Лунный заяц и Правительница Смерти

Снежная встречала весну так, как умела только она: колючим ветром с ледяной крупой и низкими сизыми облаками, которые нависали над шпилями дворца точно тяжелая бархатная мантия. Но сегодня даже суровые жители столицы позволили себе маленькую слабость — на окнах домов висели вышитые рушники, а в воздухе пахло сдобой и запеченным мясом. Арлекино, известная в этом мире как Перуэр, Четвертая Предвестница, шла по улочке уверенно и бесшумно. Её высокие сапоги с металлическими набойками оставляли в рыхлом снегу глубокие, четкие следы. Она была одета в строгий черный плащ с алыми подпалинами на рукавах, напоминающими кровь или лепестки. Никакой праздничной суеты в её облике — только жесткий воротник, собранные на затылке белые волосы и внимательный взгляд из-под полуопущенных век. Она выглядела взрослой, опасной, как заточенный клинок, который случайно приодели в человеческое платье. В отличие от неё, Коломбина словно пришла из другой, более доброй сказки. Богиня Луны, Третья Предвестница, прыгала по сугробам следом за Арлекино, напевая под нос что-то тягучее и высокое — старую крестьянскую мелодию о солнце и разбитых яйцах. Сегодня она была очаровательно нелепа. Поверх мехового пальто до пят у неё была надета огромная шапка цвета топленого молока, украшенная вязаными ушками и пушистыми помпонами, из которых торчали длинные заячьи уши — серые, с розовой набивкой внутри. На поясе болтались ваюшки — специальные пасхальные кисточки, расшитые бисером, с фигурками кроликов. При каждом движении Коломбины они мелодично позвякивали, создавая аккомпанемент её пению. Она была мила. Как котенок, которого случайно выпустили на мороз, но он всё равно счастлив. И именно это обстоятельство начинало потихоньку раздражать Арлекино. — Мы зашли в четырнадцатый дом, — сухо заметила Предвестница Смерти, когда они вышли от очередного хлебосольного торговца, который отдал Коломбине полкорзины куличей. — И ты ни разу не поздоровалась как положено. — Здоровалась! — Коломбина склонила голову набок, и заячьи уши на её шапке смешно завалились в сторону. — Я вежливая. — Ты сказала: «Дайте что-нибудь на Пасху, пожалуйста». Это не приветствие. Это просьба милостыни. — Но они же дали, — искренне удивилась Богиня Луны, жуя засахаренную клюкву. — Значит, работает. Арлекино закрыла глаза, делая глубокий вдох. Ей хотелось напомнить Коломбине, что они Предвестницы Фатуи, а не бродячие музыканты. Но в этот момент Богиня Луны вдруг подскочила к ней, ткнула холодным носом в плечо и пропела: — Перуэр, а почему у тебя лицо как у похоронного агента на корпоративе? Это же праздник! Христос… — она запнулась, нахмурила идеальные брови, пошевелила губами. — Христос… там что-то с воском? — Воскрес, — терпеливо, с металлом в голосе, поправила Арлекино. — Точно! — Коломбина тут же потеряла интерес к теме и поскакала дальше, размахивая корзиной и снова затягивая песню: «Весна-красна, на чём пришла, на сохе-бороне, на овсяном снопе…» Арлекино покачала головой и решила, что проще собрать пожертвования самой, чем перевоспитывать лунную богиню. Они разошлись по разным сторонам улицы: жесткая, собранная Перуэр — стучаться в дома с достоинством королевы, и беззаботная Коломбина — клянчить сладости с обворожительной улыбкой. Через час, когда сумерки начали смешивать небо с пеплом заката, Арлекино нашла подругу у покосившегося забора. Корзина Коломбины была полна до краев: там лежали крашеные яйца, баранки, кусок домашней ветчины и даже крошечный фарфоровый зайчик. — Я закончила, — сказала Арлекино. — Восемь домов. Везде поздравила правильно. — А я пятнадцать! — гордо выпалила Коломбина. — И никто не обиделся! — Потому что ты похожа на бродячего пса, которого жалко. Пойдем. Остался последний. Старуха Катерина в конце переулка. Они подошли к низкому дому с резными наличниками. На крыльце, грея руки в платке, сидела древняя старуха. Арлекино уже взялась за дверную скобу, как вдруг Коломбина просочилась вперед, подбежала к старухе, склонилась, отчего её заячьи уши забавно уперлись в шапку, и звонко, радостно выпалила: — Здравствуйте! Дайте что-нибудь на Пасху, пожалуйста! Старуха, ничего не понимая, но тронутая искренностью, потянулась за пирожком. Арлекино застыла на ступеньке. Ветер трепал полы её черного плаща. Снежинка упала на ресницы, но она не моргнула. Она смотрела на Коломбину — на дурацкую шапку, на ваюшки с кроликами, на её совершенно счастливое лицо, которое даже не осознавало, что только что попросило милостыню у подданной Её Величества, пока сама Её Величество возможно смотрит на них с небес сквозь сосульки. И Арлекино не смогла сдержать улыбки. Это была короткая, едва заметная усмешка, которая тронула уголок её бледных губ — жестче, чем любой приказ, но в ней проступило что-то почти теплое. Она подошла к старухе, положила руку на плечо Коломбины (та вздрогнула от холода пальцев Перуэр) и сказала, не повышая голоса, но с той спокойной, пугающей властностью, от которой даже трещины на бревнах переставали расти: — Простите. Моя спутница нездорова. — Арлекино повернулась к Богине Луны, и в её янтарных глазах застыл лед, смешанный с усталостью. — Коломбина. Что говорят в этот день? Та захлопала ресницами, похожими на лунные лепестки. — А? — она перевела взгляд с лица Арлекино на пирожок в руке старухи, потом обратно. — Ах да! — И вдруг, совершенно серьезно, так что заячьи уши на её шапке задрались вверх от резкого движения головы, она торжественно произнесла: — Христос воскрес! — Воистину воскрес, — выдохнула старуха, крестясь, и отдала пирожок. — Воистину, — эхом добавила Арлекино. И, уводя Коломбину за локоть в сторону дворца, тихо, так, чтобы та не услышала, прошептала в воротник плаща: — Лунная ты моя… божественная дурочка. Коломбина же, ничего не заметив, уже снова напевала, болтая ваюшками с зайчиками, а в её корзине мирно лежал еще один пирожок — добытый самым неправильным, но самым искренним способом на свете.