Still with you

Холодной и морозной зимой, когда сквозь щели окон старых домов дует ледяной зимний ветер, всегда хочется тепла. Не то чтобы тёплой весны с расцветающими зелёными почками на недавно голых ветхих деревьях, когда птички радостно щебечут незатейливую песенку на птичьем языке, будто общаясь друг с другом своими песнями. Не то чтобы летнего солнышка, которое будет греть, зелёной травки и рой белых бабочек вперемешку с другими надоедливыми насекомыми. Не то чтобы тёплой осени с падающими листьями в виде красивого красочного листопада, погибающих листьев, упавших ещё совсем недавно на землю, слишком горячего кофе в маленькой незаметной кофейне на углу переулка с какой-нибудь тёплой неприторно сладкой булочкой. Не такого тепла хочется, а... человеческого, что ли? Хочется прыгать по лужам, искренне смеясь, и замечать, как появляются первые вербы на деревьях с кем-нибудь рядом весной. Хочется гулять тёплым летом, держась за руку с кем-то, кого незримо любишь. Хочется сидеть в тёплой кофейне на углу переулка и, держась за руки, пить слишком горячий кофе и болтать о чём-то, что только в голову взбредёт. Холодной и морозной зимой, когда сквозь щели окон старых домов дует ледяной зимний ветер, всегда хочется тепла, но не такого, о каком можно подумать в самом начале. Хочется человеческих тёплых объятий. Нежного, любимого человека рядом. Просто хотя бы чтобы согреться от холодной злой зимы-злодейки, из-за которой продрагаешь до костей и онемения в пальцах. Они расстались из-за глупой ссоры. Но может эта ссора была не такой уж и маленькой? За каждым сказанным словом стояла усталость. То, что навалилось на плечи двоих за последнее время, очень сдавливало и напрягало обоих. Одно сказанное слово, один плохой неудачный день, обычное плохое настроение у обоих, сплошное невезение с самого утра. Одна непомытая чашка от недопитого кофе холодным зимним вечером, и они оба не в настроении. Слово за словом. Ответ за ответом. Лишь плюшевый бурый мишка, когда-то подаренный парнем для своей девушки, с бантиком в чёрно-красную полоску на шее, был свидетелем их глупой ужасной ссоры. — А может нам вообще расстаться?! — крича на эмоциях, спросила девушка. Конечно это был риторический вопрос, на который ответ был не нужен. Но кто мог знать, что он ответит на него? — Знаешь, я с радостью! Хотя бы раздражителей меньше будет! — Отлично! Собранные наспех вещи. Хлопнувшая дверь. Начало вечного одиночества. Вечного одиночества, которое когда-нибудь должно закончиться. Наверное. Может быть. Алкоголь. Может быть, клуб с мимолётной встречей в постели с незнакомой девушкой. Желание забыться. Едва уловимое удовольствие, которое кажется однотонным в сером бесцветном дне, который похож на каждый последующий, каждый очередной. Непризнание того, что жалеешь, что скучаешь слишком сильно. Скучаешь так сильно, что кости изнутри ломаются, сердце не чувствуется, а вместо него коктейль из пустоты, смешанной с невыносимой содрогающей болью, шипами от завядших роз, что когда-то слишком красиво и пышно цвели, холода, одиночества, непризнания внутренних проблем и болезнью из-за нехватки знакомого, может, слишком родного человека. Нежелание что-либо делать, ведь не видно больше смысла. Эмоции... Нет сил натягивать очередные самодельные уже потресканные маски. Нет сил бороться. Ведь раньше эти старания и свержения гор, желание и стремление подниматься по крутой высокой лестнице были ради родного человека. Но раньше они даже не понимали этого. «Родного человека». Родного ли? Так легко потеряли друг друга. Ни слова после импульсивного тупого расставания. Молчание и пустота в душе. Может, пару водоёмов из слёз, пролитых ночью, от воспоминаний, что когда-то они засыпали вместе, и немного таких же водоёмов утром от мысли, что утро начинается с пустоты и холодного места рядом, а не с теплого ещё совсем сонного «Доброе утро» и нежного до упомрачения поцелуя в висок. Ну а может это и не судьба была вовсе? Она, наверное, сейчас и не вспоминает о нём, а он не вспоминает о ней. Оба, наверное, уже нашли друг другу замену, что в кучу раз лучше их. «Наверное, она и не скучает обо мне...» и «Наверное, он и не скучает обо мне». Каждый думает, что тот не думает и не скучает, а сами, того не признавая, загибаются друг без друга Как лампочка медленно потухает, и в комнате становится всё темнее, и темнее. А потом и вовсе становится темно оттого, что лампочка не выдержала и потухла. И наступает кромешная темнота. Пустота, сквозь которую невозможно что-то разглядеть. В отголосках памяти. В переулках сердца. Где-то, может, внутри они всё ещё вместе – рядом друг с другом. Снова смеются, снова болтают. Но не вернутся – они это знают. Она гордая, этот упрямый. Но может вернуться? Кто их, чёрт возьми, знает... Холодной и морозной зимой, сидя под пледом, который не греет от слова совсем, она и он прокручивают в мыслях тёплые воспоминания, которые обернулись шипами и колют слишком больно внутри сердца. Узел из шипов завязан слишком сильно, а нож, чтобы разрезать этот узел, есть только у неё для него и у него для неё. Но... Слишком много «Но». И если бы это «Но» было сделано из хрупкого хрустального стёклышка, оба прибежали бы и разбили бы это «Но». Безжалостно. Как можно быстрее. Но «Но» слишком прочное у обоих. Холодной и морозной зимой, когда продрагиваешь до костей под одеялом, что совсем не греет, когда пальцы немеют от недостатка тепла, что когда-то запомнилось и въелось куда-то слишком глубоко. Глубже, чем можно представить. Сердце онемевает от незабытого тепла второго сердца, в котором нуждается первое. Слишком нуждается. Слишком нужно. Настолько, что задыхаешься слезами и невысказанными словами, необъяснимыми эмоциями, комом в горле и желанием всё вернуть. Оба вспоминают, сидя в тёмной одинокой комнате в слишком мёртвой тишине, о том, что было когда-то раньше. Проскальзывают мысли и о том, как весной наблюдали, как с каждым днём верба расцветала и становилась зеленее, а птички щебетали всё громче и веселее. Как весной прыгали по лужам, громко смеясь, как маленькие дети. Как летом они встречали закат и первый рассвет. Как целовались ночи напролёт, не замечая, как время летит слишком быстро. Как пытались сосчитать рой бабочек, летающих вперемешку и будто баловавшихся и играющих между собой, с яркими красочными крыльями различных необычайно красивых цветов. Как оранжевой осенью он собрал ей букет из сухих листьев, которые она хранила очень долгое продолжительное время. Как после последней нудной пары выбегали из университета и забегали в ту самую тихую и спокойную кофейню на углу переулка. Как заказывали кофе, который был слишком горячим, и делили одну неприторно сладкую булочку пополам и ели её, откусывая по очереди. Как зимой лежали в обнимку и держались за руки. Её маленькие ладошки, намазанные кремом с запахом миндали и брауни, были вложены в его большие ладони, пальцами которых он нежно гладил её руки и аккуратно дул на них, чтобы хоть немного согреть. Но как только воспоминания доходят до зимы, слёзы снова начинают незаметно течь по замёрзшим щекам, падая с них куда-то вниз: то на одежду, то на кожу груди, когда-то на постель, и впоследствии, когда хозяин или хозяйка слёз заметит их, слёзы попадают на ладони, размазываясь по лицу, в попытках их вытереть. — Джи, сходи в круглосуточный за нори. Я сделаю кимпаб, ты совсем не ешь. — сказал внезапно ещё недавно пришедший друг с его отмазкой о якобы ссоре со своей девушкой. Заявил этот друг, что переночует у него. Парень вздохнул и накинул толстовку. Ночная весна. Одинокая. Безлюдная. Спокойная. Сочетается с пустотой внутри. Джисону напомнило это атмосферу романтичного фильма из восьмидесятых. Сейчас появится загадочная девушка, и парень влюбится с первого взгляда. Джисон безэмоционально усмехнулся своим мыслям и зашёл в круглосуточный. Окинул безразличным взглядом прилавки и подошёл к стеллажу, где обычно были аккуратно разложены пачки с нори. "Что за дефицит?" – подумал парень, увидев лишь одну одинокую пачку на прилавке, и тут же потянул к ней руку. Кончики пальцев встретились с кончиками пальцев другой руки. Нежная кожа. Тут же отдёрнутые руки у парня и девушки. Повёрнутая голова. Слишком долгий взгляд друг другу в глаза. По коже на всём теле пробежали мурашки даже от невесомого прикосновения. Это те самые руки, которые Джисон когда-то держал в своих руках. Те самые, которые всегда пахли миндалём и брауни. Мысли исчезли. Ком в горле стал большим сугробом, который не давал вырваться ни одному слову. А слов и не было. Все мысли испарились. Казалось, они слишком долго смотрят друг другу в глаза. Глаза, которые не встречали друг друга уже четыре месяца. Слишком большой срок для расставания. Слишком долго для таких чувств. Каких? Они сами не понимают каких. Но знают, что не могут терпеть обратную сторону в виде ледяной лавины, убийственной, которая закопает под себя и сметёт всё на своём пути. — Что ты здесь делаешь? — всё же получилось что-то выдавить из себя парню, даже не обдумав. Пусть это будет хоть что-то. Может, они рады друг друга видеть? А может, вовсе счастливы, после того как сами же пустили душу на семь кругов ада и обратно. Сейчас девушке хотелось не отрываясь смотреть в кофейные глаза напротив. А парню хотелось смотреть в пьюсовые глаза с чёрными едва заметными маленькими аккуратными точками внутри радужной оболочки. — Это общественное место. — только и смогла выдавить из себя девушка. Парень опустил взгляд. — Общественное... — тихо повторил ключевое слово, сказанное девушкой, Хан. Гордость... А что это вообще такое? В интернете гордость – это положительно окрашенная эмоция, отражающая положительную самооценку, чувство собственного достоинства, собственной ценности. Но если эту штуку оценивать под другим углом, то скажу, что она ломает чужие судьбы. Ломает людям счастье, планы и мечты. Гордость – это хорошо и плохо. Это пятьдесят на пятьдесят. Иногда, чтобы стать счастливым, надо побороть свою гордость и послать её куда подальше. Иногда надо найти в себе гордость и послать того, кто это заслуживает, куда подальше. Но в нашем случае гордостью зовётся то, что сломало их жизнь и их самих. Рука парня и рука девушки одновременно потянулись к единственной упаковке с нори. Одновременно взяли и не хотели отпускать. — Отдай. Я первая взяла. — тон девушки был равнодушный, спокойный. Резал по самому сердцу щипами и затягивал узел ещё сильнее, продолжая душить. Казалось, ещё немного и сейчас задохнёшься. Но парень решительно надумал сопротивляться. — Не отдам. Я первый её увидел. Соответственно, она моя. — Джисон ответил девушке ответным тоном. Таким же режущим шипами холодом, продолжая душить и девушку. Та лишь закатила глаза. — А ты всё такой же эгоист. Джисон нахмурил брови. Губы слегка дёрнулись. — А ты всё такая же упрямая... Как всегда. — Раз помнишь, что я упрямая, значит знаешь, что я не уступлю. — И ты всё ещё раздражаешь. Девушка не стала отвечать на это. Лишь легко ухмыльнулась. Оба знали, что они упрямые до одного. Не уступят друг другу. — Смотри, там сердечко! Девушка резко сделала удивлённый вид и показала назад куда-то за спину парня. Тот сразу же повернулся, ослабляя хватку на упаковке с нори. Девушка этим легко воспользовалась и спокойно забрала неприятно шуршащую пачку себе. И так было всегда. С самого первого раза при их первой встрече в университете на первом курсе. Второй раз. Третий. Четвёртый. Хан Джисон всегда вёлся на этот глупый фокус девушки, а та смеялась и всегда этим пользовалась. Удивлённое лицо сменилось разочарованием в себе от осознания того, что он опять почему-то повёлся на слишком глупую уловку девушки. Но когда он повернул нахмуренное лицо в сторону недавно стоящей напротив парня девушки, то уже лицезрел пустое место рядом и пустоту как в руке, так и в сердце, которое буквально мгновение назад было наполнено забытыми четыре месяца назад любовью, нежностью и слишком родным теплом. А в мыслях отдавалась последняя фраза, что была сказана девушкой. «Ты всё такой же, бельчонок». Бельчонок. Сердце дрогнуло. Пропустило слишком сильный удар. Будто давно похоронённое сердце ожило и пытается пробиться через клетку из рёбер, обмотанных кожей. Никто не называл его Бельчонком за последние четыре убийственных месяца. А сейчас он наконец-то это услышал. А удар сердца был настолько сильным, что Джисон еле устоял на ногах. Он мог бы поклясться: ещё бы чуть-чуть, и он бы упал на колени, содрогаясь. Хан проследил взглядом до кассы и увидел, как она расплачивается за пачку нори. Отдаёт деньги. Забирает покупку и кладёт в свою сумку маленькую упаковку. Выходит из магазина в холодную одинокую улицу. Джисон поборол свою гордость. Точнее, она сама испарилась. Может, в этом виноватом родном «Бельчонок». Может, она. Может, эти четыре месяца. А может, она просто взяла нож и разрезала шипы на сердце, что после пропустило такой сильный болезненный удар в лёгких? Джисон не думал. Он просто побежал за ней, пока не упустил шанс. Он больше не хотел страдать. С него хватит. Больше нельзя так. Девушка вышла и, не успев пройти и нескольких метров, как её догнал и повернул за плечо в свою сторону Джисон. Ни секунды не медлив, парень прижался к её мягким, искусанным за последнее время губам. Нежно. Чувственно. Так, как никогда раньше. Выплёскивая всю ту боль, что таилась в душах обоих за эти адские четыре месяца страданий и рвущейся наружу боли, что разрывала всё на мелкие осколки хрупкой вазы рядом с собой. Если бы девушка не убрала ту упаковку с нори в сумку, о которой они уже и думать забыли, но за которую так сильно, казалось бы, боролись, клянусь, она бы упала бы на асфальт сразу же, как Джисон прикоснулся к плечу девушки. Одна рука парня покоилась на затылке девушки, другая же держала со спины за талию. Девушка же, обмякнув в родных руках, которые не ощущала ужасно продолжительное время, обвила руками шею парня, углубляясь в поцелуй и отдаваясь порыву чувств. Он держал её так, будто это самое драгоценное сокровище во всём белом свете. Для него. Они забыли обо всём в этот момент, и единственное, чего хотелось обоим – это снова ощутить тепло в объятиях друг друга. Оба с самого начала не любили показывать свои чувства, эмоции и переживания. Они и не умели. Они не любили говорить об этом. Наверное, это и был зародыш, семя, которое возрадилось в ссору и продолжительное расставание. Но сейчас оба буквально выплёскивали друг другу в поцелуе все свои чувства. Может, Джисон поступил слишком грубо и импульсивно. Вы скажете, где твои манеры, Хан Джисон? Но на этот вопрос я бы ответила вопросом. Вопрос же является таким: «А вы бы, чувствуя такое извержение эмоций, думали бы об этикете и манерах? Манеры не стенка, подвинуться». В тот момент Джисон думал лишь об одном: «Я должен вернуть её себе». Решительный и слишком нуждающийся. Он, может, и пытался выглядеть небрежным и равнодушным, но его глаза говорили о его внутреннем беспокойстве. Даже разум перешёл на сторону сердца. А любовь — стена такая, что даже самый прочный камень, к примеру бриллиант, не сможет обработать её. Её ничем не сдвинешь. Но маленькое пёрышко, что носит себе название «предательство», одним лишь прикосновением может разрушить прочную стену. Недавно, смотря на этих двоих, можно было подумать, что такое невесомое, казалось бы, пёрышко названо гордостью, которое случайно упало на прочную стену... Никакая гордость не разрушит настоящую любовь. В тот же момент, когда оба утонули в друг друге. В тот же момент, когда оба были на последней грани своих чувств и эмоций. Когда тишина была не удушающей, шум листвы, с которой играл весенний ночной ветерок, не придавал никакого значения. Когда существовали лишь они, а всё вокруг стало лишь ненужной оболочкой воздушного мыльного шара, который испарился и улетел куда-то ввысь. В тот же момент, когда поцелуй неизвестно сколько уже продолжался, пошёл сильный ливень. Облака затянули всё вокруг. На улице было прохладно, и к этому прибавился холод ледяного дождя. Дождь обволакивал ледяными каплями обоих с ног до головы, пробираясь под одежду, в поцелуй и в самые сердца, будто промывая душу от грязной черной боли. Их чувства — это не просто тело к телу, это душа к душе, поэтому их так тянет друг к другу. Джисон зарылся пальцами в мокрые спутанные волосы девушки, нежно оглаживая большим пальцем кожу на затылке. Щеками Хан ощущал ледяную влагу крупных капель, что больно ударяли по лицу. Но вдруг сквозь ледяной дождь парень ощутил щеками горячую одинокую каплю, теряющуюся в ледяных множественных каплях. Она плачет. Сердце дрогнуло от осознания. Ладони переместились на щёки девушки, нежно оглаживая их большими пальцами. Он ненавидел, когда ей больно. Тем более, если в этой боли виноват он сам. Ужасно. Невыносимо. Мерзко от этих мыслей. Сердце сжималось до минимума и продолжало на максимуме колотиться. При осознании того, что она плачет и ей больно, парню тоже хотелось плакать. Вскоре ли, не знаю, пара отстранилась друг от друга буквально на пару сантиметров. Они смотрели друг другу в глаза сквозь быстро летящие капли дождя. — Не плачь. Прошу тебя. — прошептал Джисон, смотря в полные слёз глаза девушки. — Я слишком соскучилась... Прости... — это было извинение не за слёзы. Это было извинение за причинённую боль. Парень прикрыл глаза и отрицательно тихонько покачал головой, как бы говоря этим, что тот тоже в этом виноват. Джисон притянул её ближе к себе в крепкие объятия, утыкаясь носом в точку на затылке, кладя подбородок на плечо девушки, пряча лицо в её мокрых волосах. — Я тоже... Очень сильно скучал. Очень сильно. Больше, чем ты можешь себе представить... — казалось бы, обычная фраза, но только если не трогаешь до самых костей, пробираясь в самые недра сердца. Девушка резко закрыла книгу и бросила её на кровать. Притянула к себе свою мягкую игрушку – плюшевого бурого мишку с бантиком в чёрно-красную клетку на шее. — Мам.. — тускло тихо позвала девочка маму. — М? — отозвалась мама. — Почему эта книга самая грустная из всех, что ты писала? Слишком больно такое читать, зная, что главный герой умер в конце. Мама девочки вздохнула. «Потому что она основана на реальных событиях. И твой папа был самым лучшим человеком в моей жизни», — подумала женщина, а потом нежно улыбнулась и ответила дочке: — Книга – это часть души автора. Я лишь хотела этим сказать, что нужно беречь людей, которых очень любишь. И я тебя люблю, солнышко. Ничего же такого. Смотри, медвежонок ведь не плачет. Женщина взяла медведя за одну из лап и помахала ею в воздухе. Девочка улыбнулась. — Кто подарил тебе этого медведя? — Самый лучший человек. — нежно ответила мама своей дочке, целуя её в лоб и укладывая в постель, отдавая в объятия плюшевого медвежонка. — Папа? — Папа. — тихо ответила женщина. Девочка коротко кивнула и прикрыла глаза, получая ещё один нежный поцелуй в висок. Она представила, каким был её отец. Наверное, очень любил маму. Ухаживал за ней и никогда не давал в обиду. А женщина знала — Хан Джисон всё ещё с ней. Всё ещё сохранён в её сердце. Несмотря ни на что.