Дневник не для всех

Через день Хиссандра пришла в одно из самых известных мест, когда небо над Вечным городом только начинало розоветь, а туристы ещё спали в своих отелях. Воздух был прохладным, свежим. Она остановилась у внешней стены, провела ладонью по шершавому известняку и закрыла глаза. Здесь ощущалась очень мощная энергетика. Колизей. Энергия лилась из каждого камня, из каждой трещины, из каждой арки. Хиссандра чувствовала её всем телом как вибрацию. Души гладиаторов, зверей, рабов и зрителей, все они остались здесь. Прикованные к этому месту навсегда. Вечное сражение, которое никогда не заканчивается. Вечная боль, которая не находит покоя. — Бедняги, — прошептала Хиссандра, и в её голосе впервые прозвучало нечто, похожее на жалость. — Сколько вы уже здесь? Тысячу лет? Две? Вы заслужили отдых. Она вошла внутрь через одну из арок. Арена была пуста, ни людей, ни собак, ни охранников. Хиссандра спустилась вниз, на то место, где когда-то лилась кровь, и остановилась в центре. Здесь скопление душ было самым большим. Девушка чувствовала их. Они метались, сражались, умирали снова и снова, обновляя хронометраж иллюзии жизни, даже не осознавая, что смерть давно пришла. Хиссандра подняла руки, и на её ладонях вспыхнул зелёный свет. — Я отпущу вас, — сказала она вслух. — Вы достаточно страдали. Она закрыла глаза, используя мощное заклинание очищения. В ответ на него начали происходить странные вещи. Воздух задрожал. Песок на арене зашевелился, будто под ним что-то просыпалось. А потом, один за другим стали появляться они. Призраки. Прозрачные, мерцающие, едва видимые в утреннем свете. Гладиаторы в доспехах, с мечами и щитами. Звери с горящими глазами. Люди в тогах, застывшие в жестах ужаса или восторга. Все они смотрели на Хиссандру. Зелёный свет с её рук потёк в сторону духов, окутывая их, смягчая их черты. Лица, которые были искажены вечной агонией, начали разглаживаться. Плечи, сгорбленные от векового напряжения, расправлялись. Оружие падало из рук. Один за другим призраки начинали исчезать в покое. Они растворялись в воздухе, оставляя после себя лишь лёгкое тепло и благодарность, которую Хиссандра чувствовала сердцем. — Идите, — прошептала она. — Вы свободны. — Чистое зло не отпускает души. Оно их пожирает. Голос был старым, скрипучим, но твёрдым. Хиссандра открыла глаза и повернула голову. На верхнем ярусе, у самой арки, стояла старуха. Маленькая, сгорбленная, в чёрном плаще до пят и цветастом платке на голове. В руках старая сумка, какие носят бабки на рынках. Лицо в морщинах, глаза светлые, почти белые, но смотрят остро. Хиссандра не слышала, как она пришла. И это было странно. — Ты чувствуешь мой дух? Как интересно. — спросила Хиссандра. — Вижу и чувствую, — кивнула старуха. — И то, что ты делаешь. Отпускаешь тех, кто должен страдать. Это не твоё право. — А чьё? — Хиссандра нахмурилась. — Твоё? — Ничьё, — старуха покачала головой. — Так заведено. Они здесь за дело. Они убили. Их убили. Круг замкнут. — Круг, который никто не размыкал две тысячи лет, — голос Хиссандры стал холоднее. — Ты предлагаешь им страдать вечно? Может и твою душу заставить страдать также, чтобы изменить мнение? Мертвым тут не место. — Я предлагаю не вмешиваться в то, чего не понимаешь, — твёрдо ответила старуха. Хиссандра замолчала. Зелёный свет на её руках угас. Она закончила. Последние призраки исчезли, оставив после себя лишь тишину и удивительную лёгкость в воздухе. Арена опустела. По-настоящему, впервые за тысячи лет. Она повернулась к старухе лицом. — Я знаю и понимаю больше, чем ты думаешь, — сказала она. — Я старше этого города. Старше этих камней. Старше тех, кто их построил. Старуха усмехнулась. Без страха, без уважения. Как равная равному. — Старая ты, а глупая, — бросила она. — Добрые дела не смоют твои грехи. Ты убивала вчера. Ты убиваешь сегодня. А завтра убьёшь снова. И твоё сострадание к мёртвым не искупит того, что ты делаешь с живыми. Хиссандра могла уничтожить её. Одно движение и старуха рассыплется в прах, как те, в клубе. Но она не сделала этого. Не было смысла. — Ты не боишься меня, — сказала она, скорее утверждая, чем спрашивая. — А зачем? — пожала плечами старуха. — Если ты хочешь убить, то убьёшь. Я не убегу. Ноги уже не те. Но пока ты меня не тронула. Значит я тебе неинтересна. — Неинтересна, — честно сказала Хиссандра. — Ты старая. Слабая. В тебе нет жизни, которую стоит забирать. И тебе не стоит лезть туда, куда не следует. Смерть может показаться тебе облегчением, если я возьмусь за дело. — И пойду, — кивнула старуха. — Но напоследок скажу. Душа, что в тебе заперта — та, настоящая — она ещё жива. Я вижу её. Ты её не заглушишь. И когда-нибудь она проснётся. И спросит. За всё. Хиссандра замерла. Зелёные глаза сузились. — Проваливай, — повторила она, и в голосе появились нотки угрозы. Старуха развернулась и медленно, переваливаясь, побрела к выходу. На полпути остановилась, не оборачиваясь: — Будь осторожна, Хиссандра. Даже зло имеет границы. Если их переступить, можно исчезнуть. Навсегда. Она ушла. Её шаркающие шаги затихли в каменных коридорах, и на арене снова стало тихо. Хиссандра осталась одна. Она стояла в центре Колизея, чувствуя, как уходят последние отголоски освобождённых душ, и смотрела на восток, где вставало солнце.