В тот день сгорят небесные тела и вера наша побеждённой будет

***

      Порой Тасе кажется, что она перестанет верить. В себя, в людей, в будущее. Что одним палящим утром вера внутри иссякнет – сядет, совсем как батареи в коммуникационном отсеке – и ни останется в ней больше ничего человеческого. Ничего, за что хотелось бы бороться.       Порой Тася задумывается о том, есть ли в принципе смысл у их борьбы. Просыпаться каждый день – порой от воя сирен и тревожных криков – бежать из последних сил, брать в руки оружие и закручивать фильтр в противогазе. Бежать, стрелять и дышать. Повторение ритмичных движений, беспрекословное подчинение Жениным приказам. День за днём, раз за разом. Даже когда жар наполняет лёгкие расскалённой пылью, даже когда собственные руки прилипают к пластику от плавящихся рукояток, вынуждая обматывать хрупкую кожу в несколько слоёв повязок и бинтов.       Порой она задумывается, но эту мысль отбрасывает сразу же. Не потому, что верит в их спасение, а потому что иначе она сломается окончательно, развеется песком на ветру. Ведь тогда у неё ничего не останется. Её смысл жизни в борьбе, её цель – победа. Неважно, маленькая, или большая. Ведь только так она сможет сохранить веру – в себя, в людей, в будущее.       Она стоит напротив окна, наблюдая за уходящим за горизонт солнцем. Новое солнце совсем другое, больше почти в полтора раза и оставляет после себя кроваво-красное полотно на небе. Словно издевательски, заходит медленно и борется за право обжечь ещё хотя бы один лишний метр, а лучше – добить всё живое на этой планете. Новое солнце не рождает, а истребляет. Совсем как человек когда-то.       Механический голос часов сухо констатирует температуру на улице – двадцать восемь градусов по цельсии. Тася облегчённо вздыхает и поправляет ремешок на запястье – был пережит ещё один день.       Их комплекс начинают окутывать покровы ночи. Пожалуй, самое странное в порядках нового мира – это праздновать поднятие луны. Тася знает, что в древности люди делали из луны Бога и молились ей каждую ночь. Тогда людям не хватало знаний чтобы понять, как работает этот мир и откуда появилась луна. Тогда люди полагались лишь на веру от незнания.       Забавно, что сейчас они делают тоже самое от отчаяния. Когда знаний для решения проблемы не хватает, люди обращаются к вере.       Тася молча трясёт головой и выходит из комнаты. Её мысли, подобно нескончаемому водовороту, уносятся далеко за грани реальности. Порой она теряет целый пласт своей жизни, отвлечённая очередным рассуждением. Порой её за это ругают. В большинстве случаев Тася чувствует за это вину. Но порой – лишь в мимолётные мгновения – она искренне желает остаться в мире сладостных грёз навсегда. Там, где солнце всё ещё милостиво согревает, а люди не пытаются перерезать друг другу глотки.       Конечно, это “порой” растворяется в суете и бесконечной борьбе за выживание. Тася никогда не позволяет себе думать над этим дольше нескольких секунд. Она запирает эту порочную часть себя в далёких потёмках сознания и снова натягивает на лицо улыбку. Её оружие – это смех. Её борьба – это поддержка.       Каждый в их группе выполняет свою роль и только поэтому они всё ещё остались живы. Тася не колеблется, когда заполняет напряжённое пространство шуткой. Не раздумывает ни секунды, чтобы тихо рассмеяться даже в самой серьёзной ситуации. Она выполняет свою роль на максимум и, пожалуй, никогда об этом не жалеет. Их группа – это то единственное и сокровенное, в чём она никогда не сомневается.       Длинные коридоры сменяют друг друга, пока лабиринты поворотов ведут её в необходимую часть корпуса. На улице начинают появляться первые люди. Все они – по-настоящему счастливые, с улыбками на губах и коробками подмышкой – раскладывают столы и стулья, готовясь к ночным посиделкам. Это невольно вызывает улыбку и у самой Таси. Не привычную, – ту, которую видят все – а ту хрупкую и искреннюю, когда она перестаёт слишком много думать. Эта улыбка особенная – в ней и заключены все те остатки веры Таси – в себя, в людей, в будущее.       В поле зрения показывается лестница на крышу. Тася заметно оживляется и нетерпеливо перешагивает через две ступеньки. Металлическая дверь, ещё тёплая от дневного света, поддаётся на удивление легко, открывая ей вид на выжженную пустошь вокруг их комплекса. В нос ударяет сухой воздух и Тася слегка морщится, но не решается надеть респиратор. Есть в этом неподчинении что-то особенное – то самое человеческое, бунтующее против всей системы, даже во вред себе.       Она стоически терпит дискомфорт в носу и подходит к самому краю. Перила тоже тёплые, в некоторых местах даже горячие. Вместо того, чтобы опереться на них, Тася просто садится на пыльный бетон и поджимает под себя ноги.       Как бы странно это ни звучало, но ей нравится тепло. Нравится наблюдать, как играют солнечные зайчики на стенах, нравятся эти кроваво-красные закаты. Тася никому не признаётся, что даже в их умирающем мире видит нечто прекрасное и очаровывающее. Нечто за гранью этой гонки на выживание и катастроф мирового масштаба. Нечто…живое.       Её мысли прервал хлопок двери за спиной. В громких шагах Тася без труда узнаёт Лизу – даже сейчас они следуют чёткому ритму. Ещё через пару секунд девушка слышит шуршание ткани и тихое приземление рядом.       Лиза молчит, лишь коротко зевает и устраивается поудобнее. Солнце окончательно заходит за горизонт. Тася внимательно наблюдает за темнеющей небом и вдруг остро ощущает чужое присутствие под боком – тёплое и совсем не опасное. Она слегка поворачивает голову, пару долгих секунд смотрит на Лизу и как-то неловко отворачивается обратно. Это простой жест, это молчаливый контакт и проверка на то, что человек всё ещё рядом. Сама по себе, это мелочь незначительная, но для Таси это, считай, всё. Только благодаря таким незначительным мелочам она всё ещё держит себя на плаву.       – Сегодня прохладнее обычного. – Лиза говорит сухо, непривычно тихо. Обычно она – человек-пожар, которого слышно ещё за несколько секунд до того, как она сама появится. Обычно Лиза говорит всегда и везде, даёт каждому забавный позывной и в критических ситуациях всегда находит выход. Это, правда, всё обычно. Это – Лизина роль.       В таких же ситуациях, как эта, Лиза удивительно молчалива. Тася никогда не спрашивает, Лиза не говорит.       Где-то в глубине души Тасю терзает отчаянная мысль о том, что они всё равно все умрут и спрашивать просто нету смысла.       Вместо этого она просто согласно хмыкает.       Сегодня и вправду более прохладно. Она уверена, что на утреннем собрании Женя использует это как предлог, что их усилия не напрасны и планета потихоньку восстанавливается. Тася горько усмехнётся про себя и радостно согласится. Правда в том, что все они знают о неизбежности конца. Такие дни, как этот – всего лишь исключение и уже завтра на них обрушится жар в два раза сильнее и безжалостнее. Но это будет завтра, и сегодня Тася старается об этом не думать.       Хотя, признаться честно, получается из рода вон плохо.       Маленький неуёмный мозг Таси продолжает возвращаться к мыслям о будущем, вере и собственном отчаянии. Потому что глубоко, под слоем всех этих переживаний, скрывается истина – страх. Густой, липкий и обволакивающий. Страх долгой и мучительной смерти, страх того, что близкие ей люди умрут первее, страх того, что они все могут сдаться.       Страха так много, что Тася неосознанно напрягается. Лиза тихо откашливается.       – Ты в порядке? – слышится также тихо.       – Да. – машинально отчеканивает Тася.       И всё вокруг снова затихает.       Проходит минута, две, пять. Вдали слышен радостный смех выживших, а внутри Таси копошатся страхи червовые, разъедающие изнутри.       – Эй, Лиз. – наконец, не выдержав, зовёт Тася.       Девушка рядом лишь протяжно мычит – услышала и ждёт продолжения. Тася нервно сглатывает.       – Ты боишься смерти? – её голос неконтролируемо вздрагивает. – В плане, мы и так все умрём, но ты не боишься…именно конца? Самого этого момента?       Лиза долго молчит в ответ. Тася уже почти готова снова повернуться к ней, чтобы хотя бы попытаться понять, о чём та думает. Наконец, спустя почти минуту мучительного молчания, слышится голос ещё тише прежнего.       – Боюсь. Боюсь, что будет больно и одиноко. Но ещё больше боюсь, что умрут из-за меня. – в голосе Лизы слышится небольшая хрипотца – та самая, когда человек позволяет вырваться чему-то, что постоянно его терзает.       У Таси спирает дыхание. И не понятно, то ли от пыли в воздухе, то ли от чужих слов.       – Я тоже боюсь. Боюсь, что сама сдамся после чужой смерти. Просто не смогу собрать себя по кусочкам обратно и останусь лежать бесполезными осколками на полу.       Лиза согласно хмыкает и молча накрывает её ладонь своей. Просто, без пафоса и мотивационных речей.       И в этом действии есть эта противная искренность – живое напоминание об их человечности. То, что заставляет сердце внутри Таси непривычно сжаться теплым комочком и пронзить до самых кончиков пальцев. То, ради чего Тася продолжает бороться и верить – в себя, в людей, в будущее.

***

      Стоит помнить, что хорошее никогда не длится вечно. Спустя несколько дней после разговора на крыше, в комплексе умирают трое людей. Это происходит совсем глупо, на самом деле. Одна неточность в информировании, один приказ о передвижении в неправильном направлении и три мучительные смерти под завалами.       Тася не чувствует ничего, кроме леденящей пустоты. В противовес этому, её руки непрерывно трясутся. Она почти не знала этих людей – разница почти в восемь лет давала своё, но они по-настоящему радовались жизни и всегда подбадривали остальных. Сейчас, не слыша их радостного смеха вдалеке, Тася остро и отчётливо ощущает потерю. Словно ещё несколько маленьких звёздочек на небе навсегда потухли.       На этот раз, на крыше никого нету. Тася не выдерживает эту оглушительную тишину и спускается обратно в коридоры комплекса. По пути она пересекается с Женей и Алёной – обе стараются выдавить лёгкую улыбку и завести неприметный разговор. Тася отмахивается, ссылаясь на плохое самочувствие, и проходит дальше. Она знает, скольких усилий им сейчас стоит просто стоять на ногах. Каждая смерть для Жени воспринимается смертью частички её самой. И Алёна – всегда яркая и поддерживающая – трескается вслед за Женей, без права на дальнейшую реабилитацию.       Обе они – снаружи яркие и живые – сгорают изнутри от беспомощности и страха за своих людей. Тася видит это, но ничего не говорит. Это не её право, не её роль. Если она решит копнуть слишком глубоко – вся их выстроенная система рухнет в мгновение ока.       Поэтому Тася лишь улыбается и отшучивается, проходит мимо каждого встречного и старается убежать как можно дальше. Смерть витает в воздухе, как отчётливое напоминание неизбежного. Тася идёт всё дальше и дальше, пока спонтанно не останавливается напротив двери. И так и замирает.       Комната Лизы.       Тася сглатывает и неуверенно мнётся на пороге. Проблема не в том, чтобы войти. Проблема в том, что умерший экипаж был под управлением Лизы. И сейчас, зная всю подноготную, Тася застывает в неопределённости.       Это не страх, что-то более горькое. Как отчаяние, понимание и смирение. Как злость на себя и этот удушающий ком в горле. Как бессонные ночи и неутихающее чувство вины. Как то, перед чем страх меркнет и отходит на второй план.       Тася колеблется ещё секунды две, прежде чем постучать. Ответа не следует; за окном только свистит ветер. Тогда она осторожно приоткрывает дверь, замечая фигуру у окна, и неуверенно заходит внутрь. Звук закрывшейся двери должен был привлечь девушку, однако она остаётся в неподвижном положении, ничего не говоря.       Внутри Таси вспыхивает неприятное предчувствие. Она подходит к Лизе почти вплотную и делает глупость, ведь иначе это никак не назвать, – она обнимает её. Слабыми, всё ещё дрожащими руками накрывает чужие плечи, и это ощущается так…правильно, на каком-то инстинктивном уровне спокойно и безопасно. Неосознанно, она прижимает ближе, совсем как ребёнок, и краем уха слышит чужое сердцебиение.       Они обе продолжают стоять в своей молчаливой близости. Комнату освещает только свет луны из окна, а вдали слышится гул вентиляторов. Руки у Таси – холодные и дрожащие – замыкаются кольцом вокруг чужих плеч. Она не задаёт вопросов, не пытается успокоить и поддержать. Она просто стоит, как посреди поля битвы, готовая защищать Лизу до победного. Потому что у неё больше нет никого, кто бы знал о клыкастых страхах в её голове, кто мог бы понять её боль и позволить разделить свою.       Поэтому она стоит и, если понадобится, будет стоять хоть до следующей ночи.       Но где-то спустя полчаса тишины раздаётся тихое:       – Я люблю тебя. – от Лизы, и весь мир вокруг снова сжимается до этой самой маленькой, противной искренности.       Тася не отвечает, даже когда обнимает крепче и чувствует горячие слёзы на своих щеках. Они обе знают, что это означает – отчаяние, понимание и смирение.       Проигрыш.

***

      Через два дня Лизу найдут мёртвой в собственной комнате.       Тася с ледяным спокойствием будет стоять на похоронах. С двумя цветками в руке – взращённых в подвалах кампуса специально для этого – и короткой речью перед десятками выживших. Тася крепко обнимет Женю, утрёт несколько одиноких слезинок в присутствие Алёны и заскочит к Саше. Сядет напротив импровизированного надгробия, спросит как дела и попросит её сильно не ругаться на Лизу.       С удивительной пустотой она будет смотреть на процесс захоронения и прикусывать язык после каждого слова до конца дня.       И только поздно ночью, после всех необходимых процедур, она позволит себе расплакаться и крепко обнять себя за плечи, истерически нашёптывая “я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя” и пытаясь вырвать из своей груди этот тугой, обжигающий ком, подобный их солнцу. Она свернётся калачиком, вцепится ногтями в кожу, трескаясь и разлетаясь окончательно.       И всё только для того, чтобы на утро снова улыбнуться и отшутиться. Потому что Тася – отличная актриса и хороший член команды. Потому что страха в ней больше нет и никогда не будет       Даже если сама она ни во что уже не верит – ни в себя, ни в людей, ни в будущее.