Assassin’s Creed: Колыбель Богов. Пепел и Золото

Мир не просто исчез — он вывернулся наизнанку, оставив меня по ту сторону бытия.       В первую секунду после того, как нейро-игла вошла в спинномозговую жидкость, я почувствовал, как мой череп раскалывается, словно перезревшая дыня. Звук ломающейся реальности был похож на одновременный звон миллиона разбитых зеркал. А потом пришла пустота. Но это не было милосердное небытие; это была активная, хищная бездна, которая начала высасывать из меня саму суть того, что я привык называть «собой».       Я падал.       У падения в Анимусе нет вектора. Нет верха, нет низа, нет сопротивления воздуха. Есть только бесконечное, тошнотворное ускорение в никуда. Я видел свои руки — бледные, испачканные вполне реальной берлинской кровью, — и видел, как они начинают мерцать, распадаясь на рваные пиксели и серые полосы статического шума.       Ту-дум.       Звук моего сердца. Он больше не принадлежал моей грудной клетке. Он заполнил всё пространство вокруг, превратившись в тяжелый, утробный ритм огромного барабана, обтянутого человеческой кожей. Каждый удар отдавался в моих несуществующих костях, заставляя пространство вибрировать.       Обычно Анимус встречает тебя стерильной, бесконечной белизной — чистым холстом, на котором система отрисовывает мир прошлого. Но мой Анимус был болен. Мой Анимус умирал вместе со мной.       Белое пространство вокруг меня было изуродовано. Оно пульсировало тяжелым, густым багровым цветом, словно я находился внутри гигантской, кровоточащей артерии. Стены — если у бесконечности могут быть стены — шли трещинами, из которых сочился не свет, а густая цифровая тьма. Это был цвет моей раны в плече, цвет ярости Марты, цвет проваленной миссии.       Система интерпретировала мой болевой шок как критическую ошибку рендеринга, окрашивая виртуальность в тона моей собственной агонии.       Ту-дум.       Я попытался закричать, но из горла вырвался лишь сухой шелест. Воздуха здесь не было, была лишь имитация, и сейчас она давала сбои.       Вокруг меня, в этом багровом мареве, кружились мириады светящихся символов. Бинарный код, гексадецимальные строки, фрагменты поврежденных файлов — они роились, как потревоженные осы. Но по мере того, как я падал глубже, их форма начала меняться. Прямые линии цифр изгибались, ломались, теряли свою технологическую четкость. Они становились тяжелыми. Они обретали массу.       Я протянул руку, и один из фрагментов кода коснулся моей ладони. Он не обжег меня электричеством. Он был сухим. Он был зернистым.       На моих глазах светящаяся «единица» рассыпалась на десяток крошечных, желтоватых крупинок. Код превращался в песок.       Миллиарды терабайт данных, накопленных поколениями, накопленных самой историей, превращались в бесконечную, удушающую пустыню, висящую в пустоте. Песчинки терлись друг о друга, издавая звук, похожий на шепот тысяч голосов, говорящих на забытых языках. Они забивались мне в глаза, в рот, под кожу, вытесняя из меня остатки Элиаса Торна.       Я посмотрел на свою одежду. Моя тактическая куртка, пропитанная потом и гарью Берлина, начала шелушиться, как старая краска на солнце. Синтетическая ткань распадалась, обнажая кожу, но под ней не было плоти — там была лишь мерцающая сетка полигонов. Процесс перезаписи был безжалостным.       Я чувствовал, как мои джинсы превращаются в грубое, жесткое полотно. Я чувствовал, как на моих плечах тяжелеют кожаные ремни, пахнущие дегтем и солью. Мои современные ботинки растворились, и я ощутил холод и шероховатость кожаных сандалий, завязки которых впивались в лодыжки.       Это не было просто переодеванием. Это была онтологическая катастрофа.       Мои воспоминания о Берлине — о дожде, о вкусе холодного кофе, о лице Марты — начали тускнеть, подергиваться дымкой, словно старые фотографии, брошенные в костер. Вместо них в мой разум, подобно раскаленному свинцу, вливались чужие образы.       Жар. Невыносимый, зенитный жар, от которого трескается земля.       Запах нильского ила и сушеной рыбы.       Ощущение тяжелого медного диска на груди.       И боль. Не та острая, электрическая боль от пули или иглы, а глубокая, тупая, бесконечная боль в самом сердце, которую невозможно вылечить ни временем, ни местью.       Ту-дум.       Удар сердца стал громче. Теперь это был не просто звук — это был приказ.       Я больше не падал. Я висел в центре багрового шторма из песка и кода. Мое тело — тело Элиаса — окончательно распалось. Я видел, как мои пальцы становятся длиннее, грубее, как кожа покрывается шрамами и загаром, который невозможно получить в Европе XXI века.       Я терял контроль над своими мыслями. Кто я? Элиас Торн, аналитик, предатель, ассасин? Или я тот, кто сейчас сжимает в руке призрачную рукоять меча, чувствуя, как ярость выжигает всё человеческое внутри?       Граница между «Я» и «Он» истончилась до предела. Я был точкой синхронизации, узлом, в котором сошлись две изломанные судьбы.       Багровое сияние вокруг начало бледнеть, вытесняемое ослепительным, яростным светом древнего солнца. Песок больше не кружился в пустоте — он ложился под мои ноги, обретая твердость и жар.       Я почувствовал, как мои легкие, еще секунду назад разрывавшиеся от вакуума Анимуса, наполняются раскаленным воздухом пустыни. В этом воздухе не было озона. В нем была смерть.       Ту-дум.       Последний удар сердца Элиаса Торна затих, поглощенный первым вздохом того, кем я стал.       Я открыл глаза.       Надо мной не было потолка серверной. Не было бронестекла капсулы.       Надо мной было бездонное, выцветшее от зноя небо Египта.       И я знал, что сейчас я услышу крик. Не свой.       Я услышал, как где-то совсем рядом, в этой густой, пахнущей благовониями темноте храма, в которую я только что провалился, раздается плач ребенка. И этот звук разрезал мою душу глубже, чем любая нейро-игла.       Синхронизация завершилась. Элиас Торн умер.       Да здравствует Байек из Сивы.       Я попытался пошевелить руками, но они были связаны. Грубая веревка впивалась в запястья, и эта боль была такой реальной, такой осязаемой, что Берлин окончательно превратился в бледный, нелепый сон.       Я был здесь. В 49-м году до нашей эры. И я знал, что сейчас прольется кровь.       Моя кровь. Его кровь. Наша кровь. Я думал, что багровая пустота — это предел. Я ошибался. Пустота была лишь прихожей, милосердной заминкой перед тем, как архитектура моего разума начнет трещать под весом двух несовместимых вечностей.       Боль пришла не снаружи. Она родилась в самом центре моего серого вещества, там, где нейро-игла Анимуса впрыснула в мои синапсы чужую жизнь. Это не была просто мигрень. Это было ощущение, будто в мой череп, рассчитанный на одну скромную человеческую личность, пытаются забить два раскаленных стальных лома одновременно. Мои зубы заныли так, словно их корни превратились в оголенные провода под напряжением. Я чувствовал, как мои глазные яблоки вибрируют в глазницах, пытаясь сфокусироваться на том, что видеть человеческому глазу не положено.       Перед моим внутренним взором, в этой вывернутой наизнанку реальности, возникла она.       Двойная спираль.       Это не была картинка из учебника биологии. Это были две колоссальные, живые цепи, выкованные из чистого света и первобытной ярости. Они висели в бесконечности, пульсируя в такт моему разрывающемуся сердцу.       Первая нить была ослепительно-золотой. Но это не было золото ювелирных лавок. Это был холодный, высокомерный свет умирающей звезды, тяжелый и плотный, как расплавленный свинец. Она гудела на такой низкой частоте, что мои внутренности превращались в желе. В каждом ее изгибе я видел отблески чего-то нечеловеческого — расчетливое величие Ису, ледяную мудрость Кассандры, которая несла этот свет сквозь столетия, словно проклятие. Эта нить не просто светилась — она приказывала. Она пахла озоном и вечностью, и от этого запаха мне хотелось содрать с себя кожу.       Вторая нить была другой. Она была цвета запекшейся, старой крови, пролитой на раскаленный песок. Темно-бордовая, почти черная в своих провалах, она вибрировала от сдерживаемого крика. Это была нить Байека. В ней не было божественного спокойствия — только сырая, кровоточащая человечность, жажда мести и запах нильского ила. Она была горячей. Настолько горячей, что я чувствовал, как в моем реальном, лежащем в капсуле теле закипает кровь.       И они начали сплетаться.       Это не было гармоничное слияние. Это была автокатастрофа на молекулярном уровне. Золото и кровь сталкивались, высекая искры цифрового шума, которые впивались в мои мысли, как раскаленные иглы. Система Анимуса, мой верный и бездушный «Хронос», захлебывалась. Я слышал, как его голос — обычно такой ровный и стерильный — начинает распадаться на рваные, искаженные гармоники.       — Об-б-бнаружена... аномалия... — Голос ИИ теперь напоминал скрежет металла по стеклу.       — Субъект один... Касс-с-сандра... Субъект два... Бай-й-йек... Конфликт... лок-к-кализации... Слияние... не-не-неизбежно...       Каждое слово ИИ отдавалось в моем мозгу электрическим разрядом. Я чувствовал себя мостом, через который пытаются прогнать два встречных поезда. Мои нейроны вспыхивали и гасли, не в силах обработать этот поток.       Золотая нить обвивала багровую, пытаясь подчинить ее своей логике, а багровая в ответ впрыскивала в золото свою невыносимую боль. Я видел вспышки: обрывки воспоминаний, которые не принадлежали мне, сталкивались в лоб. Острый спартанский ксифос, вонзающийся в щит, и скрытый клинок, вскрывающий горло в тенях храма. Холодный ветер с гор Кефалонии и удушающий зной Сивы.       Мое «Я» — Элиас Торн, парень из Берлина, любитель паршивого кофе и сложных кодов — начало растворяться в этом сияющем хаосе. Я чувствовал, как мои личные воспоминания вымываются, заменяясь этими двумя титаническими потоками. Кто я? Тот, кто ждал четыреста лет? Или тот, кто потерял сына вчера?       Мигрень достигла апогея. Мне казалось, что мой череп сейчас просто лопнет, разбрызгивая искры Ису по стенам серверной. Я чувствовал вкус меди на языке — такой сильный, что он перекрывал всё остальное. Это был вкус моей собственной перегруженной нервной системы.       — С-с-синхронизация... критическая... — ИИ зашелся в цифровом кашле.       — Поток... один... накладывается... на поток... два... Узел... завязан...       В этот момент две спирали совершили финальный виток, сжимаясь в одну пульсирующую точку прямо у меня между глаз. Золото и кровь смешались, образуя нечто третье — тяжелое, сияющее и бесконечно опасное.       Я почувствовал, как по моему позвоночнику пробежала волна холода, сменившаяся испепеляющим жаром. Мозг сдался. Он перестал сопротивляться вторжению и просто распахнул все двери.       Звук тиннитуса в ушах сменился низким, утробным гулом, который постепенно превращался в шепот. Тысячи голосов заговорили одновременно, но среди них я отчетливо слышал два. Один — спокойный, как океан перед бурей. Другой — хриплый от песка и слез.       Они больше не были нитями ДНК. Они стали тенями, стоящими за моей спиной.       Я почувствовал, как мои руки — те самые, что только что были прозрачными пикселями — обретают вес. Но это был не мой вес. Я чувствовал мозоли от рукояти меча. Я чувствовал холодный металл кольца на пальце.       Визуализация ДНК начала распадаться, превращаясь в золотую пыль, которая оседала на невидимых стенах моего нового мира. Багровая пустота Анимуса всасывалась в эту точку сингулярности, обнажая нечто иное.       Я больше не был в Берлине. Я больше не был в «Белой комнате».       Я был в месте, где время течет вспять, а боги дышат тебе в затылок.       Боль начала отступать, оставляя после себя странную, пугающую ясность. Я видел каждую песчинку, каждую трещинку на камне, который еще не успел материализоваться. Мой разум, перегруженный и сломленный, наконец-то принял новую форму.       Я был Элиасом. Я был Байеком. И где-то в самой глубине, в золотом ядре моего нового сознания, я был Ею.       — Загрузка... завершена... — прошептал ИИ, и его голос окончательно растворился в шуме ветра.       Ветра, который пах солью Средиземного моря и раскаленным камнем пустыни.       Я сделал вдох. Первый настоящий вдох в этой новой реальности. И вместе с воздухом я почувствовал, как в меня входит их общая ярость.       Мир вокруг начал обретать плотность. Тьма храма Амона больше не была цифровой — она была живой, тяжелой и липкой. Я чувствовал, как веревки на моих запястьях натягиваются, врезаясь в кожу.       Слияние произошло. Узел был завязан. И теперь пути назад не было — только вперед, вглубь этой кровавой золотой памяти, где ответы стоили дороже, чем жизнь.              Я открыл глаза. И в этот раз я увидел не код. Я увидел маску. Золотую маску, которая смотрела на меня из темноты, и в ее пустых глазницах отражалась моя собственная гибель. Последний отголосок Берлина — надрывный, захлебывающийся вой полицейской сирены — растянулся в бесконечность, превращаясь в тонкую, вибрирующую нить. А затем нить лопнула. Звук не исчез, он трансформировался. Высокий электронный визг плавно, почти ласково перетек в низкий, утробный гул. Это был не шум города. Это был голос самой земли, стон ветра, запутавшегося в бесконечных дюнах, поющих свою заупокойную песнь.       Я попытался вдохнуть, ожидая почувствовать стерильный, колючий холод кислородной смеси Анимуса, но легкие внезапно обожгло чем-то густым и тяжелым. Запах озона, паленой изоляции и антисептика испарился, словно его никогда и не было. Вместо него в ноздри ударил резкий, одурманивающий коктейль, от которого закружилась голова: приторно-сладкий аромат мирры, едкий дым можжевельника, кислый запах застарелого человеческого пота и... пыль. Бесконечная, сухая пыль тысячелетий, осевшая на камнях, которые помнили еще первых богов.       Я открыл глаза.       Мир не вернулся сразу. Сначала была тьма — не та цифровая пустота, в которой я только что висел, а плотная, осязаемая темнота физического пространства. Она давила на глазные яблоки, она имела вкус — горький, как желчь, и сухой, как пепел.       Я моргнул. Зрение возвращалось рывками, словно кто-то медленно выкручивал яркость на старом мониторе. Но это был не монитор.       Я лежал на чем-то твердом и невыносимо холодном. Это был не эргономичный полимер капсулы. Это был камень. Грубо обтесанный, покрытый выбоинами и слоем мелкого песка, который впивался в кожу. Кожу?       Я попытался пошевелить рукой, и в ту же секунду реальность обрушилась на меня со всей своей беспощадной массой.       Это было не мое тело.       Вместо привычной легкости и худобы аналитика, я ощутил чудовищную, непривычную тяжесть. Мои плечи стали шире, грудная клетка — массивнее, словно я внезапно надел на себя живой доспех из литых мышц. Но этот доспех был скован.       Я дернулся, и запястья обожгло острой, пульсирующей болью. Грубая, волокнистая веревка, пахнущая дегтем и сыромятной кожей, впилась в плоть, перекрывая кровоток. Я чувствовал каждый ворс этого каната, каждую зазубрину, которая вгрызалась в кожу при малейшем движении. Мои руки были заломлены за спину, и это положение вызывало тупую, ноющую боль в суставах — боль, которая была слишком реальной, чтобы быть просто кодом.       Я больше не был Элиасом Торном. Элиас Торн не обладал такой плотностью. У Элиаса Торна не было этих мозолей на ладонях — жестких, как рог, набитых годами тренировок с мечом и копьем. У Элиаса Торна не было этого шрама на предплечье, который сейчас зудел от холода каменного пола.       Я был им. Байеком.       Дезориентация, еще секунду назад кружившая голову, мгновенно испарилась, вытесненная чистым, диким, первобытным ужасом. Это не был страх перед Абстерго или пулями. Это был страх загнанного зверя, который очнулся в яме и услышал над собой дыхание охотников.       Я чувствовал, как мое — его — сердце бьется о ребра, словно пойманная птица. Ту-дум. Ту-дум. Мощные, размеренные удары, которые разгоняли по жилам не просто кровь, а раскаленный адреналин. Я чувствовал жар, исходящий от собственного тела, контрастирующий с ледяным спокойствием окружающего камня.       Где-то в глубине моего сознания еще мерцал Берлин. Я помнил Марту, помнил взрыв, помнил, как игла входила в мой затылок. Но эти воспоминания казались теперь бледными тенями, снами, которые видишь в лихорадке. Реальностью был этот камень под щекой. Реальностью была эта веревка. Реальностью был этот запах смерти и древности.       Я приподнял голову. Движение отозвалось вспышкой боли в затылке — фантомный след от удара тупым предметом, полученного Байеком до того, как я «заселил» его разум.       Перед глазами поплыли пятна. В тусклом, дрожащем свете факелов, который пробивался откуда-то сверху, я увидел стены. Они были покрыты иероглифами — глубокими, высеченными в граните знаками, которые казались живыми в пляшущих тенях. Анубис с головой шакала, Тот с клювом ибиса... Они смотрели на меня со стен этого подземелья, и в их каменных глазах не было милосердия.       Я находился в Храме Амона. В самом сердце Сивы. В месте, которое должно было быть моим домом, но стало моей тюрьмой.       Тишина вокруг была неестественной. Она не была пустой — она была наполнена звуками, которые я только сейчас начал различать. Далекое, ритмичное шарканье сандалий по камню. Глухое эхо голосов, доносящееся из соседнего зала. И самое страшное — звук дыхания. Тяжелого, размеренного дыхания нескольких человек, стоящих совсем рядом, в тени, куда не дотягивался свет факелов.       Я попытался сглотнуть, но горло было забито сухой пылью. Язык казался куском наждачной бумаги.       В этот момент я понял, что «Эффект просачивания» — это не просто термин из учебников Абстерго. Это катастрофа. Я не просто видел его память. Я был его болью. Я чувствовал его ярость — холодную, черную, бездонную, как колодец, — которая начала подниматься из глубин этого нового, мощного тела, затапливая мой собственный разум.       Я — меджай. Хранитель. Защитник.       И я связан, как жертвенное животное, в собственном храме.       Ужас пленника начал трансформироваться. Страх Элиаса Торна, привыкшего решать проблемы за клавиатурой, столкнулся с яростью Байека из Сивы, привыкшего решать проблемы сталью.       Это столкновение высекло искру, которая обожгла мои мысли.       Я перестал бороться с веревками. Я замер, прислушиваясь к вибрациям пола. Камень передавал мне информацию: их пятеро. Они близко. Они ждут.       Запах благовоний стал невыносимо сильным, почти тошнотворным. К нему примешался новый аромат — запах дорогого вина и чистого льна. Запах власти, которая не знает границ.       Тень впереди шевельнулась. Тяжелая кованая дверь, которую я раньше не замечал, со скрипом начала открываться, впуская в подземелье полосу яркого, болезненного света.       Я зажмурился, и в этот миг в моей голове прозвучал последний, затухающий голос ИИ Анимуса, похожий на шепот призрака:

«Синхронизация... стабильна... Удачи... Байек...»

      Я открыл глаза снова. Свет больше не слепил. Он подсвечивал пылинки, танцующие в воздухе, и фигуры тех, кто вошел.       Они были в масках.       И в ту секунду, когда первый из них шагнул в круг света, я понял: Берлин был раем.       Настоящий ад начался только сейчас. И у этого ада был запах — запах тысячелетий, пропитанных кровью невинных. Тьма не была пустой. Она была тяжелой, как гранитная плита, и пахла застоявшимся временем. Первое, что я ощутил, — это холод. Он не просто касался кожи, он вгрызался в кости, просачиваясь сквозь поры. Я лежал на животе, и щека чувствовала каждую неровность, каждую щербинку на каменном полу. Это был не гладкий бетон Берлина и не стерильный пластик Анимуса. Это был древний, выщербленный веками известняк, покрытый тонким слоем ледяной пыли.       Я попытался вдохнуть, и легкие отозвались резким, сухим протестом. Воздух был густым от запаха старой копоти, прогорклого масла и чего-то еще — сладковатого, тошнотворного аромата мирры, который обычно сопровождает смерть.       Затылок взорвался ослепительной, пульсирующей болью. Казалось, кто-то вогнал раскаленный бронзовый клин прямо в основание черепа. Удар был профессиональным — коротким, тяжелым, рассчитанным на то, чтобы выключить сознание, но оставить мозг целым. Но вместе с этой реальной, осязаемой болью Байека, я чувствовал нечто иное.       Мое левое плечо. Там, где в 2026-м году пуля оперативника «Сигмы» разорвала плоть, сейчас полыхал призрачный пожар. Это была фантомная агония, эхо из реальности, которую я покинул. Она пульсировала в такт ударам сердца, смешиваясь с болью в затылке, создавая жуткий резонанс. Мое тело в капсуле умирало от кровопотери, и Анимус, этот проклятый «Хронос», транслировал этот сигнал прямо в мой новый разум.       Я медленно, преодолевая тошноту, приоткрыл глаза.       Мир вокруг был соткан из глубоких, непроницаемых теней. Лишь тонкие, болезненно-желтые полоски света пробивались сквозь узкие щели в массивной каменной кладке где-то высоко надо мной. Факелы. Они горели где-то в главном зале, и их неровный, пляшущий свет превращал колонны в гигантские, замершие фигуры богов.       Я попытался пошевелиться, и тут же осознал весь масштаб катастрофы.       Мои руки были заломлены за спину и стянуты так туго, что пальцы давно онемели. Грубая веревка из папируса вгрызалась в запястья, и при каждом движении я чувствовал, как ее волокна раздирают кожу. Но хуже всего были колени. Я не просто лежал — я был брошен в позу, которая подчеркивала мою полную, абсолютную беспомощность.

      Твою мать... — мысль пронеслась в голове, тяжелая и неповоротливая, как свинцовый шар.

      — Я чувствую каждый камень под его коленями. Каждую песчинку, впивающуюся в кожу. Синхронизация сто процентов. Слишком глубоко. Я застрял.

      Это было не просто погружение. Это было слияние. Я больше не видел интерфейс Анимуса на периферии зрения. Не было никаких шкал здоровья, никаких подсказок системы. Только холодный пол, запах благовоний и пульсирующая кровь в ушах. Ловушка захлопнулась не только для Байека, но и для меня. Если он умрет здесь, в этом подземелье, мой разум просто не найдет дороги назад. Он сгорит в этой багровой симуляции, превратившись в цифровой пепел.       Я заставил себя замереть. Дыхание Байека — тяжелое, хриплое — постепенно выравнивалось. Я чувствовал мощь этого тела, его скрытую ярость, которая копилась в мышцах, как электричество перед грозой. Но сейчас эта мощь была бесполезна. Мы были связаны, избиты и брошены в темноту собственного храма.       Храм Амона. Место, где Байек должен был быть хозяином, превратилось в его склеп. Я чувствовал его стыд — жгучий, горький, как желчь. Стыд меджая, который не смог защитить святыню. И этот стыд был моим.       Тишина подземелья внезапно вздрогнула.       Это был не звук, а вибрация. Глухой, ритмичный стук сандалий по камню где-то за массивной дверью. Шарканье нескольких пар ног. И шепот. Тихий, змеиный шелест голосов, который отражался от сводов, искажаясь и превращаясь в неразборчивое бормотание.       Я приподнял голову, превозмогая головокружение. Впереди, в конце длинного коридора, окутанного мраком, медленно начала открываться дверь. Тяжелый гранитный блок скрежетал по пазам, и этот звук отозвался в моих зубах, как скрежет металла по стеклу.       В образовавшуюся щель хлынул свет. Он был слишком ярким, слишком агрессивным. Он подсветил пыль, танцующую в воздухе, и выхватил из темноты длинные, уродливые тени тех, кто входил.       Их было пятеро. Они двигались медленно, уверенно, с той грацией хищников, которые знают, что добыча никуда не денется. На их лицах не было человеческих черт. Только золото.       Холодное, мертвое золото масок, отражающее свет факелов.       Один из них, идущий впереди, держал в руке нечто, что заставило мое — наше — сердце пропустить удар. Небольшая сфера, тускло мерцающая изнутри странным, неземным светом.       Я почувствовал, как Байек внутри меня напрягся, как его мышцы превратились в стальные тросы. Ярость, до этого тлевшая на дне сознания, вспыхнула ослепительным пожаром. Но вместе с ней пришел и ледяной, парализующий ужас.       Потому что за спинами людей в масках стражники тащили кого-то еще. Маленькую фигуру, которая отчаянно пыталась вырваться, чьи босые ноги безвольно волочились по холодному камню.       — Папа! — сорванный, полный слез крик ребенка разрезал тишину храма, как удар кнута.       Мир вокруг меня качнулся. Фантомная боль в плече исчезла, вытесненная такой чудовищной, такой первобытной агонией в груди, что я едва не потерял сознание снова. Хему.       В этот миг я понял, что всё, что было до этого — Берлин, Абстерго, Анимус — не имело значения. Настоящий кошмар только начинался. И я был заперт в первом ряду этого театра боли, не в силах закрыть глаза или отвернуться.       Человек в маске Цапли остановился прямо надо мной. Я видел его сандалии, испачканные дорожной пылью, всего в нескольких сантиметрах от своего лица. Он медленно наклонился, и золотая маска, лишенная эмоций, заслонила собой свет.       — Просыпайся, меджай, — прошипел он, и его голос был подобен шелесту песка на могильной плите.       — У нас мало времени, а боги не любят ждать.              Я попытался что-то сказать, но из горла вырвался лишь сдавленный хрип.       Ловушка не просто захлопнулась. Она начала сжиматься, ломая ребра. И я знал, что следующая минута навсегда изменит историю. Или закончит мою.