It was not just a situationship

Илья до встречи с Петей, кажется, не жил. Нет, он не мог назвать свою жизнь просто существованием: у него были друзья, семья и любимое дело. Даже слишком любимое. Наверное, в этом и была проблема. Илья был одержим фигурным катанием с детства. Все началось с восхищения родителями. Хотелось пойти по их стопам, продолжить династию. Потом у него начало получаться — талант! — и вот тогда пути назад уже не было. Илья по жизни был очень упертым человеком: захотел заниматься фигурным катанием — занялся, понял, что есть шанс стать чемпионом — стал. Его упрямства, наверное, хватило бы на десятерых, и Илья, даже без выдающихся способностей, выгрыз бы себе место к вершине. Он бы не пережил, если бы смог стать только посредственным фигуристом. Так вот, он был всю жизнь увлечен катанием. Биться об лед, чтобы в конце концов воспарить, стало смыслом его жизни. Но потом появился Петр. Вернее появился он даже чуть позже, чем начал интересовать Илью, потому что первым, что привлекло Малинина, стал Петин инстаграм. Илья всегда старался узнать как можно больше о новых соперниках до старта: смотрел прокаты, интервью, комментарии тренеров и коллег. Да, мониторинг личных страниц в соцсетях тоже входил в этот список. Илья хотел увидеть человека, а не силуэт на льду, потому что общением с другими фигуристами он никогда не брезговал. Ему нравилось не только соревноваться, но и просто хорошо проводить время с коллегами по льду. Петр, который прежде не был участником ни одного международного старта, а следовательно не мог никак пересечься с Ильей, был темной лошадкой. Он редко что-то постил, но это всегда было что-то интересное, забавное, открытое — такой, очень живой аккаунт, как-будто для друзей, а не фанатов. Сразу чувствуешь себя частью семьи. Илья оценил. Петр казался приятным человеком. Илья редко ошибался в людях, надеялся, что не ошибся и сейчас. Потому что уж очень хотелось познакомиться с этим парнем поближе. Его катание завораживало, манера держаться восхищала, а чувство юмора было действительно хорошим. Общий вайб создавался очень позитивный. Повезет же кому-то.. Друзьям. Его друзьям, конечно. Нет, Илья вовсе не запал, ему просто показалось. Подумаешь, парень — красивый и интересный — с которым хочется подружиться. Ну и что такого? Обычно Илья соревновался в один сезон примерно с одними и теми же фигуристами по кругу. Встречи со старыми друзьями были приятными, но азарт к середине сезона начинал пропадать. А тут новые люди. Естественно Илья стремился познакомиться. Правда сделать этого прям совсем в открытую он не мог. Несмотря на приглашение, МОК продолжал бойкотировать Россию, даже спортсменам приходилось соблюдать некоторые правила. Поэтому, максимум, который мог себе позволить Илья — улыбнуться и помахать рукой в коридоре. Благо существовал тренировочный лед, до которого никакие комитеты еще не добрались. На льду атмосфера всегда лучше. Поэтому Илья был не против, что Петр смотрит. Поэтому Илья сам приходил посмотреть. Благодаря этому, они наконец смогли познакомиться нормально. Хотя знакомство и не зашло далеко, Илья был рад даже маленьким успехам. В конце концов встречаться на льду стало традицией. Петр оказался действительно приятным человеком, именно таким, каким и выглядел на своих фото и в интервью — редкий экземпляр для нашего времени. Илья не ошибся и был очень рад этому. Факт, которому, он был не рад — а вернее просто не знал, что с этим делать — прогрессирующая зависимость Ильи от Гуменника. На дружескую симпатию уже не тянуло, Илье пора было прекратить обманывать самого себя. Илья, который не был дурачком и, хоть и с трудом, но мог разобраться в себе, все же принял это. Для человека, выросшего в свободной Америке, симпатия к парню, в принципе, не была трагедией. Трагедией был факт, что это обреченные отношения (которых вообще-то нет, естественно, но если бы были..) Ведь они не просто из разных стран, а с разных континентов. И это, если еще не брать в рассчет, что Петр из России, в которой и вокруг которой, творится вообще черте что. А еще Петр верующий и сын священника. Набор для стопроцентного натурала, иного выбора не было. Хотя будь они в кино, по законам определенного жанра, Петр должен был быть геем. Таким, очень голубым геем. Жаль, что Илья не в кино. Вот только в моменте, когда Илья обнаруживает себя, впивающимся в губы Петра, а тот его не отталкивает, Малинин начинает сомневаться в том, что вся его жизнь не дешевая кинодрама. Слишком уж нереальным казался этот момент. Илья вообще не мог себе объяснить, как дожил до этого момента. Он просто всегда был человеком эмоциональным и ему было необходимо куда-то свои эмоции выплескивать: в играх, в зале, на льду. Эмоций, вызываемых Петром, для Ильи оказалось слишком много. Они не помещались в нем, грозясь вырваться наружу, и вот итог. Происходящее, на самом деле, казалось Илье закономерным: все это должно было во что-то вылиться, поэтому он решил действовать на опережение. Лучше разок получить по лицу от Гуменника, чем в один из дней разрыдаться прямо перед ним и, не дай Бог, кем-то еще от переизбытка эмоций. Поэтому Илья подкарауливает объект своего вожделения в раздевалке и прижимает в стенке, буквально и фигурально. Хотя загнанным зверем в этот момент чувствует себя именно Илья. Конечно, он не набрасывается, подходит осторожно, и видя, что Петр не шарахается, все же решается на отчаянный шаг: руки на его плечах, а губы уже тянутся навстречу. Петр замирает, но не отстраняется, позволяя Илье делать все, что тот захочет. Малинин пьянеет от вседозволенности, но все же отдергивает себя вовремя. Отстраняется, едва заглядывая в чужие глаза из-под полуопущенных ресниц. Чтобы посмотреть прямо ему бы пришлось запрокинуть голову — от этой мысли Илью ведет еще больше. Но он спохватывается, целует на прощание в уголок губ и практически убегает за дверь. Илья, кажется, не умеет выражать свои чувства словами. Иначе он не знает как оправдать то, что он только что без каких-либо объяснений поцеловал человека, по которому пускал слюни уже полгода, а потом также без объяснений сбежал. Петр наверняка решил, что Илья сумасшедший. Что в принципе не казалось таким далеким от правды. Илья не знал, как теперь в глаза ему смотреть. Ведь Петр хоть и не ответил, но не оттолкнул. А еще — Илья заметил этот маленький жест — сам наклонился навстречу, значит понял что к чему. Ситуация становилась спокойнее и тревожнее одновременно. Потому что, Петр — возможно! — действительно испытывает какое-то влечение к парням, а значит у Ильи есть шанс, но Илья этот шанс просрал, потому что сбежал, ничего не сказав. Вывод: Илья снова в полной жопе. Потому что стоять рядом с Петром, держаться за него, целовать - все это было так хорошо, что Илья был готов растечься лужицей прямо посреди коридора. Малинину 21, но чувствовал он себя пятнадцатилетней школьницей, запавшей на самого крутого парня в классе. И вел себя соответствующе. За что было неимоверно стыдно. Потому что Илья так и не нашел выхода лучше, чем сделать вид, будто ничего этого не было. Первые несколько дней он вообще стрательно избегал Гуменника. Но вечно делать это было невозможно, поэтому было принято решение начать прикидываться дурачком: ничего не знаю, ничего не помню, ничего не было. Первое время смотреть в глаза Петру было реально стыдно, но тот ничем не выдавал сметения, поэтому Илья продолжал гнуть свое. В подсознании то и дело возникали мысли о том, что Илья профукивает свой шанс на счастливые отношения с человеком, который ему реально нравится, но Илья старательно их игнорировал, давно убедив себя, что ему лишь показалось, что Гуменник потянулся к нему в ответ (мало ли что в таком состоянии покажется). Скорее всего он просто вытерпел выходку Ильи и не стал устраивать скандал, потому что он хороший человек. Илья поклялся себе, что такого больше не повторится. Все мысли о Петре, как больше, чем о сопернике пора было затолкать куда подальше: начинались Игры. Но где-то Илья просчитался. Сначала все было просто прекрасно: они выиграли командный турнир, золотая медаль грела душу. Но чем ближе к одиночке, тем страшнее становилось. Головой Илья понимал, что этот раз ничем не отличается от всех предыдущих — он не впервые катает на такую широкую публику. Лед везде одинаковый. Но в этот раз все было по другому. Олимпиада — не ежегодный чемпионат, где можно запросто отыграться. Не факт, что он когда-нибудь еще окажется на подобном событии. Золото командника уже не грело — жгло. Прожигало в груди дыру, расходящуюся волдырями и воняющую горелой плотью. Его словно заковали в цепи, пригвождающие к земле, когда на самом деле нужно было взлетать. Давление было слишком сильным, Илья боялся сломаться, боялся проиграть. Он всегда поддерживал чужие попытки, ценил просто сам факт катания и старание. У других. Не у себя. Малинин твердо считал, что его талант обязывает его побеждать и ставить рекорды, иначе он просто закопает собственный талант. И Илья вгрызался в лед, оттачивая каждый элемент до идеала, расширяя границы не только собственных, а в принципе человеческих возможностей. Возможно в моменте он начал слишком гордиться собой и это переросло в гордыню? Илья уже не знал, что думать. Но знал, что не должен проиграть. Не на старте, на котором на него ставят все. Но Илья не железный, Илье нужно снимать стресс. Но ни попытки покопаться в себе, чтобы привести себя в порядок, ни развлечения (какие вообще можно было себе позволить в разгар соревнований), ни время с друзьми не могли надолго отвлечь Малинина от самобичевания. Ничего, кроме мыслей о Петре. О да, эти мысли отвлекали просто афигенно. Настолько, что Илья все чаще и чаще находил себе в весьма компроментирующем положении. Было даже как-то стыдно перед Петром. Дрочить на образ такого светлого парня казалось чем-то кощунственным. Но из двух зол Илья все же выбирал меньшее, поэтому просто мысленно просил у Гуменника прощения и продолжал «мечтать» о нем. Однако вскоре и этого стало мало. «Мечты» нужно было чем-то подкармливать. Поэтому однажды перед тренировкой Илья снова нашел себя в объятиях Петра. Вернее его в своих, потому что Петр в ответ его не трогал, хотя снова не отталкивал, позволяя целовать. Илья не знал почему, но близость этого человека успокаивала. На самом деле ему бы хватило и правда просто объятий (после этого выходить на лед становилось в сотню раз проще, а груз надежд, возложенных на него, на время переставал иметь вес), но юноша не мог удержаться от искушения. Он надеялся, что Петр — Петя (ох, как хотелось называть его Петей, это звучало гораздо мягче и ласковей, по-домашенему) — правда не терпит, а хотя бы немного наслаждается ситуацией. Хотя бы в моменте, также, как и Илья. Маленькая (малюсенькая такая) надежда на это была. Потому что Петя начал обнимать его в ответ. Однажды, когда Илья вновь подкараулил его в каком-то закоулке и набросился, сначала коротко целуя, а потом просто утыкаясь в шею и цепляясь то за плечи, то за крепкие руки, Петя аккуратно взял его руки в свои (Илья в тот момент испугался, что он наконец отстранится и выскажет Илье все, что о нем думает, потому, что имеет на это полное право, Илья и так вечно нарушал его личное пространство, но Петр удивил его) и переложил их себе за спину, приобнимая Илью, который теперь оказался слишком близко, в ответ. Илья обнимал, цепляясь как утопающий за спасательный круг, целовал в уголок губ и шептал спасибо. Петр не отстранялся. Илье хотелось плакать на самом деле, потому что он влюблен в самого лучшего человека на свете, но не может ему в этом признаться. Еще хуже, он пользуется добротой этого человека из раза в раз, не давая ничего взамен. Это нужно было прекращать. Но максимум, что мог выдавить из себя Илья, это приветствия и легкие улыбки в коридорах и на льду, в надежде показать Пете, что Илья его видит, что он важен и нужен Илье не только как объект для поцелуев. Конечно, надеяться, что чужой человек внезапно разберется там, где даже сам Илья не может, было странно, но это ведь Петя. Вдруг у Пети получится? То, что Петя продолжает подпускать Илью к себе, давало Малинину надежду. Наверное, даже слишком большую. Потому что после неудачного проката на произвольной Илья оказывается под дверью Гуменника (да, он знает какая дверь его, не спрашивайте откуда). Илья разбит. Но не из-за самого факта проигрыша (он между прочим очень рад за Мишу), так бывает: один старт удачный, другой - нет. Хотя Илья и не любил проигрывать, он умел достойно принимать поражение. Главным мерилом всегда было количество усилий: если Илья выложился пополной, но проиграл, это не позор. Позор — это дать слабину. Илья дал эту слабину уже давно. Сразу после командника. Когда позволил себе начать бояться. Когда позволил себе начать падать. На лед и в собственные мысли. Илья проиграл не кому-то, он проиграл себе. В этом была вся трагедия. А еще он, вроде как, не оправдал возложенных на него надежд. Не то чтобы ему было прям важно, что про него скажут чужие люди (кому надо поймут) — одно падение не перекрывает сотни удачных прыжков, но все же. А что если он больше не сможет прыгать как раньше? Снедаемый ураганом мыслей, Илья, кажется, и сам не понимает, куда несут его ноги (вот вечно так), приходя в себя только, когда дверь уже распахивается, и Петя (еще не сонный, но уже в домашней одежде и с распущенными волосами, мокрыми после душа) оказывается прямо перед ним. Сердце Илье пропускает удар и проваливается куда-то в живот. Все внутри скручивается, почти заставляя скривиться. Он уже готов извиняться и бежать обратно, но чужой взгляд словно приковывает к месту. Илья шумно сглатывает и едва выдавливает хриплое: — Можно войти? Пожалуйста. — и Петя впускает. Без вопросов. Да, Петя немного в шоке, он явно не ожидал, что Малинин заявится к нему. Ну, в принципе, не при каких обстоятельствах. Они же не друзья и даже не приятели нисколько (кивки в коридорах и поцелуи не в счет). Илья естественно не празднует, хотя и поздравил Мишу самым первым, Илье нужно переварить собственный провал, проанализировать, понять, что было не так. Илье сейчас нельзя оставаться одному. Но Петя ожидал, что тот будет с отцом — или с тренером (но лучше с отцом) — потому что Илье нужна поддержка. Но сейчас Илья стоял на пороге его номера, и Петя не мог ему отказать, даже если это было странно. Илья практически заставил себя войти, ноги перестали слушаться и дрожали так, словно состояли из желе. Но он шел, не намереваясь отступать. Подошел к Пете, обнял — крепко, отчаянно — уткнулся носом в плечо, вдыхая аромат то ли шампуня, то ли геля для душа и чистой, теплой кожи. Петя сжал его в ответ, провел рукой по спине. Очень ласково, успокаивающе. Илья в очередной раз подумал о том, насколько Гуменник выше его самого, и крамольные для такого светлого момента мысли полезли в голову. Илья отстранился. Петя достал откуда-то бутылку воды и дал Илье, усаживая парня на кровать. Сел рядом, близко — плечом касаясь плеча Ильи. Он ничего не говорил, просто был рядом. Как будто чувствовал, что так надо. В какой-то момент Илья начинает говорить. И говорит, говорит, говорит. Слова на смеси двух языков льются, кажется, нескончаемым потоком, Илья старается говорить преимущество на русском, но мысли путаются, и он начинает сбиваться. Помогает, наверное, лишь то, что он не только прокручивал их в голове миллион раз, но и делился с отцом и тренером, поэтому общий смысл мог передать на любом языке. Хотя, если Петя не поймет, будет даже лучше, Илье и так было очень стыдно за то, что он все вот так вывалил на человека, с которым обычно не разговаривал и двух минут подряд. Хотя за что ему стыднее еще не понятно, мог бы уже и попытаться сблизиться со своей любовью. Но нет, у Ильи Малинина нет мозгов в голове, там тараканы танцуют канкан под аккомпанимент обезьянок, бьющих в литавры. Поэтому Илья может только наблюдать издалека, только караулить в коридорах, целовать и обнимать, виснуть на шее и кайфовать от того, что его не прогоняют. Говорить в такой момент Малинин не может. А в другое время ему просто стыдно. Может быть, по Илье не скажешь, но он стеснительный. Он боится говорить с новыми людьми, особенно, если эти люди ему нравятся, он даже глаза лишний раз поднять боится, чтобы случайно не встретиться взглядом, вот такая суперзвезда с сальто и четверным акселем, сверкающая только на арене. Чтобы расслабиться ему нужно время, много времени. Петр, наоборот, никогда не боялся, не отводил взгляд, смотрел прямо на Илью: в коридорах, на тренировках, в раздевалке. Не пялился, но и не делал вид, что не смотрит. Петр позволял Илье делать то, что ему вздумается, неважно, был в этом какой-то умысел или нет. Петр просто жил в моменте. Не стоит гадать о будущем, которое невозможно предсказать. Илья был здесь и сейчас, Илья вызывал симпатию, обнимать Илью было приятно, целовать тоже, но лучше не нырять в это с головой: Олимпиада закончится, и они, возможно, разъедутся, так и не поговорив — при таком раскладе не стоит давать волю чувствам. Даже если очень хочется. Петр слушает Илью, не перебивает, позволяет закончить мысль. Без охов-вздохов, но с участием: он снова не сводит глаз, слушает внимательно, не возражает, когда Илья хватается за его руку — он просто есть, просто рядом. Илье не нужны слова, Илья нужно присутствие, вдвойне нужно присутствие конкретного человека. Конструктивную критику он получит завтра, сегодня он хочет зарыться пальцами в чужие волосы и ничего не чувствовать, кроме тепла тела рядом с собой. Петр говорит, что все в порядке, что Илья может говорить, если ему нужно, может полежать с ним, обнять, может остаться на ночь, если ему удобно. И Илья остается. Они лежат вдвоем на узкой кровати, близко-близко, соприкасаясь не только плечами и руками, но и бедрами. Илья успокаивается, уже не сжимая так судорожно руку Петра, дышит ровнее. Разговор перетекает в более мирное русло. Они говорят об обыденных вещах: друзья, семья, тренировки, учеба. Илья узнает про Петра много нового и рассказывает о себе. Илье хочется, чтобы тот узнал его по-настоящему, увидел таким, каким Илья является на самом деле, поэтому старается не упустить момент. В конце-концов Илья засыпает в объятиях Петра. И несмотря на тесноту, это лучший его сон за последние недели, если не сказать, за всю жизнь, потому что так уютно ему не было уже давно. Он все еще чуть-чуть в шоке, но очень сильно наслаждается. И отгоняет мысли о том, что ведет себя очень эгоистично, пользуясь добротой другого человека. Илье хотелось бы верить, что все это не просто так, что если бы Петр был против, он бы не подпустил Илью так близко, но спросить духу не хватает. Илья знает, что в его собственной душе Петя уже давно пустил корни и мешать этому не собирается, даже если потом будет очень больно. Но обрекать на страдания Петра он не хотел, также как не хотел его ни к чему обязывать. Дело ведь не только в расстоянии, на котором они окажутся уже совсем скоро, но и в том, что Петр из России. В России такие отношения — вообще табу. Это конечно, не значит, что там нет геев, но значит, что живется им очень трудно. Петр как спортсмен, мог сменить федерацию, даже Америка дала бы ему спортивное гражданство, но тот очевидно не хочет покидать Родину. А может Илья вообще ошибся, может Петр о таком и не думает, это просто Илья лезет и лезет, а его терпят? Но ведь, люди, которые терпят не позволяют себя целовать из раза в раз, не в пускают к себе посреди ночи и не обнимают так нежно, правда? Тут только два варианта: или Петя просто очень хороший друг, или Ильи все-таки есть шанс. Илье хотелось постучать чем-нибудь тяжелым себе по голове, чтобы там наконец все встало на места, и он перестал бояться потревожить Петю в обычной жизни. Засыпал он с твердой уверенностью выполнить свое обещание. На утро он проснулся все еще в объятиях Петра. Даже неловко стало, но все еще приятно. Хозяина комнаты все же пришлось разбудить, тренировка не ждала, и Илье нужно было уходить. Прошло все до странного нормально: они попрощались словно старые друзья, без какой-либо неловкости со стороны Пети, словно он каждый день пускает новых страдальцев к себе в постель (Илья надеялся, что это не так, потому что сам ощущал себя девочкой-подростком после первого секса и провалился бы от неловкости на три этажа вниз, если бы не спокойствие Пети). Илья ушел, а Петя.. Петя просто жил своей жизнью. Он привык много думать, но думать по теме, а не накручивать себя. Потому что есть мысли, которые требуют размышлений, а есть те, думать которые бессмысленно. Петя не знал, чего хочет Илья, не знал, почему тот обычно неразговорчив, но всегда готов прижаться в объятьи, почему вчера пришел именно к нему, почему цеплялся так, словно Петя самый важный человек в его жизни. Но видел, что Илье нужна поддержка, что Илья начинает дышать спокойнее, когда его обнимают, что он расслабляется и почти тает в его руках. Поэтому он просто давал то, что нужно было Илье. Даже если это поцелуи. Возможно, это должно было смущать, но Петя принимал себя таким, какой он есть и если ему нравилось, когда его целует Илья Малинин, то так тому и быть. И нет, Петя даже на секунду не задумался, не гей ли он. Это не было актом самопознания, это было просто фактом. Ему нравилось целовать Илью. И по правде, не только целовать. Ему в принципе нравился Илья. Вот и все, думать тут больше не о чем. Накручивать совсем не то, что нужно, любил Илья (вернее не любил, но перестать никак не мог) - мысли роились в голове, перемешиваясь и сталкиваясь друг с другом. Голова болела неистово, но прийти к какому-то одному решению у Ильи все равно не получалось. Единственное, чего он все-таки смог придерживаться — начать нормальное общение с Петей. И это стало лучшим, блять, решением в его жизни. Петя был ахуенным другом, с которым и в огонь и в воду, и в горе и в радости и все такое. Или это уже не оттуда..? Да, явно не оттуда, потому что друзья не зажимают друг друга по темным углам, а Илья - да. Как маньяк какой-то. Ну то есть дружбой, какой бы афигенной она не была, тут и не пахло.

И все это в конце концов привело Илью к моменту, в котором он мечется по комнате, не зная, куда ему себя деть. Последний день, последняя ночь перед отъездом. Они могут вообще больше не увидеться. Осознание пробивает ударом молнии, и Илья больше не может держаться: он наспех обувается и в чем был бежит к Пете, даже не накидывая куртку. Ему уже все равно, какой ответ он получит, главное не оставлять все вот так, без объяснений. Вдруг выгорит? Вдруг все-таки повезет? Илья, по среди ночи возникающий на пороге Петиного номера уже не диковинка (с вечера после показательных это уже вошло в привычку), но настолько запыханный Илья, с бешенным глазами и сбившимся дыханием — да. Петя даже ничего не успевает спросить, когда Илья начинает говорить. Малинина натурально трясет, но говорит он быстро, хоть и сбивчиво. На русском. Он всегда старается говорить с Петей на русском — хотя Петя и на английском сносно его понимает (приятно). Правда размышлять об этом некогда, поэтому что тема к отвлечению не располагает. Илья впервые говорит с ним о чувствах. Илья буквально признается ему в любви. Тут кого хочешь проймет. Петя сразу понял, что Илья не пустышка, но его было сложно считать или предугадать действия. Илья был милым и дружелюбным на публике, они могли переброситься парой фраз на катке или в раздевалке, Илья был интересным собеседником (то, что они выросли в совершенно разных условиях давало только больше поводов для разговора), при этом (на удивление) во мнениях они сходились почти всегда. Илья был прекрасным фигуристом, не восхищаться которым было невозможно. Но еще Илья вечно заставал его в расплох, обнимал и целовал в укромных уголках, шептал слова благодарности, словно близость Пети действительно как-то помогала ему восстановиться. Илья пришел к нему в трудный момент и попросил о помощи, не побоявшись показаться слабым. А еще Илья был тем, на кого Петр смотрел многие годы и кем восхищался, как спортсменом, и просто как человеком. И тем, кто на Олимпиаде, в чужой стране, где все казалось враждебным, подарил Пете частичку тепла и уюта, тем, кто увидел в нем человека, которому можно довериться, тем кто показал, что Петя нужен. Илья, возможно, и сам не знал, как много это значило для Пети. Но теперь Петя собирался наконец сказать ему об этом. То, что между ними все как-то мутно, Гуменник понял давно (тут много ума и не надо было), но что именно представляла собой их странная связь, которую Илья вроде и не отрицал, но и не то чтобы стремился усилить, понять было сложнее. До этого момента Петя просто плыл по течению и думал, что увезет с собой просто приятные возпоминания о времени, проведенном вместе. Но то, что происходило сейчас кардинально меняло все. В голове стройными полкАми поскакали мысли: что и как нужно обустроить, что не потеряться и не потерять друг друга, если они все же решат попробовать что-то. Но Петя усилием воли пресек взбунтовавшееся сознание. Сейчас были дела поважнее: Илья все еще стоял перед ним и ждал ответа. Илья ждал и был готов, что его отшьют. Даже если у Пети — о чудо! — были бы к нему ответные чувства, он имел бы право сейчас послать Илью на все четыре стороны. Потому что нужно было разговаривать в самом начале, а не вести себя как псих с раздвоением личности. До Ильи только сейчас начала доходить вся суть ситуации: он, блять, сексуально домогался до другого спортсмена. Если бы Петр не был так к нему лоялен, Илья бы уже был отстарнен от всех соревнований на ближайшие несколько сезонов, а то и навсегда. Но не испорченная карьера пугала больше всего, а сам факт домогательства — он же буквально даже не сказал ничего, просто накинулся, как голодная псина. Стыд-то какой. Петя, конечно, был крупнее него и мог сопротивляться, но мало ли какие у него были мотивы не делать этого. Мало кому хочется быть участником скандала (а это бы точно стало скандалом и вызвало кучу споров). Илья почти скатился в панческую атаку, но вовремя выловил себя и все же заставил взглянуть на Петра. Может быть все-таки «да»? Взмолился он, вспоминая нежные поцелуи и теплые объятья. И Петя говорит «да». Он явно немного в шоке от всего происходящего, но держится. И держит Илью, стискивает в объятиях, позволяя буквально утонуть в себе. Илья обожает это. Он был готов стоять так день и ночь, лишь бы рядом, лишь бы чувствовать сильные руки Пети и мерное биение его сердца. С ним всегда было спокойно, словно само пространство подчинялось воле Гуменника, становясь тише и расслабленнне. Вот бы Илье такую суперспособность. Внутри Петя, конечно, не всегда был таким спокойным, каким казался, он же тоже человек, в конце концов. Просто он умел держаться и показывать то, что нужно, как на прокатах, так и вне их. Но его вовсе не смущало, что Илья такой эмоциональный и порой шумный. Если это его натура, не зачем притворяться другим человеком. Всегда быть собой — вот что самое главное. Илья нравился Пете именно таким, какой он есть. О чем Петя и сообщил. Илья, кажется, на седьмом небе от счастья, потому что его глаза горят ярче звезд, а улыбка не сходит с лица, становясь все шире. Никогда Петя не думал, что кто-то будет так радоваться ему. Но приятно, очень приятно, тепло разливается в груди, прогоняя все тревоги. Петя уже хочет пригласить Илью внутрь (нечего обжиматься на пороге), но Илья огорошивает его еще раз. В этот раз еще сильнее предыдущего. Петя не то чтобы сторонник слишком быстрого развития отношений, в целом он человек последовательный, и секс на первом свидании не то, что входило в его планы. А вот в планы Ильи похоже — да. Хотя если разобраться, это далеко не первая их встреча и не первый поцелуй. Просто раньше они не обсуждали это, можно сказать, попадая в классическую ловушку «а должны ли мы обсуждать начало отношений или все и так очевидно», потому что они не обсуждали и не понятно было, что вообще между ними происходит. Петя не думал об этом, считая, что вряд ли может что-то изменить (в лучшую сторону) — все-таки потерять Илью по глупости было страшно), а Илья думал слишком много и слишком боялся — все-таки потерять Петю по глупости было слишком страшно. В итоге сглупили оба, но в конце концов оказались в этом моменте, потому что Илья резко решил надавить на газ и уже не тормозить. Пете нужно было подумать. Все-таки это не просто в коридорах обжиматься, для Пети это был серьезный шаг — не просто прикосновения, а эмоциональная близость прежде всего. Как и поцелуи вообще-то. Поэтому до Ильи он ни с кем и никогда не целовался. Да и не привлекал его никто особо. А вот Илья — да. Привлекал, причем очень сильно. Может быть поэтому все, что говорил Малинин казалось Пете таким логичным. В принципе в чем Илья не прав? Они вполне могли попробовать и увезти с собой еще больше воспоминаний. Торопиться было не обязательно, если что просто тормознут в процессе. Это же должно быть нормально? В конце концов Илья тоже с парнями никогда не был. Петя соглашается. Да, он тоже хочет. Он же не железный. Он берет Илью за руку и они наконец проходят в комнату. Поцелуи — и так всегда нежные — становятся глубже и пропитываются сладостью. Руки блуждают по телам, уже не боясь коснутся там, где не надо. Все границы рушатся. Это буквально другой уровень, не тоже самое, что просто целоваться без какого-либо контекста и ожиданий. Ничего супер страстного, резкого или голодного, но атмосфера присутствует, и воздух словно начинает накаляться. Петя чувствует, как Илья плавится в его руках и он готов расплавиться в руках Ильи в ответ. Он осторожно подталкивает Малинина к кровати и тот ложится, спиной растекаясь по покрывалу. Петя нависает сверху, любуется — ему не нужно ничего говорить, все видно по взгляду — и у Ильи перехватывает дыхание (он все еще немного сомневается в себе, но видя столько чувства в глазах на против, начинает верить, что все-таки сделал все правильно, что Петя здесь потому, что он хочет здесь быть). Наконец он опускается сверху, чуть придавливая Илью своим весом, и Малинина ведет (ведет слишком сильно) от осознания, насколько Петр крупнее его самого. Не совсем обычно для парня, но Илья не комплексует из-за роста (для катания самое то), он просто кайфует от ощущений. И ему все равно, что это может значить (нахуй Эмбер с попытками вдолбить Илье что-то там про кинки и фетиши, Илье просто нравится и все тут). Их бедра соприкасаются, чувствуется взаимное напряжение, хотя оба еще не до конца возбуждены. Петя наклоняется, целует сначала в губы, потом в челюсть, проводит носом по щеке, опускаясь на шею. Тело Ильи пробивает дрожь. Петя не то чтобы знал, что конкретно делает, просто действовал по наитию. Но судя по полувздохам-полустонам и тому, как Илья сжимал пальцами его футболку, притягивая ближе, все было хорошо. Илье нравилось, и это главное. Было волнительно, но хотелось, и Петя возволил себе опуститься ниже, сначала просто проникая пальцами под футболку Ильи, оглаживая тонкую кожу и крепкие мышцы под ней, а потом и совсем стягивая ее с парня, открывая себе новое пространство для поцелуев. Илья был невероятно чувствительным, отзывясь на любое прикосновение стонами и тихим шепотом, прося не останавливаться. Пете было боязно причинить боль, ведь он не знал, как отзовется на его действия чужое тело, он в принципе имел только отдаленное представление, как все должно быть (тем более с парнем), но Илья не жаловался, Илья просил больше, и Петя не останавливался. И хотя глядя на Петра, Илья бы в жизни не подумал, что этот человек прямо сейчас боится двинуться как-то не так, резче сжать или прикусить сильнее, так и было. Удовольствие Ильи стояло на первом месте и было ориентиром для действий Петра. И Илья видел в чужих глазах нежность, чувствовал ее в прикосновениях губ и рук, он плавился от этой нежности хуже мороженного на ярком солнце. Он тянулся за поцелуями, хватался, притягивая Петю ближе не только, чтобы чувствовать самому, но и чтобы дать понять, что тот все делает правильно, что Илье нравится (хотя по стонам, которые он не мог заглушить уже и так наверное все было понятно). Илья старался хоть что-то дать в ответ, гладя по широким плечам и спине, в которой чувствовалось напряжение, не читаемое по лицу, расслабляя. Кажется, ему даже удавалось. — Ты точно хочешь сейчас? — переспрашивает Петя, кладя руку Илье на пах. Илья хочет, это очевидно, но можно и просто подрочить друг другу. В конце концов они не готовились к такому. — Может быть больно. Но Илья не хочет тормозить, Илья хочет член Пети в себе. Илья думал об этом уже давно и даже пробовал представить какого это, вставляя в себя пальцы, в чем и признается Пете. У того в очередной раз сердце пропускает удар. Илья своими признаниями кого хочешь с ума сведет. Но Гуменник быстро берет себя в руки, кивает и просит перевернуться на живот. Кое-какие представления о том, как сделать лучше, у него все-таки имеются. Илья не возражает, становясь в коленно-локтевую, хотя и прячет смущенное, раскрасневшеся лицо в подушку. Он не то чтобы прям совсем готовился (он вообще-то тоже не планировал ничего из этого), но типо на всякий случай, базовая гигиена и все такое, поэтому поводов для беспокойства было меньше. Минус позы был в том, что теперь он не видел лица Пети, он в принципе ничего не видел, поэтому все остальное ощущалось острее, даже аура Пети над ним. Петя гладит Илью по спине и бедрам, целует в лопатки, опускаясь все ниже. Наконец ладони касаются ягодиц, чуть сжимают, словно оценивая упругость, и разводят в стороны. Илье все-таки хочется отстраниться, потому что все это слишком интимно и капельку страшно (нет, не в том смысле, что Петя сделает что-то нет так, а в том, что ему не понравится; думал ли вообще Петя о том, что будет трахать парня когда-нибудь?), но он держался. Если уж начал, нужно идти до конца. Пете не нужно было думать о других парнях, он думал только об Илье. Он запоминал каждое прикосновение, каждый вздох и каждый взгляд с их самой первой встречи. Петя просто был немного в теме, потому что это всестороннее развитие. Разве нет? Даже если нет, Петя был просто рад знать, как прикоснуться к Илье, чтобы не причинить боли, рад что Илья доверяет ему, несмотря на некоторые сомнения (он же не слепой, видит, что Малинину сейчас неловко), поэтому старается делать все максимально мягко, но не слишком растягивая, чтобы не дать лишним эмоциям захватить разум и заставить их передумать. Илья слышит, как открывается бутылек со смазкой и знает, что сейчас будет. Прикосновение легкое, явно на пробу. Илья заставляет себя не дрожать и не отодвигаться. Когда палец все же проникает внутрь, Малинин издает облегченный стон — не так уж и сложно — а Петя успокаивающе целует его в спину и свободной рукой гладит по бедру. Становится так хорошо, что Илья готов жить в этом моменте. Илья даже не замечает, как Петя добавляет второй палец. С третьим уже посложнее, но терпимо. Петя не дышит вместе с Ильей, боясь причинить боль, потому что тот скулит от каждого нового движения. Но Илья не отстраняется и выглядит расслаблено, Петя шепчет что-то ласково, сам не зная что и на каком языке, продолжая целовать и гладить параллельно с растяжкой. Илья не против отдаться, ему не страшно. С Петей не страшно ничего. Илья хнычет и просит продолжать, теряясь в ощущениях. Петя старается. Он отчетливо понимает, что быть сверху в этот момент, значит контролировать все: он отвечает не только за себя, но и за Илью, его тело и его удовольствие. Ответственно. И сложно. Петя любит сложные задачки. Эта ему нравится особенно. Наконец он нащупывает простату, поглаживает, надавливает слегка, заставляя Илью задрожать от разряда тока, прошившего тело. Правда значит. Петя еще немного медлит, а потом понимает: пора. И зовет Илью. Илье сложно соображать сейчас. Он не понимает уже ничего, просто слушает голос. Но догадывается, о чем говорит Петя, и переворачивается обратно на спину. Внезапно оказаться лицом к лицу немного странно. Осознание реальности происходящего заново накрывает с головой. Илья мечтал об этом моменте: прижатый сильным телом Петра к кровати он стонал, наверное, как последняя шлюха, желая, чтобы парень наконец вошел в него. Так он не хотел даже золотую медаль (ох, как быстро меняются приоритеты, когда в голову ударяет любовь). А еще Илья кажется понял, что он может быть и не гей на сто процентов, но ему на сто процентов нравится вот так: когда трахает не он, а его. На тысячу процентов, потому, что его сейчас трахает Петя. Мысли явно были лишними в этот момент. Зря он спросил Эмбер об ориентациях (судя по сегодняшним мыслям, зря он в принципе разговаривал с Эмбер). После ее лекций он не мог расслабиться, вечно думал-думал-думал.. Думал за двоих, как он узнает позже. Потому что Гуменник о таких вещах не парился, ему достаточно просто знать, что он любит, а какого пола этот человек, вообще не важно. Илье будет удивительно это узнать, ведь он почти потерял надежду, узнав, что Петр религиозный человек. Илья встречал религиозных людей. Но на фоне одухотворенности и веры Петра в высшие силы, все они казались просто фанатиками, как-то не так понявшими суть религии. Это будет интересным открытием. Одним из. Наверное размышления отразились на лице Ильи, потому что Петя не двигался, пока не поймал его взгляд. Илье пришлось заново сфокусироваться, чтобы начать соображать, где он находится. Когда Малинин наконец это делает, он кивает Пете, давая разрешение продолжать. Так ноги Ильи оказались закинуты на чужие плечи, и когда Петя наконец вошел, Илья оказался согнут почти пополам, как во время растяжки, потому что Гуменник почти сразу потянулся к его губам. На самом деле Илья не возражал. Ему было абсолютно похуй. Потому что член Пети вошел уже полностью и при каждом толчке попадал ровно по простате, вызывая перед глазами такие фейрверки, что (Илья готов был поклясться) у него из глаз скоро реально посыпятся искры. Но Илья видит, как Петя сосредоточен, как он контролирует каждое движение, боясь навредить. И он очень благодарен своему партнеру (далеко не у каждого человека случается такой первый раз), но если вспомнить, что это первый раз и для Пети, Илье становится его немного жаль. Ему хотелось, чтобы Петя тоже расслабился, чтобы получил положительные эмоции. В конце концов именно в этом была цель всего действия. Илья вцепился сильнее в Петины плечи, носом утыкаясь в шею и прошептал: — Не думай. Расслабься, пожалуйста. Просто двигайся, не бойся за меня. Я не хрустальный, не развалюсь. В глазах Пети мелькнуло недоумение (люди редко замечали его напряжение и неспособность отпустить ситуацию на самотек), а потом благодарность. Было сложно, но Илья почувствовал, как плечи Пети расслабляются под его руками. Гуменник, кажется, наконец-то отпустил себя, позволяя телу двигаться самостоятельно, как на льду. Толчки стали глубже, размереннее. Чувственнее. Не то чтобы раньше это было механически, но Илья чувствовал, что Петя сдерживается, а это противоречило его идеям. Да, Илья забывался, да терялся в мыслях и ощущениях, но выныривая из собственной неги, которую ему дарил Петя, он всякий раз видел, что тот слишком сильно контролирует себя. Это Илья слишком расслабился и чуть в собственном удовольствии не позабыл об удовольствии партнера. У Ильи мелькнула шальная мысль о том, как заставить и Петю наконец забыться, но ее пришлось подавить. Не в этот раз, все эксперименты на потом (да и, наверное, это было бы слишком агрессивно), сейчас Илья хотел действовать мягко, поэтому пытался как мог расслабить Петю прикосновениями и уговорами. На удивление, получалось. Кончая, Илья прижался к Пете всем телом, словно можно было придвинуться ближе, чем они уже были. Отпускать Петю не хотелось. Лежа в объятиях Ильи, Петя понял, что кажется, действительно нашел своего человека. Петя вообще не мог представить человека идеальнее, чем Илья Малинин. Причем совсем не по тем критериям, которые обычно обсасывали в прессе. Те, качества, безусловно, тоже присутствовали, но Петю поражала не только сила и стремление к победе, но и мягкость Ильи, его почти детская непосредственность, вера в свои идеалы и при всем при этом просто железные принципы, которые он всегда соблюдал. А еще чувственность Ильи, его эмпатия и уменее радоваться за других, быть человеком. Пожалуй даже Человеком с большой буквы. Петя искренне считал, что за Ильей будущее фигурного катания, но вовсе не потому, что Илья лучший в мире фигурист, а именно потому, что Илья (прежде всего) — Человек. Илья прижимал Петю все крепче, целуя в шею и челюсть, нежно-нежно, показывая насколько ему сейчас хорошо, и Петя плавился в этих прикосновениях. — Было хорошо? — спрашивает Илья, и Петя не может не согласиться. Конечно было. Илья снова жмется к нему и шепчет: — Я люблю тебя. Спасибо. — вот так запросто. И Петя отвечает, тоже запросто. Потому, что действительно любит, потому что Илья этот именно тот человек с которым он хочет быть здесь и сейчас. И всю жизнь. Долгую-долгую жизнь. И они будут. Петя верит, что будут. Это тяжело, даже слишком тяжело, и не каждому, даже любящему сердцу, дано пройти этот путь, но Петя почему-то верит, что у них все получится. Ведь это его Илья, который признается Пете в любви каждый раз как в первый, Илья который крепко обнимает и нежно целует, Илья который умеет создавать эффект присутствия даже находясь за тысячи километров от Пети. Разве может у них не получится? И Илья верит в то, что у них получится. Ведь его Петя не устает говорить, как любит его. Несмотря на то, что Илья иногда черезчур накручивает себя и не готов верить даже собственным мыслям, Пете он верит, ведь Петя продолжал обнимать его, даже когда Илья сам не знал, чего хочет и что творит, Петя не против его странностей, Петя делает каждый день Ильи лучше и говорит, что это взаимно. И Илья верит. Как у них может не получиться? Это никогда не было чем-то не серьезным. Ни для одного из них.