Всё или ты

      Шан Цзунг думает. Много думает, слишком много для мага, пожирающего души и занимающегося захватом мира.       Шан Цзунг мало спит. Слишком мало для воина, и в снах его слишком много того, кого вообще не должно там быть. Сначала он убеждал себя, что думает о Лю Кане, потому что он его враг, соперник, главное препятствие на пути власти над миром. Над его миром. Логично же, да?       Логика испарилась в момент, когда в одном из видений он увидел, как горят глаза бога при виде любимой женщины. Зависть? Шан Цзунг не обременён такой мелочью, как любовь. Ревность? Кого ж ему ревновать, любовь Лю Кана — последняя вещь, которая ему нужна.       Он носит маски. Способность перевоплощаться в любой лик не только оружие, как оказалось. Иногда это ещё и проблема, например, как сейчас, когда он облачается в чужую кожу ради стратегических задач, но чувствует себя... Именно, как антагонист каждому живому существу. В особенности шайке Лю Кана, в особенности Лю Кану.       Вопрос «что он в ней нашёл» не оставляет Шан Цзунга в те самые дни, когда не хочется ни мира, ни войны, ни сладких новых душ, ни магии.       Он не знает, почему. Правда не знает. И именно это странное чувство толкает его сделать то, что абсолютно не нужно ни в рамках собственного величия, ни в плане по уничтожению мира. Хотя, конечно, последствия он ювелирно использует для собственной выгоды, в этом он не сомневается совершенно.       Пару чужих тел, пару бесполезных разговоров, пару фальшивых обещаний и признаний — кажется, небольшая цена ради исследовательского интереса и... Китаны в его собственной темнице.       Шан Цзунг знает, что если кто-либо поймёт или узнает — никакой захват не реализуется, но именно этот риск подогревает его эго проявить себя. Маг, словно паук, ткёт миллионы версий и последствий, аккуратно обходя само ядро такого поступка.       Свидание с Лю Каном.       Когда бог впервые посмотрел на него — в чужой коже, конечно — сложно описать, что испытал Шан Цзунг. Словно что-то потерял. Что-то упало, отвалилось, утонуло, сломалось молча, без противного хруста, с которым бы было куда лучше. Лю Кан улыбнулся — совершенно не так, как улыбается воинам Лин Куэй. Даже не так, как улыбается, зная, что победит в следующей битве. Это что-то предельно другое.       Пока Шан Цзунг откладывал это странное ощущение, чтобы не выйти из образа, Лю Кан наклонился.       Треск.       Хруст.       Взрыв.       Это не его поцелуй. Китаны. Но губы Лю Кана реалистичные, горячие, мягкие. Приятные. И чувство... такое странное. Когда бог притянул его за талию, Шан Цзунг непроизвольно чуть не выпустил образ, обернувшись собой, но в последнюю секунду удержал контроль.       Слишком много. Слишком неожиданно и много новой информации, которую Шан Цзунг так хотел узнать, но был очевидно к ней не готов. Благодаря хорошо подвешенному языку он сбежал со свидания, сославшись на какие-то там дела.       А потом долго сидел в своей резиденции, словно принцесса в башне. Только вот принцесса в темнице, а он и не принцесса вовсе. Не возлюбленная принцесса бога, создавшего эту вселенную. Сидел и думал. Конечно, думал.       Выпустить Китану можно. Стереть ей память, вернуть, где взял — с этим проблем нет, в иллюзиях он мастер, но последствия уже внутри. Внутри него.       И что с ними делать, он не знает. Что делать с этим щемящим чувством, не переводящимся в слова, с воспоминаниями тёплых губ Лю Кана и его ладоней, притягивающих ближе, тоже.       Это слишком странно.       Он прячется от солнца, занавешивает окна, не создаёт новых проблем, не строит новых планов. Ничего, пусть враги боятся этого затишься, думают, что это очередная уловка, а Шан Цзунг в это время...       Будет не делать ничего. Лежать в постели, пытаться выжечь эти воспоминания алкоголем, объяснять произошедшее, но как же можно объяснить любовь, когда ты её видел своими глазами? Когда пальцы бога нежно касались руки, его сбитое дыхание, его... потребность в ней. Это правда было? Ему правда нужна эта женщина? Зачем? Почему он к ней чувствует столько всего, почему он мягок с ней, почему он... словно не бог? Словно не тот самый защитник миров и страж справедливости, не воин и не верховное существо, владеющее магией огня.       Он просто... словно человек. Словно это какой-то другой Лю Кан, не тот, который громогласно заявляет, что мир под его защитой, не тот, который искусно владеет боевыми техниками Шаолиня, не тот, который отдаёт приказы приближенным. Такого Лю Кана Шан Цзунг не знает, даже не мог представить. А теперь не может не представлять тепло от его объятий, взгляд, полный нежности, ладони, даже в невесомом касании несущие ласку. Поцелуй. Боже. Как он целует Китану, да разве эта женщина достойна такого?!       В один из тёмных рассветов, которые Шан Цзунг не видит, но чует нутром, в голове рождается мысль, от которой хочется сбежать от самого себя.       «А если вернуться?»       «Попробовать ещё раз»       Встречный вопрос «зачем» остаётся без ответа. Это просто... интересное чувство. Это новый рычаг давления. Если бога отвергнет женщина, которую он любит, возможно, мир потеряет своего защитника. Но...       Шан Цзунг никогда не гнушался грязных методов, но понимание, что эти горящие глаза будут тухнуть, почему-то не приносит сладкого ощущения победы. Да, он сломает. Это ведь так легко, но.. Нет, он не хочет, чтобы Лю Кан страдал. Он хочет мир в своё пользование, но Лю Кан ведь не обязан страдать от этого. И он может продолжать любить свою женщину.       Где-то в другом мире. Ах да, в другом мире именно это и происходит. Они в любых таймлайнах вместе, и вот от этого факта закипает кровь. Если он не страдает там, может, страдания в этой временной ветке не помешают? Он ведь всё равно с ней, там, всё равно нежно её целует, ну так почему здесь ему должно быть жаль того, что Лю Кан это потеряет? Девку можно хоть убить, но...       Что-то не сходится. Шан Цзунг злой, исступленный стоит посреди комнаты, не зная, что это за странные противоречия. Он хочет навредить Лю Кану и не хочет одновременно. Он хочет убить Китану, но хочет, чтобы Лю Кан был таким же нежным и смотрел с любовью на него.       «На неё», поправляет себя мысленно. И морщится от отвращения.       Вечером он видит в зеркалу женщину, которую начинает ненавидеть больше мира, где ему нет места. Прикрывает глаза. Вспоминает тепло рук Лю Кана.       И идёт.       Идёт к богу огня снова, отчего-то панически боясь быть разоблачённым. Лю Кан всё такой же улыбчивый, спокойный и внимательный, и на чужих — своих — губах появляется та же улыбка. Спокойно. Хорошо. Можно не думать о завоевании мира и врагах, которых у него... половина вселенной. Можно просто смотреть, как бог влюблённо щурит глаза, смеётся, обнимает в каком-то саду, целует руки — ох, от этого Шан Цзунг чуть на колени не падает, — гладит лицо. Хочется расплакаться. Потому что это не он. Не его место. Никогда не было его.       Уничтожить этот мир хочется хотя бы из-за того, что ему не суждено получить этого тепла. А какой-то барышне королевских кровей, которая не сделала себя сама, не способна уничтожать живое, отдали Лю Кана с его поцелуями и любовью. Ох, он точно её убьёт. И уничтожит этот мир.       И пусть в других версиях Лю Кан его будет убивать хоть младенцем — так даже лучше, раз этот мир не в силах дать ему ничего хорошего. Умереть не больно, когда мир состоит из бесконечной борьбы и обиды.       Но именно сейчас Лю Кан спрашивает, что её тревожит, гладит ладони, как-то по-мальчишески прижимается губами к оголённому плечу и... голос такой... Китана явно этого не заслуживает.       Знал бы Лю Кан, чьи руки согревает. Именно эти руки в приступе горького вдохновения будут создавать новые проклятия, зелья, планы, срывать шторы с окон и вести себя ещё более озлобленно и высокомерно с врагами. Он их обойдёт. Что ж ему терять? Что ему терять в мире, который изначально его ненавидел?       Только встречи с Лю Каном.       Он уже не боится нежности, не шарахается от поцелуев. Он целует сам — голодно, истосковавшись, жадно, он хочет Лю Кана себе в руки даже больше, чем этот злой и холодный мир, сотворённый самим богом. Зачем он создал этот мир, лишив его магии? Ах да, чтобы он не уничтожил это место. Просчитался.       «Ошибся», вот что самозабвенно и гордо слетает с губ во время очередного поцелуя, поцелуя, когда уверенные ладони бога снимают королевские наряды с возлюбленной и гладят её волосы. «Ошибся» — эхом оседает на коже, где были горячие губы бога.       И Шан Цзунг млеет. Потому что Китана не могла такого сказать вне всякого контекста и так ядовито. Потому что ошибся именно он, не сдержав своих эмоций в момент, созданный их обнажать.       Над ухом слышится протяжный выдох Лю Кана. Шан Цзунг, кажется, начинает дрожать внутри. Ну, что ж, это конец. Ничего, всей этой нежности ему хватило, даже если он сам себя выдал так нелепо. Ему плевать. Он получил, что хотел. Осталось только Лю Кану узнать и уничтожить уже его. Ничего страшного. Он его всё равно целовал. Даже если в виде Китаны.       — Уверен?       Быстрее, чем Шан Цзунг осознаёт, что именно сказал Лю Кан и что вообще происходит, раздаётся звук пощёчины. Блять. Это пиздец. Это правда пиздец — пиздец и Шан Цзунгу, и Лю Кану, и этому миру. Потому что конкретно сейчас Шан Цзунг готов стереть мир за секунду, потому что именно сейчас он..       — Покажись.       Лю Кан дышит глубже, и вся нежность улечучивается — Шан Цзунг даже не успевает с ней попрощаться, времени нет, есть только желание придушить бога прямо в этой постели. А бог сверкает глазами, улыбается такой улыбкой, что закрыть глаза хочется, и..       И продолжает стягивать королевские тряпки с тела женщины, которая и не женщина совершенно, и оба это знают. И оба знают, что знают.       Маг цепляется за чужую кожу, силясь с ней словно срастись, пока горячие руки уже иначе, словно огонь просачивается через пальцы, желая сжечь заживо Шан Цзунга, быстрее и грубее стягивают одежду.       Шан Цзунг чувствует себя обнажённым. Не в плане тела, а... его раздели до души, до души, которой у него нет и не было никогда. Рывок — чтобы сбежать, чтобы оттолкнуть, чтобы перечеркнуть все эти свидания, но бог отчего-то толкает на кровать, и это даже пахнет чем-то таким болезненным, чего Шан Цзунг в жизни не ощущал. Лю Кан же добрый. Всегда был добрым, всегда..       В уши плавно втекает чужой рык. И придаёт магу сил выбраться из этой хватки, но вот проблема — он в теле женщины, которая физически слабее. И если он правда хочет вырваться, нужно скидывать эту оболочку, нужно что-то делать прямо сейчас, пока Лю Кан обжигает кусачими поцелуями до боли и стягивает женское бельё.       — Я..       Шан Цзунг хочет закрыть ему рот. Желательно, выбив все зубы, но вместо очередного удара почему-то подаётся вперёд, вгрызаясь ему в губы. Если это последний поцелуй — Шан Цзунг возьмёт от него всё. Он не знает, что делает Лю Кан и зачем, но это уже не важно, просто не важно, пока голодные звуки поцелуев отнимают дыхание, стирают все мысли, заставляют прижаться плотнее и... позволить, блять, позволить Лю Кану сделать то, о чём сам мечтать боялся.       Шан Цзунг не знал, что женщине может быть больно от проникновения, что женщину могут брать так по-животному, с такой жаждой и больной страстью, что тело ноет, заставляя хныкать от дискомфорта.       — Китану ты бы так не взял, — очередным ядовитым плевком, полным обиды, между вдохами, между поцелуями, между желанными сильными толчками.       — Китану я и не целую в саду, — и вот тут тело предательски дрожит, тает, словно ледышка, и Шан Цзунг не понимает, откуда влага на щеках. Что он говорит, что он делает, что он творит, блять, лишь бы не останавливался, и чтобы это донести наверняка, вскидывает таз, чтобы быть ближе, чтобы.. Глубже, Лю, ещё, давай...       Обжигающие поцелуи опускаются на шею, и Шан Цзунг искренне хочет, чтобы после губ бога кожа нахуй обугливалась. Чтобы кровать загорелась, вспыхнула, истлела, ровно как он сам.       Ещё.       Лю Кан толкается сильнее, и Шан Цзунгу даже не жаль отсутствия нежности — конечно, нежность ему не положена, только грубость, которой он и хочет сейчас.       Только вот в этой грубости есть что-то неожиданное. Желание. Неизвестное, сильное, полное удовольствия и бегущих по загривку мурашек.       — Ещё, пожалуйста.. — Шан Цзунг не узнаёт своего голоса, женского, слезливого, просящего. Молящего Лю Кана не заканчивать этот момент, и бог... ох, ну какой же он милосердный, он замедляется, заставляя ощутить что-то... Запредельное.       Они целуются не кусаче, больше влажно, голодно, как-то веет безвыходностью и отчаянием, но поцелуи не прекращаются. И когда Шан Цзунг готов взвыть от того, что этого всего слишком много, слишком близко, слишком хочется, Лю Кан его обнимает — и это что-то необъяснимое, потому что именно в этих руках Шан Цзунг с тихим вдохом отпускает контроль, стонет, мычит, плавно ведёт бёдрами, вжимаясь в горячую кожу бога, прижимает его к себе, и Лю Кан... позволяет. Успокаивающе шипит, целует в висок, шумно дышит, не позволяя себе рухнуть на него. Потому что тело Китаны — и Шан Цзунг держится за свою маску так отчаянно, как никогда.       — Ещё раз. Пожалуйста, — маг шепчет и слышит себя, свой голос, не женский, но не узнаёт снова.       Он потерял чужое лицо. И своё — тоже.       Лю Кан грузно дышит. В его голове нет ни одной мысли, только предположение цены этого момента. Никакой сравнимой цены он не находит. Что ж, мир он защитил. Иронично, грязно, но кто может осудить бога, спасшего мир даже таким безумным способом? Шан Цзунг, наверное, его ненавидит. Из-за того, что знал. Что позволил. Что продолжил, не отпустил, взял. И возьмёт снова, потому что такому «пожалуйста» не откажет ни одно живое существо, но Шан Цзунг явно будет думать о жалости.       Какой из него бог? Павший, разве что. Но Шан Цзунг льнёт к нему с какой-то отчаянной уязвимостью, видимо, понимая, что рассвет он вряд ли встретит. А встретит ли его Лю Кан? Как он сможет? Что он сделает с Шан Цзунгом теперь? Кто ж ещё будет решать эти вопросы, если не творец мира, но творец мира выбрал сбегать от ответственности в сад, поддерживая чужую иллюзию. Позволяя себе то, что не должен был, но не мог. Не мог.       И не может сейчас, слыша, как Шан Цзунг шмыгает носом. Ему нужно защитить свой мир от врага и врага от своего мира одновременно. Великолепная задача для бога, конечно. Но об этом он подумает чуть позже, а сейчас..       — Иди сюда, — горячим шёпотом и скрипом кровати.       И Шан Цзунг идёт. Не знает, зачем, но иначе уже не хочется, хочется просто лежать, обнимать Лю Кана, ощущать то, что никогда в жизни не было его — а сейчас сваливается то ли как дар, то ли проклятие, и маг знает, что на самом деле это именно проклятие. И просто принимает. Лю Кан хотел победить? Что ж, пусть забирает лавры. Так искусно уничтожить врага — да, Шан Цзунг с таким защитником мира никогда бы не уничтожил. В нежности бога он видит наказание, самое ужасное и самое справедливое, пробирающее до костей и заставляющее ненавидеть себя и всё до той степени, когда ничего не нужно. Если Лю Кан кинет его гнить в темнице — он откажется даже от воды.       Но сейчас он здесь. Рядом. И с ним так хорошо, целоваться с ним, слышать его дыхание, видеть, как он двигается, как хочет — именно его. Его. Его. Не Китану. Он знал с самого начала, видимо, специально довёл до точки невозврата, чтобы размазать в ноль. С таким не соперничают. И Шан Цзунг закрывает глаза — всё кончено. И он согласен на такую цену собственного слома.       Лю Кан смотрит — но откуда же Шан Цзунгу знать, что это не жалость, не гениальная пытка, не утверждение победителя? Он не может оставить обязанности бога. Не может перестать защищать мир. Не может признать Шан Цзунга как того, к кому намеренно шёл в сад, касался, даже зная, что это чужая кожа. Любил — потому что можно было. Потому что Шаг Цзунг не знал. Потому что и Шан Цзунгом не был, не тем, с которым они делят вселенную на двоих, словно дети игрушку. Потому что даже с Китаной всё сложнее, чем он думает, но разве это уже важно? Здесь даже не оправдаться — любое слово сломает или одного, или второго. Можно только вылить это всё в момент, целовать так осторожно, чтобы отдать всё, пока может, потому что когда он вернётся к обязанностям бога... Он не знает, что будет. Но сейчас он хочет, чтобы Шан Цзунг ощущал тепло. Ласку. Нежность. И какой-то абсурдный милый шёпот, и невесомые поцелуи, и дрожащее удовольствие, даже отравленное. Ему хочется успеть вложить в момент всё, что обычно люди вкладывают за годы любви — у них есть жалкие часы. И Лю Кан не знает, как полюбить его, чтобы он не сломался ни сейчас, ни потом. Чтобы принял. Чтобы поверил. Чтобы знал.       — Я создам другой таймлайн. И... — слово «изгоню» отчаянно проглатывается, силясь замениться синонимом. — И спрячу тебя там. Это будет твоё наказание. Возможно, лишу магии, ты же... снова попытаешься.       — Не попытаюсь, — Шан Цзунг выдаёт отстранённо, безразлично, отворачиваясь на другой бок, и Лю Кан сглатывает неприятный ком. Отвернулся. Никакой остроты, никакой мести, злобы. Никакого яда. Может, уйти с ним? Признаться, чтобы его исключили из богов, забрали магию, и как... эдемские предатели, остаться один на один с неизвестным новым миром. Потому что ему, кажется, ничего не нужно. Теперь всё как-то выглядит неестественно — защита мира, наказание вражеских магов. Он не достоин.       — Помоги мне.       Что ж, Шан Цзунг не может не повернуться обратно. Немо приподнимает ладонь, даже не зная, что он хочет сделать — коснуться? Плеснуть магией? Показать средний палец?       И Лю Кан, господи, почему у него такие горячие руки, перехватывает его ладонь. Кладёт себе на щеку.       — Давай... решим вместе.       Целует в середину ладони — с той же, сука, нежностью, с какой целовал Китану.       Не Китану.       Не Китану, чёрт возьми, и кладёт себе на грудь. Где гулко бьётся сердце.       Сердце бога этой вселенной, которую он мечтал уничтожить.