — Потом убить. В обратном порядке не имеет смысла — ты тогда будешь холодным, а это неинтересно. А ненавидеть… — Дазай вдруг убрал улыбку совсем. — Ненавидеть тебя невозможно, Чуя. Ты единственный, кто заставляет меня хотеть не умирать завтра. И это бесит больше всего. Чуя открыл рот. Закрыл. Схватил бокал и одним глотком допил виски. — Ты псих, — выдохнул он. — Да, — согласился Дазай. — Но ты всё ещё здесь. Они сидели молча пять минут. Потом Чуя подвинул к Осаму свою закуску. — Ешь, идиот. И прекрати пялиться. Я подумаю над твоим… предложением. Не об убийстве, другое. Дазай улыбнулся — по-настоящему, без защиты. — Я подожду. Даже целую вечность. Но на следующий день проклятый Дазай, который уже три года как «случайно» покупал ему кофе каждое утро и «нечаянно» касался плечом в коридоре, заявил, что Чуя должен выбрать ему подарок на день рождения. Лично. Добровольно. Иначе Дазай «разрешит себе маленькую неприятную шалость». Чуя, разумеется, согласился. Чтобы потом пожалеть. Магазин назывался «Уголок важных безделушек» и пах ванилью и магией. Название такое странное, как и сам магазин. Пожилая продавщица с янтарными глазами хитро улыбнулась: — Ищете, чем привязать человека? Ошейники не продаём, но есть кое-что получше. Она протянула Чуе пару старых бинтов. Но не простых. На кончиках каждого вились крошечные узоры — почти как печать. — Это «Бинты судьбы», — пояснила она. — Если тот, кому вы их подарите, завяжет их на вашем запястье… вы всегда будете чувствовать друг друга. Даже сквозь миры. Но есть условие: действуют они только на настоящих врагов. Которые на самом деле — единственные родные люди. Чуя фыркнул. Подарить бинты Дазаю? Тот повесится от смеха. Или от счастья. С Дазаем никогда не угадаешь. Он купил их. Просто потому, что цвет подходил к пальто Дазая. И ничего больше. Может быть. В день рождения Чуя молча сунул свёрток в руки Осаму. Тот развернул бинты, замер на три удара сердца, а потом рассмеялся — не наигранно, а с каким-то пугающим восторгом. — Ты серьёзно? — спросил Дазай севшим голосом. — Чуя, это… омерзительно романтично. Я в полном восторге. — Просто возьми, идиот, — пробормотал Чуя, чувствуя, как горят уши. Но Дазай не стал смеяться дальше. Он осторожно — впервые в жизни осторожно — взял левую руку Чуи и начал наматывать бинт. Не туго, почти нежно. Кончик лёг на самую ямочку пульса. Мир качнулся. Чуя вдруг почувствовал Дазая. Не просто увидел — ощутил, как тот сдерживает дрожь в пальцах, как внутри у Осаму всё кричит от чувства одиночества, которое он привык называть «спокойствием». И понял: Дазай ждал этого три года. Ждал, что Чуя сам захочет остаться. — Ну как? — спросил Дазай тихо. — Всё ещё ненавидишь меня? Чуя выдохнул. А потом сделал то, чего никогда не делал: шагнул вперёд и уткнулся лбом в плечо Осаму. — Ненавижу, — сказал он. — Но теперь, кажется, навсегда. На самом деле Чуя тоже уже довольно давно был неравнодушен к своему ненавистному напарнику, и Дазай знал об этом. И о силе этих бинтов тоже знал, ведь сам хотел купить их, чтобы надеть на Чую, но думал, что тот будет против, поэтому просто ждал. И дождался. Через месяц они начали жить вместе. Да, Чуя принял то «предложение». Они хотели узнать получится ли из этого что-то, что приведет их к отношениям. Квартира была немаленькой, но бинты, к ужасу Чуи, работали даже сквозь стены. Он чувствовал, когда Дазай забывал поесть, когда не спал ночами или когда украдкой гладил его пальто в прихожей. — Ты жуткий сталкер, — заявил как-то Чуя, врываясь на кухню с кастрюлей супа, принесенный ему Дазаем, — Я не умру с голоду, даже если пропущу обед. — А вдруг? — улыбнулся Дазай, заматывая потуже бинты на своей руке. — Знаешь, я раньше думал, что счастье — это скучно. Ошибался. Счастье — это когда твой личный враг кидается в тебя тапком, потому что ты забыл закрыть тюбик с зубной пастой. Чуя закатил глаза, но тапок метнул. Дазай поймал. — Люблю тебя, Чуя, — сказал он просто. Без подколов, без театра. На секунду в кухне стало очень тихо. А потом Чуя, красный как помидор, буркнул: — Бинты… сними. Я и так рядом. — Не сниму, — ответил Дазай. — Никогда. И Чуя вдруг почувствовал, как его сердцебиение начало ускоряться. — Ну и ладно. Они так и остались сидеть на кухне: два бывших врага, связанные старыми бинтами, кофе и обещанием не уходить первым. Первая неделя совместного проживания была тяжелой. Утро. Дазай проснулся от того, что в него прилетела подушка. — Ты храпишь. — мрачно заявил Чуя с соседней кровати (они пока спали раздельно, «чтобы не передраться насмерть до завтрака»). — Неправда. Я элегантно посапываю. — Ты звучишь как грузовик, который застрял в гараже. Дазай приподнялся на локте, бинты на запястье слабо блеснули в утреннем свете. — Знаешь, Чуя, если мы будем жить вместе, тебе придётся смириться с моим храпом. Как я смирился с тем, что ты по утрам похож на злого хомяка. Подушка номер два прилетела точно в лицо. Десятый день совместного проживания был не легче. Чуя свято верил, что яйца варятся ровно семь минут. Дазай утверждал, что четыре с половиной. Аргумент «я младше, но опытнее» не работал, потому что Чуя в ответ напоминал, что Дазай вообще не должен есть ничего, кроме риса и самоубийственных мыслей. — Ты переварил яйца, — констатировал Дазай, глядя в тарелку с каменным лицом. — Они резиновые. Это преступление против кулинарии. — А ты пересолил суп вчера! — взвился Чуя. — Я пил воду всю ночь! — Это была любовь, — пафосно заявил Дазай. — Просто очень солёная. Чуя запустил в него варёным яйцом. Дазай поймал ртом. Прожевав, облизнулся и сказал: — М-м, резиновое, но твоими руками подано — вкуснее мишленовского. Чуя ушёл в ванную и не выходил десять минут. Дазай тихонько сварил новые яйца. Ровно четыре с половиной минуты. На двадцать первый день ночью хлынул ливень. Дазай внезапно проснулся от того, что кто-то вцепился ему в руку — не больно, но крепко. Чуя, которого разбудил гром, сидел на кровати Осаму, сжимая бинт на его запястье. — Ты чего? — сонно моргнул Дазай. — Ты… — Чуя сглотнул. — У тебя был кошмар. Я почувствовал через бинты. Ты задыхался во сне. Дазай не ответил. Подвинулся на другой конец кровати. Чуя молча лёг рядом. И Осаму, обняв рыжего напарника, сказал в темноту: — Я боюсь не грома, Чуя. Я боюсь, что однажды ты перестанешь чувствовать мои кошмары. — Не перестану, — буркнул Чуя. — Иди к чёрту. И спи уже. Он сам не заметил, как его рука легла на бок Дазая, обнимая в ответ. Оба постепенно погрузились в сон. Бинты на их запястьях начали слабо светиться, будто улыбались. Кое-что неожиданное случилось на 23-й день совместной жизни. Чуя мыл посуду (потому что Дазай, по его словам, «не доверял химии в посудомоечных средствах» — на самом деле просто ленился). Дазай, как обычно, стоял в дверях и мешал. — Отойди, — сказал Чуя, вытирая тарелку. — Ты загораживаешь свет из коридора. — Я загораживаю твоё одиночество, — пафосно ответил Дазай. — Без меня ты бы мыл посуду в тишине и грусти. — Я бы мыл посуду в тишине и радости. Дазай сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Чуя, не оборачиваясь, почувствовал его тепло — бинты на запястье слабо завибрировали, предупреждая: сейчас сделает глупость. — Чуя, — голос Дазая стал низким, без привычных ноток клоунады. — Повернись. — Занят. — Пожалуйста. Это «пожалуйста» сломало что-то в Чуе. Тяжело выдохнув, он повернулся. Дазай стоял так близко, что Чуя видел, как дрожат его ресницы. И понял: Осаму боится. Не смерти — отказа. — Ты чего замер? — хрипло спросил Чуя. — Обычно у тебя план на десять ходов вперёд. — На десять ходов — да. — Дазай нервно усмехнулся. — А на один шаг к тебе — никогда. Ты непредсказуем. Чуя вдруг разозлился. На эту вечную дазаевскую осторожность, которая пряталась за маской беспечности. И сам сделал шаг. Они столкнулись грудью. Чуя схватил Дазая за ворот рубашки. — Слушай сюда, идиот самоубийственный. Поцелуешь меня или нет? Решай за три секунды, но ты пожалеешь в случае выбора первого варианта. Дазай расплылся в самой искренней улыбке за всю жизнь. — Разрешите пожалеть, — выдохнул он и наклонился, приобнимая за талию. Их губы встретились под аккомпанемент падающей кастрюли, которую Чуя забыл убрать. Кастрюля с грохотом покатилась по полу, за ней — разделочная доска, а затем и Чуя, которого Дазай от неожиданности толкнул назад, и оба рухнули в гору чистого белья, которое Чуя только что сложил. — Ты… — прошипел Чуя, лёжа на спине в облаке носков и полотенец. На нём сверху сиял Дазай, растрёпанный и совершенно счастливый. — У нас был первый поцелуй под флагом кухонного хаоса, — сказал Дазай мечтательно. — Это идеально. Я запишу в дневник. — Убью, — пообещал Чуя, но не сдвинулся с места. И даже руку положил Дазаю на поясницу — чтобы тот не упал, конечно. Исключительно из соображений безопасности. Дазай чмокнул его в нос. — Ты мой любимый враг. — А ты мой… — Чуя запнулся, покраснел до корней волос и закончил: — …идиот. Слезь, я всё равно тебя люблю. Дазай не слез. И Чуе пришлось скинуть эту тушу силком под заливистый хохот Осаму. Через два месяца Чуя пришёл домой и застал Дазая… с коробкой котят. — Это что? — спросил Чуя ледяным тоном. — Лечение, — радостно ответил Дазай. — Ты говорил, что я слишком много думаю о смерти. Котята — это жизнь. И шерсть. И разрушенные шторы. — Зачем три? — Чтобы мы учились договариваться. Один кот — твой, второй — мой, третий — общий. Как наш бюджет. И чувства. Чуя постоял минуту. Потом сел на пол, и рыжий котёнок немедленно забрался ему на колени. — Если ты назовёшь моего «Картошкой» или что-то в этом роде, я убью тебя. — Его зовут «Чуя-младший». Он рыжий и кусается. Идеально. — Дазай. — раздраженно позвал его Накахара. — Люблю тебя. — быстро ответил, чтобы не продолжать разгорающийся конфликт. — …Я тоже. Идиот. Они так и сидели на полу посреди трёх мяукающих комков шерсти, бинты на запястьях переливались еле заметным светом, а за окном Йокогама шумела — равнодушная, огромная, но в эту секунду почему-то совершенно спокойная. Спустя ещё одну беспорядочную неделю Чуя решил устроить генеральную стирку. Дазай, который в тот момент принимал ванну с уткой (не спрашивайте), крикнул из пены: — Мои бинты не клади в машинку! Они ручной стирки! — Сам ты ручной стирки! — крикнул в ответ Чуя и сгрёб все бинты в барабан, включая те самые, магические. Машина зажужжала, закрехтела, а потом… засветилась фиолетовым. Чуя успел подумать: «Ну вот, опять Дазай во всём виноват», — и его выбросило из кухни прямиком в… вокзал Шибуя? Нет, это был офис Портовой мафии. Только почему-то вверх ногами. — Чуя, блять! — раздался голос Дазая откуда-то сверху (снизу? сбоку?). — Ты что наделал?! Оказалось, стиральная машина, смешав магию бинтов с кондиционером «Лавандовая мечта», создала портал, который выплёвывал их случайным образом в разные места Йокогамы — и каждый раз в нелепых позах. На этот раз Чуя приземлился в суши-ресторан на стол к мэру. Дазай — в аквариум с карпами. Карпы были в восторге. Дазай — не очень. Теперь уже Чуя оказался на крыше их дома, держа в руках похищенную стиральную машину (куда она делась из кухни — загадка). Дазай вывалился из её барабана в пижаме с оленями и с уткой под мышкой. — Ты… — прохрипел Дазай, выплёвывая лавандовую пену, — ты запустил магический резонанс через бытовую технику! Это даже для меня новый уровень идиотизма! — Я не специально! — взревел Чуя, пытаясь удержать машину, которая норовила открыть портал в женский туалет здания Вооруженного Детективного Агентства. — Отключай её! — Как?! Я не экзорцист! — Ты Дазай! Придумай что-нибудь! Дазай на секунду замер. Потом выхватил из машины свой бинт, тот самый, с Чуиной руки, и намотал его на барабан. Вторым движением достал мокрый носок и нахлобучил на панель управления. — Ну давай, — прошептал он машине. — Ты же хотела хаоса. Вот он я. Хаос в пижаме и с уткой. Машина жалобно пискнула. Портал схлопнулся. Бинты опали на пол, абсолютно чистые и пахнущие лавандой. Чуя рухнул на колени. — Никогда, — сказал он чеканно, — никогда больше не притронусь к твоим бинтам. — Спасибо, — Дазай вдруг подполз к нему. — Ты спас наш дом от вторжения карпов. Это было благородно. — Заткнись. — Иди сюда. Дазай обнял его за плечи. Они сидели на крыше, среди разбросанных носков и утки, и тихо смеялись. Стиральная машина мирно лежала в углу крыши, изредка выбрасывая мыльные пузыри. — Знаешь, — сказал Дазай, утыкаясь Чуе в плечо. — С тобой даже катастрофы — счастье. — Ты сентиментальный дурак. — Твой дурак. Чуя вздохнул и поцеловал его в макушку. — Ладно. Мой. А теперь отпусти меня, ты весь мокрый. Внизу Йокогама жила своей жизнью, не подозревая, что два самых опасных человека в городе только что проиграли битву стиральной машине. И были абсолютно счастливы. Да уж, эти бинты действительно являются судьбоносными.