Погасшее солнце

Она не помнит, как заснула. И не помнит, как проснулась. Просто открыла глаза – и поняла: что-то изменилось. Внутри стало тихо. Не то чтобы боль ушла. Нет. Боль осталась, но она стала далёкой, будто происходила не с ней, а с кем-то другим, на экране телевизора. Алёна сидит на кровати. Смотрит на серый свет за окном. Осеннее утро. Где-то за стеной тишина – родители уже ушли в магазин. Она встаёт. Идёт на кухню. Наливает чай. Не пьёт – просто держит кружку в руках, греет ладони. Смотрит на пар, который поднимается над чёрной водой. «Сегодня», – думает она. Не страшно. Не больно. Спокойно. Она допивает чай, моет кружку и идёт в свою комнату. На столе – дневник. На полу – рюкзак, брошенный со вчерашнего дня. В кармане куртки – горсть осколков. Алёна достаёт их. Кладёт на стол. Смотрит. Кулон с солнцем. Тот самый, который купила у старой бабушки. Который носила не снимая три года. Который вчера сломала Горели каблуком. Она думает о бабушке. О её беззубой улыбке. О словах: «Пусть всегда светит». «Солнце нельзя починить, – думает Алёна. – Но попробовать можно». Она идёт в ванную, достаёт из шкафчика тюбик суперклея. Возвращается в комнату. Садится за стол. Собирает осколки. Большие – поближе к центру. Маленькие – по краям. Пальцы дрожат, но Алёна дышит медленно и ровно, и дрожь уходит. Она наносит клей тонкой полоской. Соединяет края. Прижимает. Держит. Солнце собирается по кусочкам. Оно больше не идеальное. Трещины останутся навсегда. Но оно снова целое. Почти. Алёна смотрит на свою работу. Клей ещё не высох, блестит прозрачными разводами. Солнце в её руках – живое и мёртвое одновременно. Как она сама. Она берёт цепочку – ту самую, что порвалась вчера. Завязывает узелком. Продевает сквозь кольцо кулона. Надевает на шею. Кулон ложится на грудь, прямо на сердце. Холодный. Треснувший. Но свой. «Я тоже треснувшая, – думает Алёна. – Но я ещё здесь». Она одевается. Тёплый свитер – тот самый, старый. Джинсы. Кеды. Волосы собирает в низкий хвост – чтобы не мешали. Смотрит в зеркало. На неё смотрит девочка с карими глазами, в которых больше нет ни радости, ни света. Они просто карие. Уставшие. Но сегодня в них появилось что-то новое. Спокойствие. Настоящее, глубокое, как дно океана. Алёна берёт листок бумаги. Пишет. Коротко. Одну строчку. «Никого не вините. Я просто устала». Кладёт листок на стол рядом с дневником. Смотрит на дневник. Хочет взять его с собой. Но не берёт. «Пусть останется, – думает она. – Может быть, кто-нибудь прочитает. Может быть, поймёт». Она знает, что никто не поймёт. Но надежда – последнее, что умирает.

***

Школа встречает её привычным шумом. Коридоры. Голоса. Смех. Кто-то бежит, кто-то стоит у шкафчиков, кто-то жуёт на ходу. Алёна идёт медленно. Смотрит на всё, как в последний раз. Потому что это правда – последний раз. Она замечает детали, которые раньше не видела. Трещину на плитке у входа. Плакат с расписанием кружков, который висит криво. Цветок на подоконнике – засохший, его давно не поливали. «Никто не замечает, – думает Алёна. – Никто ничего не замечает». Она идёт в класс. Садится за свою парту. Достаёт тетрадь. Ручку. Рядом никто не садится. Как всегда. На первом уроке она не слушает. Смотрит в окно. Фудзияма – белая, величественная – видна даже сквозь мутное стекло. «Тысячи лет стоишь, – думает Алёна. – И ничего. Ничего с тобой не делается. А человек – он хрупкий. Одно движение – и всё». На втором уроке Горе заходит в класс. Она сегодня с распущенными волосами – фиолетовые пряди падают на плечи. Она красивая. Слишком красивая для того, кто носит в себе столько холода. Лиза садится через два ряда. Не смотрит на Алёну. Алёна смотрит на неё. В последний раз. «Я люблю тебя, – мысленно говорит она. – Я не знаю за что. Но я люблю. Прощай». Горе не оборачивается. Большая перемена. Алёна стоит у окна в коридоре. Рядом – компания Горе. Они смеются, обсуждают что-то. Алёна не вслушивается. – Солнышко, ты сегодня какая-то странная, – вдруг говорит одна из девушек. – Бледная. Не заболела? Алёна поворачивается. Улыбается – той самой отрепетированной улыбкой. – Нормально, – говорит она. – Не выспалась просто. – А, ну бывает, – девушка теряет интерес и отворачивается. Горе смотрит на Алёну. Взгляд скользит по лицу, задерживается на шее – там, где кулон. Треснувший. Склеенный. Горели замечает. Кривит губы. – Снова эта дрянь, – говорит она тихо, чтобы слышала только Алёна. – Ты вообще не понимаешь намёков? Алёна молчит. Смотрит на Лизу. В последний раз. – Поняла, – говорит она. – Всё поняла. Горе хмурится – что-то в голосе Алёны кажется ей не таким, как обычно. Но она не успевает спросить. Звенит звонок. Все идут на урок. Алёна идёт последней. Никто не смотрит на неё. Никто не знает, что это прощание.

***

После уроков она не идёт домой. Она идёт в сторону горы. Фудзияма манит её, как маяк. Белая вершина теряется в облаках. Алёна идёт по пустынным улицам, мимо домов, мимо магазинов, мимо людей, которые даже не поворачивают головы. Она идёт туда, где её точно никто не найдёт. Лес мертвецов. Аокигахара. Местные так называют эту рощу у подножия. Не из-за тишины. Из-за самоубийц, которые выбрали этот лес своим последним местом. Ветви сплетаются так плотно, что солнечный свет почти не пробивается. Тишина. Только ветер шуршит листьями. Алёна заходит в лес. Дорога знакомая – она гуляла здесь в детстве, когда мир ещё не был таким холодным. Тогда ей казалось, что лес – это живое существо, которое слушает и понимает. «Ты помнишь меня?» – спрашивает Алёна у старого дуба. Дуб молчит. Но Алёне кажется, что он кивает. Она идёт дальше. Находит поляну – ту самую, где когда-то сидела с книжкой, где учила слова песен, где мечтала о будущем. Садится на землю. Прислоняется спиной к шершавому стволу. Лес принимает её. Тишина окутывает, как одеяло. Алёна смотрит на небо – серое, низкое, осеннее. Сквозь ветки видны клочья облаков. Фудзияма здесь не видна, но она чувствует её – огромную, спокойную, вечную. «Вечная, – думает Алёна. – А я нет. Я просто точка. Маленькая точка, которую никто не заметил». Она проводит рукой по кулону. Солнце на груди. Треснувшее. Склеенное. – Прости, что не уберегла, – шепчет она. Кулон не отвечает. Алёна сидит долго. Считает листья. Слушает ветер. Смотрит, как падает одинокий лист – кружится, кружится, ложится на землю. «Листья умирают красиво, – думает она. – Может быть, у меня тоже получится». Она расстёгивает куртку. Снимает свитер – тот самый, тёплый, любимый. Остаётся в одной футболке. Холодно. Но она не чувствует. Она смотрит на свои руки. Тонкие. Бледные. На запястьях – голубые линии вен. «Внутри каждого человека течёт река, – думает Алёна. – Красная. Тёплая. Живая. По ней плывут мысли, чувства, боль. Если реку остановить – что останется?» Она достаёт из кармана то, что взяла утром. Маленький ножик – кухонный, острый, из ящика на кухне. Родители даже не заметят пропажи. Она думает о том, что будет дальше. Представляет: тёплая волна, которая накрывает с головой. Усталость, которая наконец-то отпускает. Река выходит из берегов – и становится морем. Бесконечным. Тёмным. Тихим. Алёна делает вдох. Выдох. Проводит лезвием по левому запястью. Река открывается. Красная, тёплая, живая. Боль приходит не сразу. Сначала – удивление. Потом – жжение. Потом – тепло, которое растекается по всему телу. Алёна не кричит. Не плачет. Она смотрит, как её жизнь вытекает из неё капля за каплей. Правая рука – тоже. Аккуратно, ровно. Не глубже, чем надо. Просто чтобы река текла быстрее. Лес молчит. Не судит. Не спасает. Она прислоняется спиной к дереву. Закрывает глаза. Кулон на груди – треснутое солнце – нагревается от её тела. Последнее тепло. «Пусть всегда светит», – вспоминает Алёна. Улыбается. – Прости, бабушка. Не получилось. Она думает о море. О кроликах. О песне, которую никому не спела. О Горе. «Я всё равно тебя любила». И всё. Река течёт. Тихая. Красная. Тёплая. Ветер шевелит листья. Где-то вдалеке кричит птица. Фудзияма стоит на горизонте – белая, молчаливая, равнодушная. Алёна больше не чувствует ни холода, ни боли. Только спокойствие. Она открывает глаза в последний раз. Смотрит на небо. – Темно, – шепчет она. – Как же темно. Закрывает глаза. Где то солнце? Солнце? А его больше нет.