Tene Me

      Зал после второй тренировки всегда дышит иначе. Сначала — остаточное тепло. Оно держится в полу, в воздухе, в стенах, как память о движении. Потом — тишина. Она не приходит сразу, она как будто накапливается, сгущается, становится ощутимой. Её можно почти потрогать. Я оставляю музыку включённой. Не из привычки — из необходимости. Без неё пространство начинает звучать слишком явно. Список на третью группу я просматриваю быстро. Не всматриваясь. Но взгляд всё равно цепляется. София.       Имя не задерживается — оно как будто остаётся внутри, даже когда я уже отворачиваюсь. Я знаю, что не должна об этом думать. Не сейчас. Не здесь. Я подхожу к станку. Провожу ладонью по перекладине. Холодной, ровной, без следов. Это простое движение всегда возвращает в тело. В настоящие границы.       Вдруг дверь открывается. Слишком рано. Я оборачиваюсь — и понимаю сразу. Не по лицу даже. По структуре движения. Она входит не как человек, который идёт на тренировку. А, скорее, как человек, который уже завершил.       Она подходит ближе. Без приветствия. И это отсутствие слова оказывается громче любого «привет».       Она достаёт из шоппера худи. Цвета выжженного апельсина. Я узнаю её сразу, ещё до того, как вижу имя. Просто потому что помню. Помню, как она восторженно восклицала — легко, почти слишком открыто — что это будет её любимая вещь в гардеробе за пару десятков прожитых лет. Помню, как недавно увидела её в ней. И тогда это показалось… каким-то знаком того, что всё ещё можно не разрушать окончательно.       Сейчас худи сложена неаккуратно. Как получилось. И в этом есть уже первый сдвиг. Она протягивает её. Ровно. Без колебания. Я смотрю — сначала на ткань, потом на чёрную надпись. София. Имя, прозвеневшее в моей голове, выглядит почти чужим. Слишком чётким. Слишком отдельным от меня. Она что-то произнесла, но мои уши отказывались это слышать. Я окаменело уставилась на худи. Оранжевый цвет вдруг стал каким-то режущим. — Что?.. — пытаюсь выдавить я, но слово не оформляется до конца во фразу, будто расплываясь мягким туманным незримым облачком по всему рту. — Я говорю, — она вздыхает, слегка устало и искренне улыбаясь мне, — Можешь оставить себе. И в этот момент пространство меняется. Не резко. Едва заметные чуткому глазу колебания из-за напряжения в воздухе. Но я вдруг понимаю сразу же всё: что вещь — её; что она куплена за её средства; что имя — её; что это не может быть «возвратом». И при этом — это именно он. Не в самой вещи таилось возвращение. Жест. Как будто девушка напротив меня извлекает себя из пространства, оставляя только оболочку. Я не беру. Не потому что не хочу — потому что не понимаю, как это принять. — Подожди… Слово звучит уже запоздало. Портнов бы меня за такое отчитал, в своей привычной манере. Хах. Забавный был преподаватель. Строгий, но справедливый. Одним словом, профессионал. Стойте-ка… София не останавливается. Молчит. Подходит и кладёт худи на станок. Движение короткое, почти резкое, но аккуратное.  Без корректировки. Без попытки «сделать красиво». Но и без хаотичного броска. Ткань чуть разъезжается и имя остаётся сверху — София. И это имя вдруг перестаёт совпадать с присутствием. Как будто оно осталось, а человек — уже нет. Я стою у станка, потупившись на яркий кусок ткани формирующий собой что-то, что, вроде бы, должно носиться. Гляжу на её имя. И было в этом что-то почти невыносимо точное: она не могла вернуть мне эту вещь по-настоящему, потому что вещь принадлежала ей. Но она всё равно вернула мне всё, что хотела отдать. — Прощай. — её мягкий голос резко вырывает меня из пучины собственных мыслей. Слово ложится точно. Аккуратная ровная точка опускается за ним вслед. Без эмоции. И от этого — только, чёрт возьми, тяжелее.       Она разворачивается по направлению к двери. А я остаюсь. Секунду-другую зал наполняет мертвая тишина. Будто время замедлилось, и её шаги кажутся такими медленными, но вот миг — и она уйдёт. Навсегда.       Музыка продолжает звучать, и от этого возникает странное ощущение: как будто мир не заметил изменения, которое уже произошло. Она открывает дверь. Делает шаг. И в этот момент внутри что-то смещается. Не мысль. Не решение. Как будто сама структура удержания разрушается. Я двигаюсь раньше, чем успеваю осознать. Срываюсь с места, словно дорисовываю запятую из точки. — Подожди… Слово догоняет движение, как и я догоняю её у самой двери, хватаю за руку, разворачиваю. И в этом повороте есть что-то необратимое. Она не успевает подготовиться. Не успевает закрыться. Я целую её.  Резко.  Слишком прямо.  Без перехода.        Как будто это не действие, а единственная возможная форма остановки. Как будто слова здесь уже невозможны. На долю секунды всё замирает. Я чувствую это — её остановку, её непонимание, её внутреннюю паузу, в которой ещё можно отступить.       Но она не отступает. Не сразу. Просто остаётся. И в этом «остается» пространство снова меняется. Не возвращается к прежнему. Становится другим.       Дверь за её спиной остаётся приоткрытой. И в этой самой открытости есть что-то тревожно точное: как будто выход всё ещё существует, но уже не единственный вариант.

***

      И где-то за пределами видимого остается незамеченный взгляд наблюдавшего за двумя своими студентками — бывшей и нынешней. На мгновение что-то изменилось в его лице — едва уловимо. Почти… улыбка. Сдержанная улыбка, как будто не для других, а для себя. И тут же — что-то ещё. Какое-то слабое движение. Тень чувства. Неужели Портнов плачет? Но вот только увидеть его слезу сейчас некому.