woof woof, wolf

      Полной луны боятся только недавно обращенные, еще нелепые щенки. Им сносит крышу еще задолго до того, как белесая подруга выплывет из-за чернющих облаков — суетиться начинают, чесаться, приговаривая, что это волк просится наружу, и на эмоциях рявкают-тявкают. Во всяком случае, в первое время Джисон вел себя именно так, пока Чан не сумел обуздать его пыл.       Сам Чан слабо помнит свое первое полнолуние. Да и воспоминания вряд ли отличаются от опыта сородичей. Все одинаково дикие, безумные и голые. Ну, пока тело полностью не сдастся зову и не обзаведется шерстью и мощными лапами.       Привыкший ходить без верха, Чан аккуратно складывает в сумку рубашку, вторую пару брюк — просто так, на всякий случай, — и выходит из хижины. Любопытство Джисона гаснет под строгим прищуром Чанбина, который этой ночью остается за старшего и следит за стаей. Чан почти не чувствует вины за свое отсутствие. Напоминает себе, что щенки давно научились контролировать свою силу. Его парни крепкие и умные, хорошие волки, и никакой прилив им не страшен.       А вот Чану почему-то так страшно. И страшно от того, что он догадывается, почему.       Слабые ветки ломаются под ногами, хрустят обиженно, и он намеренно давит их и шуршащую листву. Он хочет создать шум, хочет быть услышанным еще до того, как постучится в пока что запертую дверь и озвучит свою просьбу.       — Ты?       — Я.       Он понимает Сынмина, сам бы растерялся и замер на пороге. Не бывает ведь так, чтоб оборотень сам к охотнику в руки шел, верно?       А вот в их лесах, оказывается, бывает. И оборотень не просто приходит — он притаскивает несколько цепей, самых толстых и прочных, чтобы удобнее было его на привязи до утра держать.       Абсурд.       Поначалу Сынмин молчит. В сторону отходит, пропуская внутрь, кивком головы указывает на скромную кухоньку, где разливается теплый желтый свет, и рядом с одинокой кружкой на столе ставит вторую. Себе Сынмин наливает кофе, Чану — чай, и двигается по комнате так спокойно и уверенно, что Чан не может не удивиться.       В смысле, конечно, это его дом, рядом есть оружейная, наверняка и за поясом припрятан пистолет с серебряными пулями, но... разве ни на секунду ничего не екает? Не страшно поворачиваться к хищнику спиной, подставляя самое уязвимое место — затылок... с отчего-то вьющимися прядками, хотя волосы у Сынмина практически всегда прямые, сухие, а сейчас — блестящие от влаги...       Чан делает глубокий вдох. Хочет успокоиться, чувствует, что мысли ему не принадлежат, и ненароком втягивает естественный запах Сынмина полной грудью. Сынмин пахнет чистотой, мылом, кажется, и чабрецом, потому что пальцы только что заваривали небольшой чайник...       — Не надо, — он одергивает и себя, и Сынмина, готового растянуть чаепитие, глухо переступает босыми ступнями по деревянному полу.       Сынмин оборачивается через плечо, никак не меняясь в лице. Взглядом окидывает, оценивая внешний вид, и интересуется с абсолютным пониманием ситуации:       — Уже? Так быстро? Солнце еще сесть не успело.       — Я... кажется, да. Просто чувствую, и все.       Методичное бряканье ложки о кружку затихает. Сынмин оставляет попытки насладиться кофе, кивает и выходит из кухни, зная, что за ним обязательно последуют. На нем, в отличие от Чана, удобные тапки, все-таки обычные люди иначе реагируют на вечернюю прохладу. Хотя, учитывая все особенности Сынмина, скорее он сам терпеть не может контакт голой кожи с чем-то потенциально грязным.       Он и одежду закрытую предпочитает, причем всегда: на вылазки в лес выбирается в неброских штанах и куртках поверх свитера с горлом, выдавая себя разве что ростом и шорохом тканей и сумки, если совсем не повезет (кому-то другому, очевидно) — выстрелом. Дома он носит длинные шорты, практически закрывающие колени, а широкая футболка висит на нем белым пятном, подчеркивая только размах плеч и скрывая все остальное.       Туман в голове обретает вид, картинку даже — округлость бедер или их худобу, раз все остальное, что Чан у Сынмина когда-либо замечал, такое тонкое и длинное. Красные следы на медовых коленках Чан невольно додумывает сам и стискивает зубы.       Сынмину нужно бояться. Плевать, какой он меткий стрелок — за его спиной зверь, пока что облаченный в человеческую форму.       Лестница под ногами плаксиво поскрипывает, затем раздается скрежет тяжелой двери. Сынмин заходит первый, безошибочно находит ладонью выключатель, и лампа озаряет небольшой подвал. Чан первым делом косится на железную клетку, стоящую в углу, потом — на матрас и батарею напротив, пока длинные ноги охотника вышагивают к письменному столу. Сынмин не смотрит на него, ковыряется в полках сбоку, увлеченный поиском, скорее всего, цепей.       На гладкую поверхность стола ложится ладонь. Чан не решается коснуться Сынмина, переживает, что от него, уже вспотевшего и взъерошенного, такой жест покажется совсем недружеским. Он не теряется под густой темнотой чужого взгляда, объясняет:       — Если ты ищешь цепи, то не надо. У меня с собой.       Второй рукой Чан покрепче стискивает лямки рюкзака, протягивает, будто бы вместе с сумкой вручая и самого себя. Хотя... на самом деле, так и есть.       Непробиваемую маску Сынмина все-таки получается сломать — он удивляется, причудливым образом делая глаза даже не круглыми, а треугольными, и принимает подачку. Их пальцы соприкасаются на жалкие, ничтожные секунды, и Чан искренне не понимает: это у Сынмина холодные руки или у него кожа нагрелась настолько, что любая разница в температуре ощущается так отчетливо?       Но затем Сынмин притягивает рюкзак ближе к себе, и Чан одергивает ладонь. Контакт теряется.       На дне рюкзака, как и было обещано, лежит целая связка цепей. Сынмин ставит рюкзак себе в ноги, между тапок, и, сгибаясь напополам, дает четкую команду:       — Устраивайся, я сейчас подойду.       — Я помогу, — сопротивляется Чан, присаживаясь следом, уже на корточки. Ловит конец длинной цепи и пыхтит себе под нос, выжимая из себя всю сосредоточенность, на которую еще способен: — Там несколько штук, я взял, м-м, на всякий случай. Лучше ведь взять больше, чтоб осталось лишнее, чем понять, что тебе не хватает?       Внимательный прищур ему не мерещится, Сынмин действительно смотрит, на мгновение переставая шевелиться. Но всего на мгновение, ведь дальше следует глупая насмешка:       — Мог бы просто сказать, что не понял, куда грузить задницу — на матрас или в клетку. — Сынмин лукаво поглядывает из-под челки. — Если что, матрас твой.       С такой наглостью Чан сталкивается не впервые — в стае полным-полно младшеньких, любящих дразнить удачными и не очень шутками, взять хотя бы Джисона с Феликсом. Однако если на волчат можно рыкнуть, в зависимости от настроения — по-настоящему и так, для вида, то охотнику от его оскала ничего не будет.       Либо Чан не тому скалил зубы, раз Сынмин ни разу не пригрозил их вырвать. Напротив, фыркал только. Иногда... если, конечно, Чану не привиделось — засматривался.       — Матрас, значит? — Чан прикусывает губу, бросает взгляд в угол.       Замечает идеально постеленную простынь, от которой совсем не пахнет. Вообще ничем, кроме стирального порошка. Это у Чана забились ноздри или?...       — Иди уже, пока я не передумал.       — Ладно, матрас так матрас.       Сынмин поджимает губы, занятый распутыванием цепей, и Чан не задает лишних вопросов. Он весьма терпеливый волк, откладывает все нужное на потом и выпрямляется с тихим вздохом. Раз уж живот уже обнажен, то пора бы скинуть остальные тряпки, иначе возвращаться в стаю ему придется с голым задом и подбитой самооценкой.       Ему нравится думать, что свободный стул стоит рядом с матрасом не просто так. Хмыканье теряется на фоне щелканья ремня, и Чан спокойно расстегивает и пуговицу, и ширинку. Стаскивает с сильных ног штаны, складывает их несколько раз и оставляет на стуле аккуратной стопкой. К белью не прикасается, хотя ткань немного жалко. Просто за комфорт молодого охотника как-то волнительно.       И зря — Сынмин заботу либо не понимает, либо не принимает, и видит в этом жесте повод для нового смешка:       — Мог бы вообще не раздеваться, если стесняешься.       — Разве я похож на того, кто стесняется? — в тон ему отвечает Чан, вызывающе поднимая бровь.       Он уже знает ответ — нет. А потому усаживается на матрас совсем расслабленно, невзирая на наливающиеся тяжестью мышцы, прижимается поясницей к прохладной стене и еле слышно стонет от приятного ощущения. Ноги чуть разъезжаются в стороны, непроизвольно так, и точно между ними возникает еще одна пара.       Шорты. Колени.       Сынмин нависает над ним, ровный и четкий, словно нарисованная линия. В его пальцах мелькают цепи, измотанные не одним использованием, и Чан протягивает раскрытую ладонь.       — Давай, я сам.       Но все идет не так, как Чан представляет, и Сынмин не слушается — гремит цепями, бросая их на край матраса, и за протянутую руку хватается своей.       — Если бы ты хотел справиться сам, то не пришел бы ко мне.       Он корректирует позу Чана, подсказывая ему лечь и чуть повернуться. Крепко стискивает горячее запястье, ненавязчиво напоминая, что тоже сильный, тоже может дать отпор, и зверь внутри негодует.       Животина бесится, хочет посоревноваться, подавить и подчинить.       Чан же — жмурится до пятен перед глазами и позволяет себя вести.       Он не видит, только слышит и чувствует. Звон батареи, к которой его приковывают сначала за одну кисть, потом — за другую. Тяжелое дыхание над головой, потому что Сынмину приходится присесть и приблизиться, чтобы проверить, надежно ли закреплены пока что человеческие руки.       То, как матрас продавливается под еще одним весом, Чан чувствует ярче всех остальных мелочей. Глаза не слушаются, открываются без команды.       Сынмин совсем рядом, нависает и поджимает губы. Зверю не нравится видеть кого-то над собой, он не любит быть снизу, но Чан глушит низкий грудной звук. Оттягивает момент неизбежного жара и засматривается — с такого ракурса челка Сынмина перестает прикрывать кожу. Чан облизывается, будто бы может попробовать капельку пота с его лба.       Плохо. Как же плохо. Живот начинает припекать, грудь ходит ходуном. И самое дурное, что чувства особенно обостряются после того, как Сынмин оставляет его запястья в покое и отсаживается в сторону. Копошится в сумке — на этот раз уже в своей — и внимания на него не обращает, до боли серьезный.       Чан на пробу дергает руками, перепроверяя чужую работу. Оборотень смакует тонкую тень испуга, читающуюся в дрожи Сынмина. Чану от этого тошно. От всего, если честно.       — Туже, — не то просит, не то приказывает он, уже не способный на глубокое, ровное дыхание. — Это никуда не годится, я так точно вырвусь.       — Не вырвешься, я нормально закрепил, — спорит Сынмин, и вид его нахмуренных бровей успокаивает. Лучше это, чем страх.       — Не нужно «нормально», нужно так, чтобы я... блять.       Тело уже ломит, в теле уже тесно, и Чан открывает-закрывает рот — воздуха мало, и он не может надышаться, а вместе с этим боится, что грудная клетка не выдержит и просто лопнет. Это глупость, правда, с ним пока еще все в порядке, и можно даже взглянуть вниз, осмотреть свое тело и успокоиться, но Чан этого не делает. Знает, что не поможет.       Воображение разыгрывается, подкидывая ему на картины, на которых выкручивает его кости. Фантомной болью прошивает ноги и немного затекшие руки. Чан морщится, вдавливает затылок поглубже в матрас, будто надеясь пробить его насквозь и хорошенько приложиться о бетонный пол. С другой стороны, если он ударится и потеряет сознание, и превращение произойдет без его ведома...       ...блять. Какой только бред не придет в голову в последние минуты вменяемости.       Некогда чистая простынь прилипает к телу, повторяя изгибы тела Чана, когда он бесконтрольно ерзает. Липко и грязно, неприятно, и хорошо, что у Сынмина нет настолько чувствительного обоняния, чтобы уловить всю волчью вонь. Ему кажется, что от него уже за версту несет мокрой псиной.       Его стая без труда сумеет найти след вожака, отправившегося черт знает куда, и ладно, если Чана почувствуют его волки. Чужие. Дикие. Безоружные перед зовом природы, окрыленные матерью-луной. Вынюхают, что он переживает ночь не один.       С человеком.       С охотником.       С Сынмином.       Зубы стукаются друг о друга, когда Чан скорее хрипит, чем говорит:       — Что, мхм, что у тебя есть с собой? — он снова мажет языком по губам. — Чтобы за...защититься. Есть что-то?       Сынмин слишком молодой охотник, слишком глупый, раз не слышит в вопросах Чана нужного смысла.       — Не знаю, я пришел сюда с пустыми руками, чтобы меня съели. — и даже плечами пожимает.       Мелкий... мелкий... блять.       — Сынмин, я не... я не шучу, блять...       — Зато я шучу.       Ресницы смаргивают блики перед глазами, и Чан роняет голову на другую сторону, елозя щекой по простыни. Здесь тоже мокро. Пот или слюна? Да без разницы, одинаково мерзко. И Сынмину, схватившему его ровно под челюстью и угодившему пальцем в прозрачную полосу, тоже должно.       Ведомый чужой рукой, Чан поворачивает голову и встречается с ним взглядом. И черт бы побрал этого Сынмина, который смотрит на него так снисходительно.       — Ты правда думаешь, что я не умею обращаться с такими как ты? — он ведет ладонью выше и вдавливает пальцы в щеки, намеренно причиняя слабую, но отрезвляющую боль. Чан урчит, отдаваясь инстинкту. — Хватит задавать глупые вопросы, Чан, ты знал, куда и к кому идешь. Просто лежи и жди, пока не накроет. А если тебе что-то нужно — попроси.       О, Чан бы обязательно попросил, если бы знал, что ему может помочь.       Ему дурно от холода и тошно от жара. Пространства так много, что мало, но кожа ощущается тугой клеткой. Клетка... Он замечает ее, пустую, ненужную, и с губ слетает искренняя просьба:       — За...закрой меня там. Серьезно. — Чан прикладывает все силы, чтобы голос звучал тверже. — Закрой на всю ночь и уходи. Я знаю, о чем говорю.       Сынмин раздумывает недолго, продавливая матрас сбоку от мокрого полуголого тела.       — Это то, что тебе поможет?       — Это то, что поможет тебе.       — Тогда нет.       Секунда — и спасительное прикосновение исчезает. Ватная голова безвольно падает. С отчаянным мычанием Чан принимает наступивший эпизод слабости. Те самые мгновения, когда суставы перестает ломить и печь, а мышцы становятся желеобразными, сдуваясь и размякая под раскрасневшейся кожей. Тогда и мысли не путаются — развеиваются будто бы безмятежным ветром, оставляют в покое.       Так называемое затишье. Точно перед бурей.       Горячо.       Горячо, мокро, липко, мокро, горячо, не пошевелить рукой, зубы, горячо — холодно. Льется. Нет, не льется... заливает.       Чан крупно вздрагивает, наконец разлепляя веки — и тут же жмурится, потому что капли чего-то попадают как раз в глаза. Они стекают по носу, по щекам, и юркий язык вываливается, чтобы словить их самым кончиком.       — Это вода, — поясняет Сынмин, отнимая ото лба тряпку. — Видимо, не до конца отжал... Не пей, сейчас нормальное дам.       — Да мне и так, мхм... неплохо, — Чана хватает на глуповатую ухмылку.       Сынмин как обычно не слушает, сует под нос стакан и перехватывает свободной рукой под затылком, приподнимая голову. Контролирует каждый глоток, потихоньку вливая воду в приоткрытый рот, глаз с влажных губ не сводит. А Чан не сводит глаз с него, послушно осушая всю кружку.       — Лучше? — уточняет охотник, возвращаясь к тряпке и промакивая напряженный лоб. Проходится по вискам, по щекам, и Чан выдыхает через нос, прислушивается к своим ощущениям.       Обижать Сынмина не хочется. До отвратительной безрассудности остается всего ничего.       — Уходи, — язык не подводит, не заплетается, — зрелище так себе, серьезно, уходи. Надень на меня наручники, у тебя они должны быть, запри дверь и...       — Чан.       Рукам Сынмина Чан доверяет целиком и полностью, даже если они обхватывают пистолет или арбалет. Доверяет и в те моменты, когда Сынмин касается его резко и грубовато (хотя, справедливости ради, это впервые произошло этим вечером). Однако он абсолютно беззащитен перед неожиданной нежностью, ведь Сынмин приподнимает его лицо за подбородок и едва поглаживает подушечкой пальца.       — Луна делает тебя честным, а не опасным. По крайней мере, не для меня. И твой волк пришел ко мне, потому что понимает, что я справлюсь. И я даю тебе задачу, — коротким ногтем Сынмин почесывает румяную кожу, смотрит в упор, хотя у самого уши позорно мигают, — тоже это понять и расслабиться, пока есть возможность. Перестань пытаться контролировать то, что от тебя не зависит, а все остальное я сделаю сам.       Непривыкший выслушивать, а не раздавать команды, Чан осоловело моргает. Он рассчитывает, что Сынмин скажет что-нибудь еще, съязвит едва гнусавым от недавно прошедшей простуды — чертова ранняя весна — голосом, но он помалкивает. Только гладит измученное лицо, особое внимание уделяя переносице, от прикосновения к которой тянет сомкнуть глаза и провалиться в блаженную темноту.       Жалость это или взаимность — неясно, но Чан млеет. Задобренный волк — тоже.       Его все равно накрывает. Резко и гадко, как всегда, и изо рта рвутся постыдные звуки — от хриплого рева до воя отчаяния. Первый прилив самый страшный в своей жестокости, и Чана неизвестно сколько времени выворачивает до такой степени, что матрас отъезжает от стены на пару сантиметров.       Не помня ни себя, ни всех, кого он когда-либо знал, Чан набирает полную грудь и скулит. Ресницы склеивает солью, на языке оседает привкус металла, нижняя губа горит из-за укусов. Он даже не разбирает момент короткой передышки перед вторым приливом, лежит и терпит, последними крупицами адекватности понимая, что его по-детски острая обида на природу ничего не изменит.       Цикл бесконечный: он будет мучиться каждый месяц, будет сходить с ума и испытывать боль, а взамен — продолжит наслаждаться теми вещами, которые простому человеку недоступны. Сможет дальше обучать волчат, патрулировать лес, иногда — бегать наперегонки с необузданным ветром. Сможет учуять чужака, прикрыть мощным телом, исцелить даже самую мелкую рану.       В конце концов, он сможет защитить — и свою стаю, и невинных и непричастных к их тайной жизни людей.       Полюбившийся ему охотник Ким Сынмин в защите не нуждается и твердо дает это понять, но Чан все равно думает, что способен спасти и его. Это успокаивает и... совсем немного смешит, очевидно. Волк и охотник, какое глупое клише.       — Я так понимаю, тебя уже отпускает, — бормочет Сынмин, отзываясь на его хихиканье.       — ...чуть-чуть, — подтверждает Чан, отсмеявшись. Маленькая радость перед агонией. Точнее, между агонией и агонией. — Немного лучше, да... Сынмин?       — Да?       — Можно...       Чан коротко облизывается. Сынмин это замечает. И замирает взъерошенным воробьем.       — ...можно воды?       Сынмин оттаивает, отворачиваясь. У его ног стоит бутылка с водой, и Чана умиляет то, с каким сосредоточенным Сынмин лицом наливает ему полную кружку. Аж язык наружу выглядывает.       — Держи. А, точно, ты же не можешь.       На его губах появляется жалкая пародия на ухмылку. Затем Сынмин поит его с рук, уже по-хозяйски придерживая чужую голову и незаметно — наверное, он так хотел — играясь на кудряшками.       — Ты меня немного напугал.       — Как? — гнет брови Чан. — Если превращением, то я же говорил, что...       — Да нет. Просто подумал, что ты хочешь меня поцеловать.       Если бы Чан все еще пил, то он бы определенно подавился.       Во рту опять пересыхает, но уже по другой причине. Чан чуть ерзает на сыром матрасе, напрягает шею, чтобы приподнять голову самостоятельно, без чужой, хоть и приятной, руки, и спрашивает:       — А ты бы ответил, если бы я попросил?       — Если бы попросил?       — В смысле, если бы поцеловал.       — Первое слово дороже второго, Чан, — отмахивается Сынмин, поднимаясь на ноги.       Последнее, что помнит Чан перед вторым приливом — возвращение Сынмина с новой влажной тряпкой, трепетное прикосновение к плечам и груди и тихое ворчание:       — Спроси меня об этом, когда не будешь выглядеть как мокрая дворняга.       Зверь злится, выпуская когти, и вряд ли виной тому дешевая издевка. Чан обещает себе вернуться к этому разговору позже, когда его наконец отпустит.       А пока природа берет свое, и его несколько раз размазывает в поломанную воющую массу. Лишь к середине ночи он обнаруживает себя в волчьем обличии, и то случайно — хвост непроизвольно подергивается, реагируя на ладонь, ласково поглаживающую крупную голову. Сынмин не отказывается потрогать его шерсть и с неподдельным любопытством мнет уши, излишне чувствительные в такое непростое время.       Тогда хвост сильнее колотит матрас, и Сынмин понимающе кивает, отнимая пальцы от ушей. Вместо этого он жмет на мокрый нос, не осознавая, как Чану сносит крышу от запаха, и досиживает с ним до тех пор, пока усталость не накрывает измотанного оборотня долгожданным сном.       О наступлении утра говорят интуиция и шум наверху. Дверь распахнута, цепи аккуратно сложены в рюкзак. С кухни сладко тянет чаем, и на этот раз Чан его обязательно попробует.       Но для начала оденется. Белье все-таки не выдержало физических изменений, а Сынмин... наверное, видел вообще все, раз вытянул из-под него простынь и накинул сверху, по самую макушку.