Три года спустя

— Ольга Сергеевна! Здравствуйте! — до боли знакомый голос из её прошлого, которое она так старательно хотела забыть, стереть из памяти. Голос, который она слышала каждый месяц после его отъезда. — Здравствуйте! — приходится всё же обернуться, иначе придётся сказать, что с возрастом слух стал хуже, а в ответ услышать его колкую шутку. Слишком резкий поворот. Вадим Юрьевич и сам не был готов к этой встрече. Каждый вечер, проведённый в Москве с бокалом коньяка или виски, он старательно избавлялся от её образа у себя в голове, от снов, которые она превратила в наслаждение, но в то же время и в ад. Был уверен, что женщина, сидящая в его любимом ресторане, — очередная галлюцинация, какие посещали его после их расставания. Но, приближаясь всё ближе, осознавал одно: это она. Некогда его Ольга. — Какими судьбами в столицу? По делам? Или просто на отдых? — не спрашивая разрешения, присел к ней за столик. — По делам, — ей, в отличие от него, сохранять внутреннее спокойствие было сложно, поэтому ответ получился максимально коротким. Но… Ей лишь казалось, что Вадим Юрьевич забыл всё, что было между ними… Казалось… Осознав, что перед ним не очередной мираж, который он осязал на протяжении их расставания, его мозг очень живо, словно плёночная фотокамера, воспроизводил их вечера — как она выгибалась под ним на простынях его квартиры, как пахли её волосы — малиной и дождём, как хрипло шептала его имя, когда он доводил её до грани. И как после — ложилась на его плечо, позволяя утыкаться носом в макушку. Воспоминания, приносившие столько любви и одновременно боли, вновь саднили рану на сердце. Ольга же остановилась на одном конкретном моменте: финал их отношений. Саша Сокол и его чрезмерная общительность с ней, устройство её сначала к ним, в Политех, а затем он забрал её с собой. «Это моя дочь» — не может же быть такого? Он бы признался ей в этом давно. Что за глупые отмазки, далеко нелепые. «А вот что ты устроила с Егоровым старшим?» Вопрос так и остался без ответа. Если быть точнее — словесного ответа. Номинально же ответ был: пощёчина, которая очень сильно обожгла его щёку. — Как дочь? — она всё же решается на этот вопрос в надежде, что сейчас он расскажет ей правду. — Всё хорошо, готовится к свадьбе, — неужели и вправду Саша Сокол — дочка, а его чрезмерная забота — отцовская любовь? — А у тебя как? — А я стала бабушкой. — Тогда за красивую бабушку? — он поднимает фужер с вином, принесённым официантом в качестве презента всем гостям заведения. — Тут наверху есть отель. Очень хороший. А с утра — красивый вид на город, — наверное, следовало бы как можно дольше обрабатывать информацию, прежде чем её произносить, но, ощущая изучающий и поглощающий взгляд Казанцева, Ольге очень хочется вновь оказаться в его объятиях, почувствовать прикосновение его губ на своём теле, стонать от его поцелуев. Вадим Юрьевич понимает всё без слов. Оставляет на столе пятитысячную купюру, помогает ей встать, и они направляются на ресепшен, где он на своё имя бронирует номер «Люкс». Любой бы режиссёр, желающий снять кино без слов, позавидовал бы им: молча заходят вместе в лифт, также молча он нажимает нужную кнопку, а Ольга стоит слегка отдалённо, будто не с ним. Молча выходят вместе: Вадим идёт впереди, она за ним. Не включая свет, они проходят внутрь. Да и к чему он? Зачем, если Казанцев и так видит каждую чёрточку, каждый изгиб, который три года рисовал по памяти? Занавесил шторы, подошёл к Москвиной со спины, опаляя её слегка прохладное тело своим тёплым дыханием. Провёл пальцами по позвоночнику, сверху вниз, медленно, растягивая каждое прикосновение. Почувствовал, как по её телу прошёл электрический разряд, как оно покрылось мурашками — но не от холода. Поцеловал на уровне седьмого шейного позвонка, расстегнул молнию — платье упало к ногам своей хозяйки. — Повернись, — звучит его шёпот возле уха, следом она ощущает его поцелуй. Ольга поворачивается. Медленно, боясь упасть от нахлынувшего заряда страсти. Каждое её движение отзывается и саднит у Вадима Юрьевича где-то под рёбрами. Теперь они снова лицом к лицу, и в полумраке комнаты, освещаемой остаточным светом уличных фонарей, он видит то, что три года так старательно пытался выжечь из памяти: несравненный блеск её глаз, слегка прикушенную нижнюю губу, родинку над ключицей, которую когда-то целовал часами. Он не спрашивает разрешения. Просто максимально близко нарушает дистанцию, прижимает Ольгу к себе, словно смывая все те границы, что они старательно пытались возвести между собой за три года. Его ладонь целенаправленно путается в её волосах, а после он целует. Сначала почти невесомо — просто касание губ, проверка: не исчезнет ли, не растает ли, как те сотни галлюцинаций, которые встречали его одинокими московскими вечерами. Но Москвина отвечает. Отвечает так, что Вадим теряет контроль, что он полностью не может совладать с желанием обладать этой женщиной. Ему важно быть у неё в голове, у неё в сердце. Она первая углубляет поцелуй, и он чувствует вкус вина, её дыхания. Её руки по привычке легко и непринуждённо расправляются сначала с пуговицами на пиджаке, а после, сняв галстук, — ещё и с рубашкой. Её рука медленно скользит вниз, ощущая его достоинство. Он же в ответ до крови прикусывает её губу, а после сам зализывает кровоточащую рану. Казанцев подхватывает Ольгу под ягодицы, приподнимает, и она без сопротивления обвивает его ногами. Через несколько шагов она ощущает под собой прохладный шёлк простыни, который на контрасте играет с его обжигающими касаниями, умело расправляющимися с нижним бельём. А после он снимает с себя остатки одежды, вновь приближается и тонет, тонет в её взгляде. Вновь приближается, целует разгорячённое тело. Медленно губами спускается вниз, останавливаясь у пульсирующей артерии на шее, втягивает кожу, оставляя после себя засос — как отметку собственности. Спускается ниже, к груди. Вырисовывает языком круги вокруг сосков, пока Ольга Сергеевна не начинает выгибаться навстречу. Он берёт в рот сначала один сосок, прикусывает — она вскрикивает, вцепляется с новой силой ему в плечи. Потом второй — нежно, почти ласково, балансируя на абсолютном контрасте. Вадим Юрьевич входит в неё медленно, мучая себя, но давая возможность ей вновь вспомнить, как это — быть с ним единым целым. В ответ же Ольга проводит маникюром по его спине, чтобы воспоминания об их встрече ещё долго жгли не только его душу, но и тело. Она не закрывает глаз, устанавливает с Казанцевым зрительный контакт, пытается сдержать стоны, которые он так мастерски из неё выбивает, ускоряясь, вжимая её в матрас. — Вадим… Вадим… Он наклоняется, оставляя поцелуй на её губах, на её груди. Каждый его толчок вызывает из неё новый и новый стон. Его рука скользит между их телами, находит центр её удовольствия. Толчки, касания, губы — и Ольга выгибается дугой, закусывает ладонь, чтобы не закричать. Но Вадим убирает её руку: — Не надо. Я хочу слышать тебя. Твой голос. Он догоняет её через несколько толчков, замирая внутри, прижимаясь лбом к её лбу, тяжело дыша рваными выдохами прямо ей в губы. Отдышавшись, Казанцев смотрит прямо на неё — в надежде хотя бы чуть-чуть понять, что с ней, что у неё внутри, в сердце. Главное — не задать свой основной вопрос. Но вопрос всё равно непроизвольно, под влиянием сердца, вырывается: — Ты счастлива? Тогда, три года назад, Ольга Сергеевна не могла и взглянуть ему в глаза — всё время уворачивалась от его взгляда. Но дни, прошедшие без него, изменили её. Теперь всё иначе: она поднимает взгляд и прямо в глаза делает аналогичный выстрел, прямо в цель: — А ты?